На крыше

      Автор: FieryQueen       — Нет! Том, пожалуйста!       Говорят, в современный религии нет души. Священники купаются в роскоши и разврате и не думают о Боге. И если в храме божьем нет Бога, то и самого Бога тоже нет.       Джинни считала такой подход близоруким. Даже если бы Бога не существовало, — а она была уверена, что это не так, — то идея о нём, о воздаянии за деяния, о любви к ближнему, о милосердии — это была правильная идея. Люди же способны извратить всё, с чем бы не соприкоснулись, и саму суть долга, чести, благодарности и любви вывернуть наизнанку. Джинни считала, что вера должна быть отделена от дорогих машин и сексуальных деприваций её неискренних последователей, от всего слишком человеческого в них и сконцентрирована на другом. На главном. Возможно, такое рассуждение являлось гностицизмом, что на языке некоторых истово верующих звучало как ругательство.       Что ж, Джинни не претендовала на звание истовой христианки или твердое знание устройства мироздания. Она была лишь уверена в том, что не дотягивает до собственных высоких идеалов. В отличие от Тома.       Том был… истинным верующим. По крайней мере свято блюдущим догматы, соблюдающим посты, возносящим молитвы и утопающим в аскетизме.       Когда они познакомились, Джинни казалось, что жизнь закончена. Потеря близкого человека по её, как она считала, вине невыносимой болью отразилась в ее душе, наложилась на внутренние максималистские терзания, и жизнь стала похожа на бесконечную череду депрессии и пьяного угара, случайных знакомых и ночных бдений — дорогу, стремительно несущуюся под откос, полную раскаяния и отверженности. Казалось, волосок отделяет ее от окончательного угасания. И вот там-то, на самом дне, в одиночестве и самоуничижении, куда не могли достучаться ни знакомые, ни друзья, ни родные, Джинни и отыскал Том. И выдернул из тьмы.       С мягкими вкрадчивым голосом Тома с тихими богословскими разговорами, взглядом, полным понимания, пришло смирение, пришли покой и умиротворение, освобождение.       Его объятия стали её спасением, миром и приютом. Его голос — путеводной нитью в темноте.       Она сама не поняла, как отдала весь контроль за свою жизнь в руки теперь уже мужа. Не осознавала, что стены её дома давно стали тюрьмой, пока не встретила его. Парня с самыми ласковыми глазами на свете, с неуверенной улыбкой, но решительным характером.       Гарри был их сосед по лестничной клетке. С Томом они чуть было не стали приятелями, пока довольно скоро не выяснилось, что на мир они смотрели под совершенно разными углами. Гарри был распахнут навстречу окружающим. Том выстраивал между ними с Джинни и остальными каменную непроходимую стену. Мирок для своих. Следил за каждым её движением, рьяно охранял от соблазнов. Джинни старалась быть примерной женой, достойной его заботы поддержки и любви. Но сердце её давно хотело на волю.       Она не оправдывала себя. Её поступок всячески заслуживал порицания.       — Не смей Том слышишь! Ты монстр! — соленая дорожка слез скатывается по щеке и попадает на язык. Джинни передергивает от омерзения. К себе. К нему. К миру, который устроен таким скотским способом.       — Что ты говоришь? Ты предала меня, а я монстр? И где тут справедливость?       Жалела ли она? Как можно жалеть о минутах чистого счастья, дистиллированной радости. О счастье, которое не разбирает, причиняет ли кому-то боль.       — Ты слышишь меня? Так что, Гарри, на сколько ты любишь ее? Нашу Джин? — холодное дуло пистолета теплеет от ее кожи. Рука Тома, сжимающая рукоять, тверда как никогда.       — Не тронь её, — глухой отдаленный голос доносится до Джинни из трубки. Она поднимает глаза и видит на крыше противоположного здания маленькую, едва различимую мужскую фигуру.       Ей кажется, что в неукоснительных следованиях догматам без любви в сердце не больше веры, чем в дорогих автомобилях или словах телепроповедника, а добро надо делать только из любви к ближнему, а не из страха перед Всевышним.       И она теперь сомневаться в том, что у Тома вообще есть любовь к чему бы то ни было в этой жизни. В том числе и к ней. И все его благообразие — не более чем ширма, скрывающаяся, в лучшем случае, пустоту в его душе.       — Нет, прошу тебя, Том. Не делай этого! — опять прорыдала она. Том лишь сильнее прижал её одной рукой к себе. Второй — с щелчком возвел курок у ее виска.       Если любишь — отпусти. Казалось бы в этой фразе не было смысла. Кино и литература транслируют, как правило, прямо противоположный постулат: за любовь нужно бороться. Предмет твоей любви может быть счастлив только с тобой и никак иначе. Если вы не соединены узами любви, то ваша жизнь закончена. И неважно, сколько людей вокруг вы сделаете несчастными своими отношениями, сколько судеб по пути разрушите, главное — вы вместе.       И вот что это, как не высшее проявление эгоизма? И может ли настоящая любовь — чувство направленное изнутри, из самого сердца, быть эгоистичным?       — Разве грех не заслуживает справедливой кары? Разве обманутый муж не заслуживает быть отомщенным? — спрашивает Том тоном, как если бы судья зачитывал приговор.       Страсть, одержимость, чувство Собственничества… но любовь? Джинни морщится. Теперь это все не имеет значения. Не надо было ей идти на поводу у собственных желаний и опрометчивых обещаний Гарри, что теперь точно все будет хорошо.       — Разве ты Господь Бог, чтобы решать, кому жить, а кому — умереть?       Если любишь, но твой возлюбленный охладел, или не может пойти на страдания собственных близких от неподходящего союза или, если для того, чтобы быть вместе, ему приходится идти на чрезмерные жертвы — то отпусти. Прояви прекраснодушие и докажи свою любовь на практике.       — Сможешь ли ты умереть за свою любовь, Гарри? — говорит Том в трубку телефона, плечом прижатой к уху. Я считаю до трех и ты шагаешь вперёд. Иначе — я выстрелю. И она умрет.       Впрочем, не ей учить кого-либо жить. Она совершила так много ошибок. Это ей надо было стоять сейчас на той крыше. Ей, не Гарри.       А небоскреб такой высокий. С его крыши до асфальта приблизительно так же далеко, как и до неба. До Бога. Нет, до Бога все же дальше. До Бога всегда слишком далеко.       И Гарри — там, на этой самой крыше. С телефоном, прижатым к уху и с единственным выбором — прыгнуть и сохранить ей жизнь или уйти и дать ей умереть.       Ах, если бы только извернуться, ударить Тома побольнее и выбить у него из рук телефон и пистолет. Всего один шаг и…       Закатное солнце разбивается об острый срез крыши, слепит глаза и окунает окружающий мир в дрожащую золотую дымку.       — Не-е-т! — крик разлетается далеко над замершим городом и теряется в автомобильном потоке, вспугнув напоследок стайку голубей, что с недовольным воркованием устремляются к небесам.