...

На меня смотрят сотни глаз, когда я иду вперед. Тронутая заморозками трава хрустит под ногами, промерзлая земля не приминается. Скоро зима. Поправляю воротник свитера — холодно, блин — и свечу фонариком в одно из лиц. Мне показалось, что человек улыбнулся. Я двигаюсь неторопливо, обхожу свои владения без особого интереса, все так же преследуемый толпой безучастных взглядов. Ладно, соврал — далеко не всем тут на меня насрать. Кто-то смотрит на меня с улыбкой, кто-то с вызовом, кто-то — с немым вопросом. От последних взглядов всегда бегут мурашки по спине — я тоже молчу, не зная ответа. Будто снова оказался на экзамене в техникуме. На таких я стараюсь не смотреть. Откуда мне знать, почему они умерли? Хорошо, я опять наврал. Немного. Я знаю, почему они умерли. Рак, авария, пневмония. Я не знаю, почему они умерли, окей? Именно этот вопрос задают их портреты, когда я прохожу мимо и освещаю их фонариком. Пока ищу сколы на плитах или поправляю ленты на крестах, их глаза меня пытливо изучают. Все с теми же улыбками, поджатыми губами, нахмуренными бровями. Чувствую себя на сцене. Словно рассказал бородатый анекдот и оцениваю реакцию. Ага, мои шутки не всем приходятся по вкусу. Жую жвачку, уже без вкуса. Мертвецы радуются, что я не открываю рот на холоде и не задалбываю их вопросами а-ля: "Как жизнь?". Свечу фонариком в каркающую над головой ворону, даже с ней беседовать на морозе неохота. Пока хожу, мысленно намечаю план работы на завтра: какую оградку поправить, где подколотить крест. Как всегда забью на то, чтобы сделать это при свете дня, и начну дергать памятники только с наступлением ночи. По-другому я не работаю. Может, поэтому на меня смотрят с презрением местные. Слышу шорох, но в его направлении не свечу. А вот и ты. Прохожу мимо и даже начинаю свистеть, с максимально непринужденным видом. Скоро Новый год, вот я и свищу мотивчик "Ласт Кристмас", пока ты шкеришься за тем огроменным памятником местному вышибале из девяностых. "Бат зэ вэри нэкст дэй ю гейв ит эвэй" — слышу, как ты двигаешься мне за спину. Я давно выучил твой маршрут и сегодня наконец-таки с тобой пересекусь. Меняю курс, сворачиваю направо — где совсем недавно была ты — и продолжаю: "зыс йиар ту сэйв ми фром тирс, ал гив ит ту самуан спэшл". Свечу под ноги: следы есть не на земле, но на крупицах снега. У тебя какие-то внушительные говнодавы. Насвистываю мелодию дальше, а ты продолжаешь от меня убегать, как в дурацком дешевом хорроре. Мы петляем туда-сюда, вдоль металлических оградок и безымянных кочек, пока я не решаю выключить фонарик. Свистеть тоже перестаю. Я знаю это кладбище как свои пять пальцев — в темноте поймаю тебя на раз-два. Иду уверенно мимо мрамора, миную граниты, обхожу песчаники и известняки. Черт. Судя по тому, как долго я не могу дойти до тебя, ты тоже неплохо знаешь местность. И обладаешь кошачьим зрением. Уже чуть ли не бегу в попытке тебя настигнуть — слышу твои побрякушки где-то совсем рядом. Ты удираешь и мне любопытно, чувствуешь ли ты тот же азарт, что и я? Или боишься? Ветер шумит где-то далеко, будто бы не желая принимать участие в нашей игре в кошки-мышки. Тихо. Ровно до того момента, пока я вдруг не слышу твой вскрик. Короткий, но высокий. Понимаешь, о чем я? Я догадываюсь, откуда он донесся. Со стороны, где я недавно вырыл могилу. Еще до того, как я дойду до места, меня начинает распирать глупый смех. Я хихикаю и стучу фонариком об ладонь — снова барахлит — чтобы посветить в лицо тебе, дурочке. Угодила в капкан, который я поставил не для тебя. Свечу фонарем в яму и — к своему прискорбию — вскрикиваю сам. Ладно, что уж, я взвизгиваю от неожиданности. На меня смотрят огромные черные глаза на лице белом, как простыня. Ты щуришься и закрываешь лицо рукой, а я продолжаю светить в него и пытаюсь тебя рассмотреть. — Ну и рожа! — заявляю громко. В восхищении, которого не разобрать из-за слова "рожа". Ты лежишь на земле и просишь убрать фонарик. Ставлю его так, чтобы он светил тебе в ноги. Ты медленно поднимаешься с холодной земли и опираешься на стенку ямы. Для тебя это стенка, но я зову это бортом. Ты подгибаешь правую ногу. Рукой держишься за бедро. Видимо, ударилась. Смотришь на меня вопросительно, выжидающе, пытаешься прочесть мои мысли. А я — вдупляю в твое лицо и понимаю: поймай я тебя не здесь, а у какой-нибудь другой могилы да посвети в лицо фонарем там — на месте бы словил сердечный приступ. — Я за лопатой! — хлопаю себя по бедрам и ухожу. Слышу позади твое напуганное "Эй! Погодите! Пожалуйста!", останавливаюсь. С упоением вслушиваюсь в твои отчаянные крики, смешно. Возвращаюсь, но не сразу. Говорю, что не нашел инструмент. Ты тянешь наверх свои руки, но даже за краешек могилы уцепиться не в состоянии — высоко. Как кукла, пытающаяся выбраться из коробки; как глупый жучок; как ребенок, пытающийся дотянуться до отцовского плеча. Как... Ладно, я перестану перебирать в голове сравнения, пока ты тут не закоченела. Делать нечего — нагибаюсь, хватаю тебя за запястья и тяну наверх. Запястья тонкие, да и ты сама не особо тяжелая, как бы я случайно не оторвал тебе руки и не сломал хрупкие ребра о стенку могилы. Ты действительно как жучок, к которому я ни с того, ни с сего решил проявить милосердие. Пока тяну тебя наверх, думаю, как было бы забавно наблюдать за твоими потугами выбраться, за твоими жалкими просьбами помочь. И не знаю, откуда во мне такая жестокость. Ужастиков, наверное, пересмотрел. Вытягиваю тебя и слышу, как ты скоблишь своими платформами по борту. Дергаешься, как рыба, пойманная на крючок. — Я не планировал заниматься эксгумацией. — пыхчу, когда ты оказываешься на земле, а не в ней. А потом проясняю, если ты вдруг не поняла: — Ты реально похожа на труп. Ты отряхиваешься. В свете фонаря я могу разглядеть тебя получше: высокие сапоги на огромной платформе, колготки-сетка, черное платье, на нем — корсет и длинный черный кардиган на плечах. Макияж — абсолютно белое лицо, огромные черные стрелки, губы того же цвета и тонкие нарисованные брови. Черные волосы ниже плеч. Всамделишный гот. — Спасибо. — не понимаю, восприняла ли ты мои слова, как комплимент, или благодаришь за то, что я вытащил тебя из могилы. Ты смотришь на меня с все тем же вопросом на лице, чего-то ждешь. Неуверенно спрашиваешь: — Вы меня не прогоните? — А что, так делают? — отвечаю вопросом на вопрос. Ты чешешь в затылке и, кажется, начинаешь сомневаться, что я местный сторож. — Здесь нельзя находиться после одиннадцати. Киваю. — Если ты не усложняешь мне работу - не крушишь памятники и не выкорчевываешь кресты из земли... Ты возмущенно мотаешь головой — "как Вы могли такое подумать?!" — а я поднимаю фонарик и продолжаю: — Тогда можешь остаться. — Правда? — ты удивленно хлопаешь глазами. — Прошлый сторож всегда выгонял меня. — Я - прошлый сторож? — спрашиваю с усмешкой, но выходит грубовато. Ты неловко натягиваешь кардиган на живот и снова мотаешь головой. Ну вот. — За оригинальный вид тебе к тому же светит приятный бонус. — я заискивающе улыбаюсь. — Правда? Какой? — в твоем голосе теперь не только неуверенность, но и интерес. — Моя компания. Вижу, как твоё лицо меняется: брови дергаются в хмуром выражении, а губы поджимаются в досаде. К моему удивлению — ты не в восторге от новостей. Твой взгляд будто спрашивает: "это точно бонус, а не штраф?". Невозмутимо улыбаюсь тебе во все тридцать два, как маньяк. Но не такой маньяк, которого все сторонятся, а тот, к которому, наоборот, все тянутся. В моих венах не кровь, а обаяние. — Вы что, боитесь ходить один? — издаешь легкий смешок, потирая больную ногу. — Да. А твой макияж как раз распугает всю нечисть. Шутка тебе не нравится, ты фыркаешь. Я перекидываю фонарик из руки в руку и киваю на ближайшее надгробие, свечу на него. — Я могу много интересного рассказать. — сам не знаю, почему так упорно уговариваю тебя остаться. Это на тебя действует. Ты соглашаешься немного со мной прогуляться. Я одет в джинсы, свитер и куртку и не могу не смотреть на твои ноги, обтянутые колготками-сеткой. Задаю резонный вопрос: — Не холодно? — Нет. Жму плечами. — Заболеешь — организм спасибо не скажет. — бурчу, как пенсионер. — Тут много кто слег с ослабленным иммунитетом. Вот, например. — останавливаюсь и свечу в лицо молодому парню. Он добродушно нам улыбается, пока ты высчитываешь годы его жизни. Семнадцать лет. — Тебе сколько? — спрашиваю. — Девятнадцать. — Мне двадцать три. Как тому. — свечу налево. — Рак поджелудки. Мы подходим к другому юноше, смотрящему на нас сдержанно, без улыбки. Ты читаешь короткую эпитафию: "Любить и помнить будем вечно". Я замечаю в твоих глазах сочувствие. Из-под твоего кардигана торчит небольшая наплечная сумочка, я замечаю ее только сейчас. Ты достаешь из нее небольшую потрепанную тетрадку и просишь посветить тебе, пока ты что-то записываешь. Ты держишь тетрадь на своем предплечье и черной ручкой выводишь: "Любить и помнить будем вечно. Суров к нам оказался судьбы рок. А наше счастье было скоротечным, Когда рак выбил землю из-под наших ног" Присвистываю. — Поэзия? Ты захлопываешь тетрадку так быстро, будто не ожидала, что я буду подсматривать. — Просто мысли. — Это твой личный дневник? Ты убираешь тетрадку обратно в сумку. — Типа того. У Вас такого нет? Твое "Вы" меня ни капли не напрягает. Мне нравится такое непривычное обращение, и я не спешу тебя поправлять. Мне интересно, как долго ты будешь ко мне так обращаться. — Мыслям место в голове, — тычу фонариком себе в висок. Ага, поэтому я постоянно все забываю. В моей сторожке — невообразимый срач, потому что я никак не вобью себе в голову прибираться тогда, когда я вспоминаю об этом. Еще немного и помимо меня на кладбище появятся и другие живые организмы. Такие же неспокойные, как и я сам. Мы продолжаем прогулку. Время уже давно заполночь и становится холоднее. Хочется курить, но я забыл сигареты, взял только жигу. Если фонарик подведет, все равно смогу освещать интересные экспонаты. Мы обходим несколько рядов захоронений и почти для каждого в моем кармане припрятана история. Я не говорил, что буду рассказывать только правду, но для тебя стараюсь врать меньше обычного. Ты не местный бомж, приковылявший сюда в поисках стопки, и не безмозглая ссыкливая школота, зашедшая на территорию на спор с друзьями. Я не вижу поводов тебя отпугивать, как тех придурков. Ты приходишь сюда по другой причине. Мне кажется, ты и так не боишься. Мы двигаемся неспешно, действительно прогулочным шагом. Ты делаешь небольшие шаги своими могучими ботинками, брякающими от каждого движения. Звенит и цепочка от твоей сумочки и сережки в ушах — немного. Я как будто взял на обход музыку ветра. Обычно я прогуливаюсь, слушая какой-нибудь подкаст или свой плейлист, в этот раз — наслаждаюсь тишиной. Тогда, когда сам перестаю болтать небылицы. Ты слушаешь меня, заинтересованно кивая и мгм-кая время от времени. Благодарных слушателей я люблю. — Эта бабушка, — подсвечиваю портрет на покосившемся кресте, — при жизни просила, чтобы у её могилы посадили кусты роз. — я указываю на две вазы с искусственными цветами. — Семейство, правда, не захотело раскошеливаться. Ты все с той же грустью смотришь на могилу пожилой женщины, но в этот раз ничего не записываешь. Недобро косишься в сторону полиэстровых лепестков, ядовитый цвет которых хорошо видно даже в темноте. Я стою чуть поодаль и жду, когда ты закончишь проклинать семью, которую никогда в жизни не встречала. — А этот мужчина, — киваю на памятник из мрамора, — погиб под поездом. Говорят, все, что успел сделать — кинуть купленный пирожок в стекло машинисту. Ты смеешься, но тут же замолкаешь, даже прикрываешь рот рукой, словно стыдясь. — Вы рассказываете так, как будто это все шутки. — А как надо? — спрашиваю с наигранным недоумением. Ты задумываешься и негромко, оглядываясь, произносишь: — Как будто они еще здесь. Я молчу. Сам не знаю, здесь ли они. Чувствую на себе взгляд того самого суицидника. Теперь он кажется мне недобрым. Ему явно не понравилась моя история. Решаю поинтересоваться: — У тебя здесь... есть кто? Ты отвечаешь отрицательно. — Я навещаю всех. — Навещать мертвых нужно до заката солнца. — назидаю. — Ночью просыпается... потусторонняя энергетика. — я стараюсь показаться загадочным. — Я люблю эту энергетику. — ты невозмутима. — Охотница за острыми ощущениями? И снова отрицательный ответ. Никак тебя не расколю. — Меня это... вдохновляет. — Интересное местечко, чтобы вдохновляться. — усмехаюсь и все-таки пытаюсь вернуться к вопросу адреналина: — Ну, хотя бы моя сегодняшняя погоня тебя напугала? Ты опять говоришь "нет". Как подросток-пубертатник матери. — Если честно, меня это взбесило. Я хотела погулять по кладбищу одна. — Выходит, я даже сейчас нарушаю твои планы. — В каком-то роде, да. Не чувствую себя виноватым, нисколечки. Рад общаться с живой душой. Да и ты, как мне кажется, не так уж и против компании в моем лице. Я со многими успел тебя познакомить, как с закадычными друзьями. Даже жаль, что они мертвы. Неплохие ребята. Ты начинаешь чаще растирать свои руки, дышишь на пальцы, чтобы согреться. Перчатки я тоже оставил в сторожке — не думал, что мой обход так затянется. Собственным ногам и тем становится холодно и я принимаю волевое решение свернуть наш поход сейчас, пока ты или я не заработали пневмонию. Не говоря об этом, веду тебя на выход. Время — полвторого ночи и я подавляю зевки, прислоняя кулак ко рту. Ты все равно заражаешься зевотой и прикрываешь рот красной от холода ладошкой. Уже с меньшим вниманием слушаешь мои истории, хочешь спать, мерзнешь и, наверное, проголодалась. Мы подходим к воротам, где я останавливаюсь и пропускаю тебя, слегка прихрамывающую, вперед. Ты оборачиваешься и смотришь на меня своими огромными глазами. — До свидания. Я цокаю языком. — Нельзя говорить "до свидания". Мертвые заберут. Нужно говорить "прощай". Ты склоняешь голову на бок и впериваешь в меня свой пытливый взгляд: — И Вы в это верите? — Это часть моей работы - рассказывать. А верить или нет - часть твоей. Ты размышляешь секунду-другую. — "Прощай" - звучит так, будто мы больше не встретимся. — Это не так? Ты не находишься с ответом. Конечно, мы встретимся. Сегодня — не первый раз, когда я застукал тебя на кладбище. Сегодня — первый раз, когда мне удалось тебя поймать и разглядеть поближе, как диковинную фарфоровую статуэтку. Ты придешь завтра ночью, когда я буду совершать очередной обход. Но решишь ли ты снова от меня прятаться? Мой вид серьезнеет и я настаиваю: — Скажи мне "прощай". Ты все еще смотришь на меня, пытаясь понять, насколько я уверен в том, о чем прошу. — Прощайте. И все-таки твое "прощайте" звучит как "до свидания".