...

Для мертвых я стал тем самым лучшим другом, который помнит про их дни рождения. Каждое утро я просыпаюсь, делаю еще один обход, иногда пересекаясь с кем-то из живых. Ха, какой еще профессии необходимо уточнять про живых людей? Я целый день провожу на улице, ожидая, что к той или иной могиле придет друг или родственник. Бывает, выкапываю свежую яму — руки отваливаются — и решаю уйти на третий по счету перекур за последний час. Иду до нужной могилы, покуриваю, и смотрю, не пришел ли кто поздравить именинника. Иногда натыкаюсь на родственников, но иногда захоронение пустует весь день. В таком случае стою рядом минутку-другую, мысленно дорисовываю на портрете умершего праздничный колпачок и свищу "Хэппи бёздей". Представляю, как он или она задувает свечки (каждый раз число свечей одинаковое), а я потом ем деньрожденьевский торт. Шоколадный — Прага — мой любимый. Кто-то посчитает это кощунством, но мне плевать. Правильно-неправильно. Делаю, что хочу. Не забываю — и славно. В день смерти навещаю тоже, но обходится уже без праздничных церемоний и песен. В день смерти на меня смотрят особенно вопросительно. Не выношу. Ну, это о минусах. Зарплату, кстати, туда же — копейки. В остальном я работой доволен — сделал её интересной для себя. Пригодилась моя любовь к цифрам. Не говоря о высчитывании прожитых лет, люблю считать, кто в какой день недели родился и умер. Этот — во вторник, та — в воскресенье. Перепроверяю в Интернете, если ловит. Не знаю, какой была среда ноября пять лет назад, но эта среда тебе, дружище, понравилась бы вряд ли — дубак. Ненавижу позднюю осень и зиму — замерзает земля и работать становится в разы труднее. Каждое утро в эти сезоны я молюсь о том, чтобы не пришлось рыть очередную яму. Пускай лучше кто-нибудь подавится сочным шашлыком, чем оливье. От чего только люди не умирают. Иногда причиной смерти со мной делятся убитые горем родственники. Я отделываюсь одним "сочувствую"; не знаю, что еще могу из себя выжать. Мысленно фиксирую эту деталь в своей голове, провожу параллели с остальными мертвецами. Очередная авария, опять пожар, снова утопленник. В моей голове все кладбище пестрит разноцветными нитями, как в фильмах про детективов. Так или иначе, все оказываются друг с другом связаны. Я делю мертвецов на категории, в моей голове целая система: "Обывалы" — умерли в обычную дату. Таких тут — пруд пруди. "Праздничники" — умерли под бой курантов, звон колоколов или салют на День Победы и так далее. Первое января отношу к ним же — слишком много выпитого на Новый год. "Отмечалы" — умерли в свой день рождения. Кто-то сделал это нарочно. "Шуты" — умерли первого апреля. Шутка зашла слишком далеко. "Невезунчики" — умерли двадцать девятого февраля. О таких вспоминают раз в четыре года. К этой группе добавляю еще одну — в зависимости от того, как часто к ним приходят люди: "Фавориты" — приходят на праздники и в родительские дни. Иногда и чаще. "Вспоминашки" — приходят только в родительские дни. И на том спасибо. "Одиночки" — никто не приходит. Никогда. Рано или поздно все ими становятся. Вот и получается, что мое кладбище кишит "отмечалами-фаворитами", "праздничниками-вспоминашками", "обывалами-одиночками" и другим множеством комбинаций. Когда я заканчиваю свою утреннюю прогулку — иду в сторожку и досыпаю. В час дня завтракаю тем, что найду в холодильнике, пью любимый растворимый кофе и туплю в телефон, пока не станет тошно. Со вчерашней ночи меня интересует вопрос, как много времени готы убивают на свой макияж. Смотрю пару видео направленности "гет рэди виз ми" — нехило. В мэйкапе я ничего не смыслю, но процесс выглядит трудоемким и интересным. У меня у самого на лице из цветного только синяки под глазами, а из интересного — щетина. Думаю отрастить до небольшой бороды, чтобы точно смахивать на закоренелого кладбищенского могильщика. С наступлением темноты выхожу на мороз, в этот раз беру с собой перчатки и молоток с гвоздями. Беру фонарик побольше, чтобы осветить тот крест, который планирую заколотить посильнее. Гвозди зажимаю губами, вместе со слюной в рот проникает вкус железа. Работаю, а сам думаю о другом. Пару раз чуть не попадаю молотком по пальцам и все-таки решаю сосредоточиться на работе. Проверяю крест на прочность, шатаю его рукой; стоит крепко. С одним гвоздем во рту планирую вернуться в сторожку, пока не поворачиваю голову на звук. Ты. От неожиданности я чуть не проглатываю длиннющий гвоздь, как в цирке — шпагу. Ругаюсь, прикладывая руку к сердцу. А тебе смешно — лыбишься своими черными губами. — Привет, — говоришь. Бубню в ответ то же слово, все еще держа во рту гвоздь. Вынимаю его, чтобы спросить: — Что случилось с "я люблю гулять одна"? Ты немного мнешься, прежде чем ответить. — Мне захотелось послушать... что-нибудь еще от Вас. — Понял. Я, оказывается, радио. — язвлю, но беззлобно. — Нет. Вы кладезь интересных историй. Польщен, но виду не подаю. Стараюсь сохранить невозмутимое выражение. Говорю, что отлучусь в сторожку положить инструменты, а потом вернусь. Ноги несут меня к домику так быстро, что я насильно их торможу. Куда я так спешу? Небрежно бросаю инструменты прямо у порога — приберусь потом — и возвращаюсь к тебе. Поднимаю с земли фонарь и снова тебя оглядываю: ты в том же наряде, что и вчера, только теперь на твоей шее кружевной чокер с крестиком. Готическая альтернатива шарфу, как я понимаю. — Мы вчера не познакомились. О, выходит, ты думала о вчерашней ночи? Представляешься: — Я ИНФП. — Посредник? — переспрашиваю. — На кладбище? Живой? Ты закатываешь глаза, а мне смешно. Шутки про ИНФП-самоубийц — одни из моих любимых. До. Сих. Пор. — ЕНТП. — представляюсь в ответ. — Полемист? На кладбище? Один? — язвишь, в ответ на что я улыбаюсь. — Я сюда устроился, чтобы было потом, что на пьянках рассказывать. Одиночество терпимо ради клевых историй. Вот история нашего знакомства, например. Как нога? — интересуюсь. Ты поворачиваешься ко мне боком и задираешь платье до бедра. Сквозь сетку колготок вижу большой голубой синяк. Впечатляющее зрелище. И я не совсем про синяк. Ты начинаешь делать медленные шаги назад, пока не поворачиваешься ко мне спиной — так ненавязчиво зовешь на прогулку. Иду за тобой и прокашливаюсь, готовлюсь к выступлению. Мы меняем маршрут и я рассказываю о тех, о ком не успел рассказать вчера. Сегодня ветренно и я не понимаю, как ты можешь ходить без куртки, но не задаю лишних вопросов. Снова немного привираю в своих рассказах, чтобы выдавить из тебя улыбку. Мне нравится, что ты принимаешь мой черный юмор, несмотря на свои принципы. Но когда я подхожу к одной из могил и начинаю на ходу выдумать небылицу, ты хватаешь меня за руку и хрипло шепчешь: "Не надо". Я повнимательнее смотрю на могилу, у которой мы остановились. Детская. Понимаю. Молчу. Идем дальше. Я решаю посвятить тебя в свою систему, рассказываю про "невезунчиков", "шутов" и прочих. Ты слушаешь с интересом и смотришь на ближайший памятник, на дату смерти. Оглядываешь могилу и видишь, что она прибрана, в вазе стоят свежие цветы, а рядом лежат конфеты. — Праздничник-фаворит? Я довольно киваю — угадала. Мы смотрим на соседнюю могилу. По сравнению с прошлой эта выглядит бедно на украшения. Ты размышляешь. — Обывала-вспоминашка? — Да. Мы неспешно двигаемся дальше и я слушаю твои догадки. Чаще всего ты стреляешь точно в цель, но иногда — по незнанию — мажешь. Поправляю тебя и мы идем к следующим рядам. Ты признаешься, что смотришь на здешних под другой призмой — ты их не запоминаешь, ты их помнишь. Бесконечно грустя и сочувствуя. Не знаю, зачем, но ты впитываешь в себя кладбищенские переживания. Вбираешь в себя все те слезы, пропитавшие эти земли, чтобы потом вылить их черными чернилами в своей тетрадке. Я замечаю на твоих страницах мокрые разводы. — Слезы? — указываю на них пальцем. — Снежинки. — отвечаешь ты чересчур быстро. Под наброском памятника с резным ангелом (пятый ряд, семнадцатая могила) ты пишешь: "Я останусь для вас неприметной кочкой, Ненужным обывалой-одиночкой" Ты будто бы снова забываешь, что я прекрасно вижу все, что ты пишешь, когда подсвечиваю тетрадь фонариком. Про себя, словно по совпадению, говорю: — Если бы я умер, я бы был праздничником-фаворитом. Наверняка нажрался бы на чьей-нибудь хате, а нашли бы меня утром у толчка, окоченевшего. — смеюсь: — Только так и надо праздновать восьмое марта. Ты кривишь губы в улыбке, но не самой искренней. Кажется, тебя все еще больше заботит то, что ты написала про неприметную кочку. Я в своей манере решаю поинтересоваться: — В чем твой прикол? Ты хмуришь брови, когда поднимаешь на меня взгляд. — Проблемы в семье? Нет друзей? — объясняю: — Люди без травм так не красятся. — Это способ самовыражения. — Да. — спокойно киваю. — Выражения каких чувств? Ты поджимаешь губы и они превращаются в тоненькую черную полоску. Отвечать на мой вопрос не хочешь, вместо этого — захлопываешь тетрадь так резко, что ручка падает на землю. Прежде чем ты потянешься за ней, я быстро кладу тебе руку на плечо. — Нельзя. Это теперь их ручка. Ты выпрямляешься и смотришь на ближайший портрет. Тот злорадно тебе ухмыляется, что в одиноком свете фонарика выглядит крайне жутко. — Нужно откупиться. — шарю рукой в карманах и нащупываю монетку. Кладу её рядом с ручкой и поднимаю твою вещь с земли. Передаю тебе. — В следующий раз - осторожнее. Это были мои последние деньги. — Спасибо. У Вас хорошо получается играть роль суеверного могильщика. Ты принимаешь из моих пальцев ручку и убираешь ее вместе с тетрадью в сумку. Мы оставляем монетку на земле и уходим. Ты уже меньше смотришь по сторонам, чаще — на меня. Ждешь, когда я заговорю. Мысленно я пытаюсь просчитать, что будет, когда у меня закончатся могилы, о которых я могу тебе рассказать, и тут вдруг вспоминаю. — Давай поиграем! Найди мою любимую могилу. Ты растерянно оглядываешься — со всех сторон десятки могильных плит и крестов, да и сам вызов звучит странновато — какой может любимая могила у могильщика? С оградкой, которую не приходится чинить лишний раз, с крестом, который ни разу не накренился? Сначала ты руководствуешься этим принципом: берешь фонарь в руки и ведешь меня к новенькому захоронению. Свежевырытая яма, чистая работа. — Дубак. — отвечаю я, но ты не понимаешь моего ответа. Перефразирую: — Мимо. Очень холодно. Ты сворачиваешь от этого захоронения направо и идешь добрых две минуты. Дрожащий круг света попадает то на один портрет, то на другой, подсвечивая чужие ухмылки и серьезные физиономии. Я снова слышу твои ботинки, твою сумку и сережки, когда ты крутишь головой в разные стороны. Сам я иду позади, как тень. Разрешаю тебя поводить меня по окрестностям. Ты идешь к другой могиле, у которой вообще нет ограждения, одни только крест да кочка. Ты думаешь, что с ней нет лишних хлопот и тем она меня привлекает. — Очень холодно. Цокаешь языком и вновь звенишь сережками. У тебя красивый профиль. Возвращаешься назад тем же путем и шагаешь дальше. Подходишь к могиле, где мы встретились сегодня — рассчитываешь, что я настолько доволен своей работой, что могу влюбиться в этот крест. Тоже мимо. Три минуты ведешь меня к яме, в которую вчера свалилась. Я улыбаюсь воспоминанию, но говорю: — Это даже не могила еще. С чего вдруг мне любить эту яму? Ты тушуешься. На белом лице, еще и в темноте, румянца не видно. Но что-то мне подсказывает, что он есть. Кажется, ты сама придумала мне причину влюбиться в эти два метра выкопанной земли. Что это за причина — я не знаю, но догадываюсь. Сам, однако, не краснею. — Если это не она, тогда... тогда надо думать, как ЕНТП. — подсказывает тебе интуиция и ты задумчиво осматриваешь окрестности. — Что значит "думать, как ЕНТП"? — интересуюсь я, убрав руки за спину. — Надо найти что-то... неординарное. — ты щелкаешь пальцами и подрываешься с места. Я едва успеваю за тобой. В твоем шаге чувствуется решимость, но в том, как ты светишь фонариком — неуверенность. Он мечется от одного лица к другому, ты останавливаешься у многих могил и всчитываешься в даты. Ищешь что-то необычное. Мы долго бродим по кладбищу, пока ты не натыкаешься на первого "шутника". Убеждена: мне нравится тот, кто умер в день дураков. Я, тем не менее, отвечаю: "очень холодно". Ты идешь в другом направлении и твой задор меня веселит. Ты пару раз запинаешься о древесные корни и один раз твои колготки цепляются за ограду. К счастью — не рвутся, я помогаю их отцепить и мы продолжаем наше приключение. Ветер гуляет в голых кронах деревьев, свистит над головой. Я решаю подшутить над тобой и очень тихо шепчу твое имя. Ты оборачиваешься на меня: — Вы что-то сказали? — Ты что-то услышала? Мотаешь головой и идешь дальше. Я снова тебя разыгрываю — шепчу протяжно: "ИНФП", пока ты снова не поворачиваешь ко мне голову. Я вопросительно на тебя смотрю. — Вы мешаете мне сосредоточиться. — Я слишком громко шагаю? — кошу под недалекого. Ты насупливаешься, но продолжаешь свой путь. Лепечу негромко: "Посредница" и в тот самый момент, когда ты в бешенстве готова бросить фонарь на землю и снова обвинить меня во всех грехах, я вдруг говорю: "теплее". Мягко так, нежно. Ты вмиг забываешь все свои претензии и воодушевленно смотришь по сторонам. Больше я тебя не отвлекаю. Ты находишь своего первого "невезунчика" (их тут всего два) и гордо обводишь могилу лучом фонарика. Я встаю к тебе ближе, делаю глубокий вдох и с довольным лицом говорю: "тепло, но мимо". Рука с фонариком опускается вниз и ты разочарованно выдыхаешь облачко пара. Стоишь так секунд двадцать. Потом медленно продолжаешь путь под мою навигацию: "Теплее. Теплее. Холодно", "теплее", "холоднее, "теплее", "тепло". Мы ходим около пяти минут, пока отметка не достигает точки "жарко". Твоя дрожащая от холода рука наводит фонарик на "обывал", но — сама знаешь — это не они. Ты ходишь кругами и мое "горячо" и "пустыня Сахара!" начинают тебя раздражать. Ты сдаешься. Опускаешь руку с фонарем и куксишься, как ребенок, которому не разрешили съесть таблетку для посудомойки. Я осторожно беру фонарик в одну руку, в другую — твое запястье и веду тебя к деревьям. Мы огибаем два из них и оказываемся в неприметном месте. Тебе кажется, что я завел тебя туда, где могил нет, но я свечу нам под ноги и ты взглядом натыкаешься на маленькую, едва заметную продолговатую кочку. Ты слегка на нее заступила, поэтому спешишь соскочить в сторону. — Кто здесь похоронен? — шепотом спрашиваешь ты. — Не знаю. — восторженно отвечаю я. — В этом вся фишка, ИНФП. Я не знаю. Но мне нравится думать, кто может там находиться. — я начинаю рассказ: — она появилась тут лет пять назад, бывший сторож рассказывал. Он проснулся однажды — видит, новая могила. Её выкопал не он, а кто-то другой. Но с тех пор, как она здесь появилась, никто сюда не заглядывал. Никто не заказывал плиту или портрет в рамке. Тут никогда не было цветов, конфет или рюмок. У других могил по ночам я слышу шепоты, а здесь — как ни приду — тишина. Иногда мне даже кажется, что внутри пусто и это чей-то глупый розыгрыш. Но это самая маловероятная моя догадка. — Это "одиночка". — шепчешь ты себе под нос. — Самый что ни на есть. Фонарик начинает мигать, что тебя — судя по тому, как ты встрепенулась — здорово пугает. Ты лезешь в свою сумку и достаешь барбарисовую конфетку. Опускаешься на корточки и о чем-то думаешь. — Это может быть чья-то мама. — негромко произносишь ты. — Да. Деспотичная и алчная. Ты поднимаешь на меня глаза и видишь, к чему я клоню — достойна ли она того, чтобы её помнили? Мешкаешься. — Это может быть чей-то сын. — убеждаешь себя. — Мгм. Сын-убийца. — Это может быть младенец. — пытаешься покрыть меня такой картой. — Или серийный насильник. — Зачем Вы это делаете? — возмущенно шипишь на меня, как кошка, которой я невовремя почесал за ухом. Я пожимаю плечами. — Не верю в добрые сказки. — Ваши версии ничуть не реалистичнее моих. Я присаживаюсь рядом и смотрю тебе в глаза. Чувствую, как лбами сталкиваются идеализм и рационализм, как эта могила нас ссорит. Разве в таком случае там может находиться кто-то хороший? Ты отводишь глаза в сторону и все еще держишь навесу конфету. — Может быть... это была чья-то собака? — негромко предлагаешь ты. — И как все собаки, эта могла кого-нибудь покусать или жутко облаять, — киваю я. Баланс. Мы его нашли. Вариант с животным устраивает нас обоих и ты наконец опускаешь барбариску на землю. Впервые на моей памяти кто-то выбыл из "одиночек". Эта могила нас что... только что помирила? Мы встаем на ноги и, еще недолго потоптавшись на месте, решаем пойти обратно, в более "людную" часть кладбища. Ты признаешься, что у тебя тоже есть любимая могила. Я начинаю "думать, как ИНФП" — искать что-то с большим смыслом. Прежде чем мне удается ускорить шаг и броситься на поиски, ты берешь меня за рукав куртки и шепчешь: — Холодно. — Я знаю. Я планировал пойти на восто- — Нет-нет... — ты улыбаешься и прикрываешь глаза. — Мне холодно. Давайте не будем тратить время на поиски. Я проведу Вас сама. Меня это обижает — я люблю челленджи. Не думая, расстегиваю куртку и остаюсь стоять в фиолетовом свитере. Передаю куртку тебе и спрашиваю: — Если сделаю так, смогу найти сам? Ты лепечешь в ответ что-то невнятное и от куртки поначалу отказываешься, но я настаиваю. Не столько потому что джентльмен, сколько потому, что хочу отыскать могилу. — Смогу. Найти. Сам? — на каждое слово трясу курткой. Уже не предлагаю. Командую. Ты вздыхаешь, берешь тяжелую куртку в руки и надеваешь её. Тебе она великовата. Жду твоей отмашки. Ты киваешь и я бросаюсь на поиски. Сам себе напоминаю охотничью ищейку, верчу головой по сторонам и будто бы принюхиваюсь. Ищу то, от чего пахнет безнадежной романтикой. Мои поиски не длятся долго — я догадываюсь, что может тебя привлекать. Но прежде чем я успею добежать до этого захоронения, ты меня останавливаешь — громко шепчешь: "Стойте! Стойте!". Вопросительно к тебе оборачиваюсь. Ты тихой поступью догоняешь меня и просишь оставаться тихим. Свет фонаря направляешь на те могилы, к которым я бежал, и чуть выше. На каждой из них — по ворону. Они поочередно каркают, разговаривая друг с другом. — Семейная пара. Автоавария. — шепчу я. — Эти вороны сидят здесь вместе каждую ночь. — шепчешь ты. — Я постоянно смотрю на них отсюда. Я не обращал на птиц внимания. Когда совершал обходы, они обычно всегда боялись шума моих подкастов или музыки и улетали. Смотрю на них завороженно. Слушаю так, как будто понимаю каждое слово. Из своей сумки ты достаешь тетрадку и негромко декламируешь: "После смерти моей не грусти. Не грусти и не плачь. В мире, скрытом от глаз людских, тебя я найду. Ты узнаешь меня — я ласточка, ворон иль грач. Я увижу тебя и больше никогда не уйду". После смерти моей не грусти. Не грусти и не плачь. Мы с тобой будем вместе так долго, не час и не два. Пролетим меж высоток, пролетим меж домишек и дач, На плите мраморной обретем мы покой навсегда". Я молчу. И вороны вдруг замолкают тоже. Они знают, что эти строчки — про них.