...

Я еще около минуты смотрю в том направлении, куда ты смылась, пока не ощущаю, как сильно мороз щиплет меня за нос. Но даже тогда не трогаюсь с места. Я касаюсь пальцами своих губ — кажется, только-только пришел в себя. На мгновение им было тепло, теперь — снова холодно. Как будто ничего и не было. Мне померещилось. Я дергаюсь всем телом и делаю шаг назад. Второй, третий. Так и смотрю на ворота в ожидании, что ты вернешься и, может быть, постараешься объясниться. Но ты не показываешься из-за угла и я понимаю — ты уже далеко ускакала. Возвращаюсь домой, включаю фронталку на телефоне, смотрю на себя. На губах едва заметный черный след от твоей помады. Провожу по нижней губе языком, но не достаточно сильно, чтобы стереть это напоминание о случившемся. Задумчиво тру щеку, трещу отрастающей щетиной. Ужинаю, впервые пяля глаза не в телефон. Еду решаю не подогревать, ем так. Я смотрю на дверь, как будто жду, что ты постучишься. Перевожу глаза на окно, ожидая, что ты в нем возникнешь. Я хочу, чтобы ты навязалась мне, как шизофренику галлюцинация. Плюю на душ — схожу завтра утром — и, выключив свет и раздевшись, укладываюсь под одеяло. Закладываю руки под голову, смотрю в темноту перед собой. Что дальше? Не представляю, какой будет наша следующая встреча. Точнее, нет, представляю, еще как: нам обоим так неловко, что разговор не случится. Если ты вообще осмелишься вернуться после такого и посмотреть мне в глаза. Сама себе яму вырыла... — смеюсь. Я прикрываю глаза и даже не замечаю, в какой именно момент засыпаю. Внутри у меня тепло, как будто я проглотил обогреватель. Весь день я провожу в размышлениях о том, придешь ли ты. Хочется поспорить с кем-нибудь на деньги, но местные ребята не выражают особого желания заключить со мной пари. Не азартные, видимо. Я не могу оставить в покое свои губы. Трогаю их грязными руками так, что в рот попадает снег с землей, покусываю зубами, сдирая с них тонкий слой кожи, не отдавая себе отчета в том, что так избавляюсь от напоминания о тебе. К моменту, когда я осознаю это, уже поздно — во рту ясно чувствуется привкус крови, и мои губы больше напоминают воспаленную рану. Ну вот, теперь ты обязана оставить на мне новый отпечаток. Что ты такое? Интрижка на пару месяцев? Будущая жена? Я люблю мучить себя вопросами о будущем, но вопрос отношений с тобой ставит меня в тупик. Я не обязан отвечать тебе взаимностью. Ты можешь остаться моей подругой и не стоять на пути моего пускай не самого активного, но все же поиска второй половинки. В конце концов, кто ты такая? Не то гот, не то эмо, безотцовщина с мамми ишьюс, которая если и болтает, то только с личным дневником. Что я могу рассказать о тебе своим друзьям? Что я знаю о тебе? Ты явно поторопилась с поцелуем, мы знакомы всего ничего. И я явно тороплюсь с тем, что ожидаю большего. Я стою на кассе в магазине, рассматриваю кое-че. Цена на них заоблачная, а те, что подешевле, уступают в практичности полиэтиленовому пакетику. Решаю, что все-таки слишком рано думать об этом сейчас, поэтому пикаю свой хавчик и ухожу обратно на кладбище. Сегодня валит снег, а это плохо — мне надо расчищать дорожки. Браться за это сейчас, в темноте, как я привык — бесполезно. Пока я буду расчищать дорожку к одним могилам, заметет те, что я чистил ранее. Поэтому придется вставать ни свет, ни заря, чтобы размести сугробы. Ужинаю запаренной кашей с ложкой сахара, пью кофе. Пытаюсь подготовить себя к нашей встрече, которая может и не состояться — все зависит от тебя и степени твоего сумасшествия. Я бы на твоем месте после случившегося уехал жить в другой город и сменил имя. А на своем месте вел бы себя так, будто ничего не случилось. Так и планирую поступить — сыграть в дурачка. Выхожу на крыльцо покурить. Снежинки в свете лампочки горят, как маленькие драгоценные камни, и медленно падают с неба прямо мне на волосы. Вспоминаю детство, как ловил их языком, и более поздние годы, когда вусмерть пьяный жрал снег по пути домой. Создается ощущение, что эта работа меня старит, делает более меланхоличным. Раньше мысли о смерти, особенно ранней, отдавались в моем мозгу неприятным зудом, а сейчас... конечно, умирать мне не хочется, мне, наверное, даже страшно было бы умирать. Но чем дольше я хочу меж надгробий, чем чаще вижу уже знакомые мне лица, тем спокойнее мне становится. Я как будто с ними породнился и готов вступить в их ряды. Лягу между этим и тем или той и другим. Составим из улыбашек "три в ряд" или я не к месту расположусь среди пенсионеров. Мне доставляет мысль, что ты будешь навещать меня по ночам. Будешь приходить вот такая, разукрашенная, и сидеть вместе со мной. Я реинкарнируюсь в какую-нибудь ебаку, которая не подпустит к тебе нового сторожа и все такое... — Я не могу думать об этом один. — бурчу в ночную тишину и вздыхаю. — Где ты? — Тут. Я дергаюсь так сильно и ругаюсь так громко, что пугаю себя дважды. Сигарета из моего рта вылетает со свистом и падает на ступеньку крыльца. Оборачиваюсь на звук. Из-за выпавшего снега я не услышал шагов твоих говнодавов по земле. Ты улыбаешься своими чернющими губами, а руки держишь сцепленными у живота, вся такая невинная. — Здравствуйте. — говоришь. — Привет, блин. — отвечаю. Тяжело плюхаюсь на жопу. Хлопаю рукой по месту рядом с собой, и ты бесшумно садишься на крылечко. — И давно ты тут? Не отвечаешь поначалу, а потом загадочно говоришь, что пару дней назад завтракала той же кашей, что и я. "Гадость, правда?" — снова лыбишься. Я моргаю. — Ты за мной следила? — голос у меня монотонный, хотя я понимаю, что возмутиться было бы вполне к месту. — Немножечко. — ты дуешь на руки и я замечаю, какие красные у тебя пальцы и как сильно посинели ногти. — Честно, я не рассчитывала, что Вы будете так долго ужинать. Ты опять хихикаешь. "Блин", думаю я, "она наверняка видела, как я и кофейную гущу из кружки жру". Может, это тебя так забавит. Провожу языком по зубам и подцепляю пару темных песчинок кофе. — Я и чайную заварку могу схавать. — не то хвастаясь, не то оправдываясь, говорю. — Че в этом такого? — Ничего, абсолютно! — ты выставляешь обе руки вперед в подобии примирительного жеста. — Я не над этим смеюсь. — А над чем тогда? — кошусь на тебя с подозрением. Ты неопределенно жмешь плечами. Сгибаешь ноги в коленях и укладываешь на них голову. Опять смотришь на меня под наклоном. Моргаешь густо накрашенными ресницами. Я впервые приглядываюсь и обращаю внимание на то, что у тебя глаза орехового цвета, каре-зеленые. — Не знаю, — признаешься. — У меня хорошее настроение. Я слышу это впервые. Раньше я бы никогда и не подумал, что такое может с тобой случиться. Не припомню, чтобы до этого слышал твой смех так часто. Когда я травил свои байки-бабайки в первую ночь, ты смеяться боялась — думала, что обидишь мертвых. Потом ты немного раскрепостилась, а сейчас смеешься ни с того, ни с сего. Ну, я рассчитываю на то, что причины у твоего смеха действительно нет. Что дело, блин, не в кофейной гуще, которой я чуть не подавился за ужином. — Рад за тебя. Мне не хочется портить твое "хорошее настроение" тем разговором, который я вел сам с собой секундой ранее. Беседы о смерти кому угодно собьют настрой, поэтому приходится напрячь мозги, чтобы найти тему попозитивнее. Ты лезешь в свою сумочку, но достаешь оттуда не тетрадку, а пачку сигарет, которые я курю. Гордо трясешь ею в руке, а потом и открываешь. Там не хватает пары штук, но сиг достаточно, чтобы досталось и мне, и тебе. Однако ты достаешь только одну из них, пачку прячешь обратно в сумку. Зажимаешь сигарету губами, поворачиваешься ко мне и прикрываешь глаза в ожидании, когда я чиркну жигой. Хмыкаю. Ты стала смелее. Не могу представить тебя такой в первый день нашего знакомства. Торопливо лезу в карман, достаю зажигалку и, прикрыв рукой твою сигу, чиркаю. Уходит пара попыток на то, чтобы все сработало. Ты неглубоко затягиваешься и выпускаешь дым, отвернувшись в сторону. Передаешь сигарету мне. — Я не хотела Вас напугать. — ты киваешь на давно потухшую сигу, валяющуюся у моих ног. В голосе твоем сквозит такой неискренностью, что даже мертвые со своих надгробий кривятся и кивают "ага, конечно". — Мгм. — я тебе тоже не верю. — Правда! — ты возмущаешься. Да так наигранно, что я отвечаю тем же самым равнодушным "мгм". Ты опять хихикаешь. Заразительная штука это твое "хорошее настроение", черт возьми. Я тоже начинаю улыбаться. Пока не вспоминаю, что могло стать причиной этому. Ты наверняка такая радостная, потому что исполнила свою маленькую мечту — поцеловала меня. И я не пытаюсь льстить себе, когда называю это твоей "мечтой", мне кажется, я называю вещи своими именами. Ты писала об этом в своем дневнике, ты посвятила мне стишок, ты чуть в обморок не свалилась, прежде чем поцеловала меня там, у выхода. И, вероятно, не наткнувшись на "какого хрена это было?!" от меня, рассудила, что я не против того, что это случилось. Я чертовски сильно хочу заглянуть в твой дневник и прочитать записи, которые ты оставила сразу после того, как мы попрощались. Насколько страшно тебе было? Сколько сожаления успело накопиться в тебе за день? Как быстро ты почувствовала себя самым счастливым человеком на Земле? Ты же влюбилась, как школьница! Когда ты замечаешь, каким задумчивым становится мое лицо, твоя улыбка медленно сходит на нет. Ты догадалась, о чем я думаю, что я вспомнил. Отворачиваешься. Напряженно сверлишь глазами дерево перед моей сторожкой. — Хотите, гм... — прокашливаешься ты после недолгого молчания. — Послушать музыку? — Почему нет? — прекрасно понимаю, что ты хочешь меня отвлечь. Позволяю это. Ты достаешь из сумочки свой андроид и вставляешь в него черные джи-би-эльки. Отдаешь правый наушник мне, а левый всовываешь в свое ухо. Я наблюдаю за тем, как ты листаешь свой плейлист с четким намерением отыскать определенную песню. Не понимаю, почему бы просто не вбить название в поисковой строчке. Ты будто хочешь продемонстрировать мне то, что слушаешь, но ты листаешь так быстро, что я не успеваю прочитать ни название групп, ни название песен. — Это "Джой Дивижн". — знакомишь ты меня с группой. — Они мне очень нравятся. Я слышал о них, но ни разу не слушал. С готовностью устраиваюсь на крыльце поудобнее и делаю небольшую затяжечку. — Врубай. — Песня называется "Лав вил тэар ас апарт". — Я только слово "лав" знаю. — признаюсь честно. — Я тоже. "Любовь разорвет нас на куски". — услужливо мне переводишь. — Ага. Понял. Все начинается с гитары. Она держит бодрый ритм, он заставляет меня покачивать головой, когда к мелодии подключаются барабаны. Главный мотив звучит на синтезаторе, который я абсолютно не ожидал услышать. Продолжаю одобрительно мотать башкой, готовясь услышать настоящий бэнгер. Но потом... потом начинает петь солист, и я чувствую, как его роботизированный голос берет в заложники мой оптимистичный настрой и душит его шнуром от микрофона. Я перестаю болтать головой и хмурюсь, пытаясь разобрать слова. Я не ас в английском, но я не могу расслышать ни единого слова, пускай и незнакомого. То ли все они уровня Цэ Два, то ли солист так жмется губами к микрофону, что не может сомкнуть губы. Мне понятен только припев и то лишь потому, что состоит он из одной строчки, той, что ты сказала. "Лав вил тэар ас апарт, эген". Музыка сильно контрастирует с манерой петь и меня это не радует. Ты, я замечаю, подпеваешь словам, перевод которых подсмотрела на Амальгаме. Пытаюсь проникнуться песней, но, если честно, не могу. Хочу сказать, что это хрень полная, но тогда твое хорошее настроение наверняка улетучится, а мне бы этого не хотелось... Здраво рассуждая, что это "Джой Дивижн", а не "Лэд Зеппелин", у которых песни длятся по шесть минут, я прикидываю, что это скоро закончится. Я ожидаю крутое соло в конце или душераздирающее "В-У-А-А-У", но ничего не происходит. Песня медленно затухает. Ты поворачиваешься ко мне. — Ну как Вам? Бля. Кхм. Ну... Жую губу в поиске ответа. — Очень... своеобразно. У них все песни такие? Ты киваешь, в твоем понимании я спрашиваю, все ли песни такие опупенные. Слава Богу, не предлагаешь прослушать весь их репертуар. — Это Иэн Кёртис. Солист. Он повесился в двадцать три года. Ах, все ясно. Вот, почему ты любишь "Джой Дивижн". Трагедия. Как всегда бывает в такие моменты, мне становится неловко, что я прожил столько же, сколько и он, и умирать пока не собираюсь. — Почему? — Он был в депрессии и с ним все чаще случались эпилептические припадки. Даже во время выступлений. Проблемы в личной жизни и... — ты говоришь о нем так, будто оправдываешь друга, — несмотря на успехи группы, он не смог справиться со своим состоянием... На его надгробии выгравировано "Лав вил тэар ас апарт". Нда. У меня создается впечатление, что твои любимые поэты — Маяковский и Рыжий. Может быть и Есенин. Я в этом не уверен на сто процентов, но что-то подсказывает мне, что ты нарочно погружаешь себя в мир суицида и депрессии. Окружаешь себя пессимистичными настроениями, доказывая, что жизнь — говно и смысла в ней никакого. А я люблю что-нибудь повеселее, поактуальнее. Саркастичное. Громкое, быстрое, ритмичное. Но иногда и что-то вечное, вроде бесконечных вселенных, альтернативных миров с нашими копиями. Только не унылую жвачку. Я ничего в ответ на это не говорю и ты мнешься. — Гм... Я еще "Зэ Кьёр" люблю. — Их песня "бойз донт край"? Ты киваешь — "их" — но включаешь мне другую. "Зэ Лав Сонг". В отличие от песни "Джой Дивижн" песню "Зэ Кьёр" ты одариваешь бо́льшим вниманием — ты не подпеваешь, ты переводишь мне текст. Который тоже подсмотрела в Амальгаме, ставлю сотку. "Когда бы я ни была с Вами вдвоём, Я будто бы снова вернулась домой, Когда бы я ни была с Вами вдвоём Я будто бы снова в мире с собой. Когда бы я ни была с Вами вдвоём, Я будто бы снова юность вернула, Когда бы я ни был с Вами вдвоём, Я будто бы снова смеяться могу". Ты не просто переводишь мне текст, ты подстраиваешь его под женский род, под себя. Под меня. Под... нас? "Как бы я ни была далеко, буду любить всегда, Сколько б нам ни было дано, буду любить всегда, Каких бы ни сказала я слов, буду любить всегда, Буду любить всегда". Жмурюсь. Ты втюрилась по самое не хочу. Такое ощущение, что ты не меня знакомишь с этими рокерами-британцами, а их — со мной. "Посмотрите, любимые, кого я заграбастала!". Твои способы признаться в чувствах такие... я даже слова подобрать не могу! Откуда столько прямолинейности? Ты думаешь, что ты достаточно загадочная, но на самом же деле заявляешь о своих чувствах в лоб! Осталось только на снегу сердечко выссать, чтобы я точно допер, что ты в меня влюблена. Я понимаю, чего ты хочешь. Ты ждешь ответа на свой немой вопрос: "взаимно?". Поцелуй тебе ничего не сказал — я не успел на него ответить, моя реакция — тоже не самая однозначная. В конце концов, я мог не придать ему никакого значения и забыть, как нелепость. Мне хочется тебя подразнить. Помучить, по-дружески. Эта песня мне заходит куда больше, обещаю добавить в свой плейлист. Нет, не из-за твоего признания, мне понравился мотив и то, что она не такая безучастная, как первая песня. Сигарету мы докуриваем, и я тушу ее о ступеньку. Ты убираешь наушники в сумочку и какое-то время мы молча следим за тем, как снежинки опускаются на землю и пропадают в сугробах. В детстве мне рассказывали, что все снежинки разные, и мне хочется в это верить. Поворачиваю голову к тебе, когда чувствую, что ты перевела взгляд со снега на меня. Твои тонкие губы то сжимаются, то разжимаются, ты явно хочешь меня о чем-то спросить. Я вопросительно киваю, побуждая тебя говорить. — Вы... Эм... — ты отводишь глаза в сторону. Ну давай. Спроси про вчерашнее. Скажи мне, что ты чувствовала. Признайся словами. — А Вам какая музыка нравится? — Эминем. — жму правым плечом. — Ты не представляешь, как часто им, — киваю на надгробия, — приходилось слушать мои попытки его переговорить. Не достаю свой телефон, не включаю тебе "Рэп Гад". Знаю, что ты не оценишь, так же как и я не оценил "Лав вил тэар ас апарт" — это банально не твое. Я сам-то понимаю лишь половину того, о чем он поет, даже с переводом. Твоя вина в том, что ты разделила наши посиделки тут на "до" и "после". Я буду придерживаться своего плана, своей тактики и делать вид, что ничего важного вчера не произошло. Снова повисает неловкая пауза. Мы не говорим о смерти, мы не говорим о любви. Я молчу о первом, ты — боишься заикнуться о втором. Краем глаза я замечаю, как ты пытаешься согреть руки. — Проводить тебя? Ты смотришь на меня так, будто я предложил размозжить тебе череп. — Так рано? — огорченно спрашиваешь ты. Я дергаю бровями и киваю куда-то в сторону — "все равно мы ничего не делаем". Я достаю из карманов куртки перчатки и передаю тебе. Для меня это ничего особо и не значит, но для тебя это — великий жест внимания, заботы и любви. Ты охотно принимаешь их и натягиваешь на руки. — Спасибо. Я продолжаю водить языком по зубам в поисках застрявших песчинок кофе. Слышу, как твое дыхание ни с того, ни с сего становится громче. Напористей. — Вы... Вы это специально, да? — так холодно спрашиваешь ты, что у меня возникает ощущение, будто в меня бросили снежком. Да. Да, это я специально. — О чем ты? — слегка хмурю брови. Ты поджимаешь губы и смотришь прямо мне в глаза. Уязвленно. Обиженно. Ты не в настроении хихикать, улыбаться или шутить. Уже нет. Теперь ты серьезна. Но все еще напугана. Твой подбородок дрожит, потому что ты боишься сказать, в чем дело. Я подсаживаюсь к тебе поближе, так, чтобы ногой коснуться твоего бедра. Снова спрашиваю: "о чем ты?". Наклоняю голову. Тебя это движение сбивает с мысли, потому что твой только что открытый рот снова закрывается. Ты как рыбка, которую вытащили из проруби. Наклоняюсь ближе, как родитель, который пытается унюхать запах алкоголя в ребенке. Ты совершаешь фатальную ошибку. На секундочку, на милисекундочку, на наносекундочку ты опускаешь глаза на мои искусанные, обветренные губы. Ты не представляешь, как долго они тебя ждали. Ты видишь, как они приоткрываются, и торопеешь. А я так и не дожидаюсь ответа на вопрос "в чем дело?", поэтому отстраняюсь. Ты рвано выдыхаешь холодный воздух. — Я на секунду. — я уже готов подняться с места, чтобы отлучиться по нужде, но ты хватаешь меня за штанину в районе коленки. Сажусь обратно. — Вы... Вы не можете со мной так поступить! Вопросительно поднимаю одну бровь. Ты выглядишь так, будто совершаешь отчаянный прыжок в никуда. Продолжаешь говорить загадками, которые мне давно понятны. Я лишь делаю вид, что не догоняю. Я Дазай-манипулятор или просто дебил? — Я... Я... — ты хнычешь. Потом мычишь. И снова хнычешь. Берешься одной рукой за голову, будто тебя мучает кластерная боль. — Вы же все понимаете! — обвинительно, повышенным тоном заявляешь ты. Не даешь мне шанса спросить: "что я понимаю?", говоришь: — Вы не забыли, что было вчера, когда мы прощались! — Я не забыл. — леденящее спокойствие, с которым я отвечаю, тебя обезоруживает. Следующий вместе с тем кивок — особенно. — Я это помню. Очень. Очень хорошо. Ты давишься невысказанными словами. На холоде и за белым гримом мне не видно румянца, но я готов поклясться, что он проступил на твоих щеках. — Так и... и... и что же? — Весь день думал спросить тебя, что это было. Твой страх гвоздодером сдирает с меня надменную маску равнодушия, но я держу ее из последних сил. Вчера "атаковать" меня, неподготовленного, было не так страшно, правда? Теперь ты заложница положения. Теперь ты встретилась с последствиями своего поступка. Я ни в чем тебя не упрекаю, не обвиняю, не корю. Мне интересно, как ты оправдаешься, только и всего. На твоем лице такой вихрь эмоций, от страха до гнева, что я даже не уверен, что ты будешь объясняться. Я улыбаюсь. Снова сажусь поближе и вытягиваю правую руку вперед. Ты дергаешься, когда я заправляю прядку волос тебе за ухо. Руку я не убираю, кладу тебе на щеку. — Расслабься. Чувствую, как вопреки моей просьбе ты сцепляешь зубы под моими пальцами. Я вожу большим пальцем по твоей коже и слегка размазываю мейк. "Что это было?" — я повторяю свой вопрос шепотом. Ты молчишь, прикусив кожу на внутренней стороне губы. — П... Поцелуй. — робко отвечаешь наконец. Я чувствую, что лицо замерзло достаточно, чтобы проскочившее на нем удивление сделало мне немного больно. — Разве? — я наклоняю голову и придвигаюсь ближе. Настолько, что чувствую выдыхаемый тобой воздух на своей коже. — А мне всегда казалось, что целуются по-другому. Ты замираешь всем телом. Даже артерия на твоей тонкой белой шее будто перестает пульсировать. — Не знаешь, как правильно? — с интересом спрашиваю я. Ты смотришь мне в глаза, впервые я вижу их так близко. Твои мэйк-примочки делают их удивительно огромными, от этого и страха в них умещается куда больше. Твои нарисованные брови нерешительно подрагивают, ноздри испуганно раздуваются. Взгляд опять опускается на мои губы, а потом снова вперивается в мои глаза. Ты спрашиваешь разрешения. В прошлый раз ты вероломно нарушила мое личное пространство, право на неприкосновенность и вообще — поступи бы так мужчина, его бы уже давно записали из "романтика" в "неотесанное мужло". Я учу тебя настоящей романтике, взрослой, а не детсадовской. Ты придвигаешь свое лицо поближе, между нашими губами — миллиметры. Смотришь на меня в последний раз. Закрываешь глаза и плавно подаешься вперед. Я чувствую твои мягкие губы на своих губах и кладу правую руку тебе на затылок ровно в тот момент, когда ты думаешь отстраниться. Я не позволяю тебе сделать этот поцелуй таким же нелепым, каким оказался первый — "чмок" и все. Я задерживаю тебя у своего лица на пару секунд дольше и только потом отпускаю. Ты распахиваешь глаза. На твоем лице — ни грамма радости; нет ни гнева, ни страха, только то, что я бы назвал абсолютным неверием. Теперь настала моя очередь приближаться. Я наклоняюсь к твоему лицу, приоткрываю рот и несильно зажимаю между своих губ твою нижнюю. Чувствую, как она слегка подрагивает. Недалеко отстраняюсь и заглядываю тебе в глаза. Теперь твоя очередь. Ты касаешься своим носом моего, прежде чем меня поцеловать. В этот раз я чувствую твой язык, пробежавший по моей нижней губе. Ликую, молча. Вывел тебя из зоны комфорта. Этот поцелуй решаю не прерывать и отвечаю на него, сминая твои губы собственными. Моя рука возвращается к твоей щеке, и твои пальцы в моей грязной перчатке держат меня чуть выше шеи. Не сразу, но ты приоткрываешь рот и я расцениваю это как приглашение. Да, без коврика "вэлкам" у зубов и музыки ветра под нёбом, но я все равно проникаю внутрь. От нас обоих несет табаком от недавно выкуренной сиги. Уж лучше так, чем на вкус быть как овсяная каша. Поначалу ты прячешь свой язык от меня, и мне приходится наклонить голову сильнее, чтобы до него добраться. Наконец-таки касаюсь его своим и отстраняюсь, чтобы набрать побольше воздуха. Я целую тебя медленно, но решительно, чередуя обычные касания губами с движениями языка. Мне становится жарко в куртке, хочется расстегнуть ее хотя бы у шеи, но я не позволяю себе отвлекаться от тебя. На улице холодно, но безветренно, тихо, и эта тишина нарушается только звуками нашей близости. Наконец, и тебе хватает смелости действовать активнее. Мы подсаживаемся друг к другу ближе, так что я касаюсь своей грудью твоей. Куртки шуршат, когда трутся друг о друга. В определенный момент я чувствую, как ты перехватываешь инициативу, как будто до тебя только что дошло, что происходит. Твои руки держат мою голову по обе стороны и ты наклоняешь ее вправо, чтобы меня было удобнее целовать. Губы легко скользят по слюне и с характерным звуком то сцепляются, то разъединяются. Пару раз, когда мне удается зубами подцепить твои скользкие черные губы, ты срываешься на тихий стон. "М-м...". Когда мы отстраняемся друг от друга, воздух вокруг кажется прогретым и клубы пара, исходящие от наших ртов, теплые. Я не открываю глаз и мне думается, что ты тоже. Я не знаю, как долго мы целуемся, но чем глубже и дольше становятся поцелуи, чем больше слюны собирается под нижними губами, тем сильнее у меня... — Пойдем внутрь. — последнее слово тонет в очередном поцелуе, на который я охотно отвечаю. Предлагаю ещё раз: — Пойдем. Внутрь. Мы прерываемся. Ты открываешь глаза, я открываю глаза. Твои губы припухли и блестят, с них почти полностью слезла черная помада. Её следы остались у тебя на щеках и у меня на лице. Ты недоверчиво косишься на дверь моей сторожки и проглатываешь слюну, я это вижу по движению твоей шеи. — Не бойся. — шепчу я тебе прямо в ухо, а потом туда же и целую. Тебя здорово трясет от такого. Я целую тебя ещё раз, туда же, где звук поцелуя дойдет до самого мозга. А потом заглядываю тебе в глаза. У тебя огромные зрачки, как у наркоманки или человека, которого по башке огрели чем-то тяжёлым. Без тени веселья или похоти (пускай ее через край сейчас), в абсолютно серьезной манере я говорю, твердо и не шепотом: — Я тебя не обижу. — ...Обещаете? — тихо спрашиваешь ты. — Обещаю. Ты робко клюешь меня губами в уголок рта и позволяешь поддержать себя за талию, когда мы поднимаемся с места. Мы целуемся стоя ещё какое-то время, с твоими руками, закинутыми мне на плечи, и моими — на твоей пояснице, пока я не делаю шаг в сторону двери. Потом ещё один. И ещё один. Дверь открывается, я захожу внутрь и утягиваю тебя за собой.