...

Утром я как любой адекватный человек своего возраста первым делом лезу в телефон. Отвечаю на сообщения друзей, которые продинамил ночью, иду в ТикТок, чтобы раздуплиться, попялив глаза на сгенерированных ИИ собачек, а потом уже лезу в трэш-паблики города. Оттуда я, бывает, и узнаю, для кого придется рыть ямы. Нет-нет, это не единственный мой источник информации — для этого у меня есть начальство. О какой-нибудь бабуле, скончавшейся от преклонного возраста, или младенце, умершем при рождении, в таких местах не напишут. В основном там жертвы автоаварий, пожаров и прочих ужасов. Если эти несчастные еще и жили в моем районе — это ужас для меня, потому что хоронить их будут здесь. Сегодня, однако, в новостях ничего. Лениво потягиваюсь на своем диване, хрущу позвонками, суставами и всем тем, что хрустеть, по-хорошему, не должно. Плечи и спина все еще ноют после вчерашнего. Вчерашнее. Вспоминаю наш разговор о загробной жизни. Сейчас понимаю, что на самом деле хотел бы переродиться в человека. Я не готов променять все это, свой разум, свой опыт и свое прямохождение на возможность без зазрения совести есть чужое говно и различать только синий и желтый цвета. Что за бред я нес — быть собакой, смотреть, как растет дерево, умирать под ним... Нагнала ты на меня сентиментальщины, конечно. Я не скажу тебе об этом, но я вполне мог бы стать дровосеком-любителем и тебя срубить, только бы ощутить людское превосходство над природой. Под твоими корнями я бы умер, только если бы ты решила придавить меня упавшим своим стволом. Обесцениваю ли я сейчас искренность нашей вчерашней беседы — не знаю. Понимаю только, что зачем-то под тебя подстроился. Во мне взыграло желание не расстраивать тебя еще сильнее. То, что я успел прочитать в тетради вчера, наложило на твой портрет более точные мазки. Про отца — ни слова, одноклассники — нормисы, не решающиеся нырнуть в твой глубокий внутренний мир (это я иронизирую), а мать убеждена, что все твои переживания — обыкновенная фаза, затянувшийся подростковый период. Ты волнуешься о многом — я видел, сколько страниц было исписано твоим мелким почерком, но прочитать об этом не успел. Думаю, ты сама обо всем мне расскажешь, когда придет время. Смотрю на часы. Полдвенадцатого. До ночи еще так далеко. Решаю сходить в магазин, затариться растворимым кофием и полуфабрикатами, которые можно приготовить в микроволновке. Диета у меня не отличается разнообразием — ем то, на что хватает денег. Думаю, на выходных напроситься к кому-нибудь из друзей в гости и похавать нормально. Овощами уже брежу. У холодильника с пивом задерживаюсь. Ну хоть бы какую акцию придумали, лишней копейки нет. Ухожу на кассу. После завтрака (уже обеда) решаю все-таки занять себя работой — обхожу кладбищенскую территорию и осматриваю местных на предмет подкрутить-прибить-выровнять. Для меня это уже как успокаивающая прогулка для пенсионера — тишина, свежий воздух, иногда только пересекаюсь с людьми. Здороваюсь, как примерный гражданин. На улице холодно, ветрено. Скоро нагрянет зима и желающих погулять по кладбищу днем станет меньше. Ночью — не знаю. Надеюсь, тебе хватит ума надеть теплую куртку и джинсы, чтобы мне не пришлось отдирать твое окоченевшее тело от могилы, к которой ты решила пристать с объятиями. Сегодня хоронят человека, в яму для которого ты свалилась. Я со стороны наблюдаю за всей процессией, оперевшись на лопату. Мне не слышно, о чем говорят родственники и друзья — все ведут себя чинно и благородно, разговаривают вполголоса. По очереди подходят к гробу и стоят там по полминутки каждый. Я не думаю о том, что и мне однажды не посчастливится там быть, что потерявшим кого-то, что умершим; я думаю о том, как бы поскорее закопать гроб в землю и выпить кружку кофе. Но, ясен красен, никого торопить я не имею права, поэтому терпеливо стою неподалеку и жду, когда прощание с умершим закончится. Анализирую толпу: пришли не только родственники, но и, кажется, коллеги, значит, хоронят кого-то взрослого и уважаемого в своем кругу. Поминки у таких обычно нескромные, но я сомневаюсь, что меня позовут — народу очень уж много. Меня позвали один раз, за компанию, когда пришедших набралось... не набралось. Меня пригласила одинокая старушка, "помянуть хорошего человека". Теперь я знаю: на мертвого тоже накрывают стол — украшают его место черной лентой, ставят у того столовые приборы и зажигают свечу. До сих пор помню, как эта свеча отказывалась затухать, несмотря на то, что мимо проходящие люди в столовой гоняли воздух. Вот ради таких историй я здесь и работаю. А еще кутья — не мое.

***

Когда вечереет, я думаю о том, что было бы неплохо выклянчить у тебя номерок — чтобы болтать не только ночью на морозе, когда зад инеем покрывается. С другой стороны, в этом есть своя изюминка — я с таким нетерпением жду нашей встречи, что едва ли могу сосредоточиться на чем-то другом. Решаю отвлечься на уборку — мне совсем немного совестно, что ты увидела мой срач, когда шла в туалет. Если я вдруг решу пригласить тебя внутрь, скажем, погреться, я хочу, чтобы здесь было не только уютно, но и убрано. Пока растаскиваю мусор по углам и местам, куда человеческий глаз первым делом не суется, сам с себя смеюсь. Мне никогда не нужно было выжидать с десяток лет, чтобы понять, что я могу испытывать что-то к девушке, но две ночи — мой абсолютный рекорд. "Только стихов от меня не жди" — бурчу я себе под нос. Тот стих. Чем дольше я прибираюсь, чем дольше мету пол дряблым веником, тем больше поражаюсь масштабам своего раздутого эго. С чего я взял, что стих обо мне? Это мог быть любой парень с твоего потока, фантазия с онлайн-знакомством. С этого курса меня сбили строчки про птиц и ночь, в конце концов с ними больше связан я. Или нет. Выпрямляюсь, чтобы хрустнуть спиной и снова согнуться. В следующий раз подпиши свои каракули "дорогому могильщику" или "ЕНТП-обаяшке", чтобы я не ломал себе голову и не спорил с собственной интуицией. И сердцем, которое отчаянно треплется мне о том, как хочет, чтобы это стихотворение было обо мне. С наступлением темноты я выхожу на очередную прогулку. На руках — перчатки, уверенно держу фонарь и свечу им в разные стороны. Мне уже дела нет до мраморных физиономий, чья экспрессия варьируется от улыбок до самых недовольных взглядов, я ищу твое лицо. Не нахожу. Решаю дойти до твоей любимой могилы и останавливаюсь, как ты когда-то велела, неподалеку, чтобы не спугнуть ворон. Они снова здесь, перекаркиваются. Слушаю их завороженно, пока не вспоминаю о цели своего выхода. Тебя все нет и нет. Даже когда я жду у сторожки, ты не показываешься из темноты, бренча, как погремушка. Я и принюхиваюсь уже, но чувствую только аромат духов, что въелись в мой воротник. Смотрю на время. Обычно мы уже гуляем и разговариваем, но я все еще один. Несмотря на мороз, кусающий меня за нос, как собака, упорно брожу вокруг своего домика, хожу от надгробия к надгробию, даже заглядываю к своей любимой могиле. Там до сих пор лежит твоя барбариска. Но ты не здесь. Я решаю: делаю крайний обход и ухожу спать — возможно, у тебя нашлись причины не приходить сегодня. Мать накапала на мозги или стрелка вышла кривоватой. Но когда я слышу шорох и... шевеление где-то у новой могилы, сердце пропускает удар, а потом — половинку второго. Я быстрым шагом направляюсь к той самой могиле, у которой сегодня днем толпился люд, в надежде тебя засечь. Наверняка, ты изучаешь новую для себя эпитафию или записываешь что-то в свою тетрадь. Но каково же мое разочарование, когда вместо тебя я нахожу местного выпивоху, зашедшего сюда за коркой черного хлеба и стопкой водки. Безжалостно свечу в его пропитое лицо фонарем, он шипит, как кот, охает, как старик, и прячется от света, как нечисть. Раздраженно ругаюсь и гоню его прочь чуть ли не взашей. В любой другой ситуации я бы с ним поболтал, но сейчас я крайне разочарован и разозлен. Ну почему не ты оказалась на месте бомжа? Тебе б я конфет принес на закусь! Несмотря на собственное обещание лечь спать сразу после обхода, я еще десять минут стою на крыльце. Пялюсь в темноту, прислушиваюсь, растираю замершие руки. Но ты так и не появляешься. Ухожу спать. Ухожу спать потом. Ухожу спать снова. Ухожу спать опять. Тебя нет уже четыре ночи и я начинаю ловить себя на мысли, что немного переживаю. Будь у меня твой номер, непременно бы набрал и узнал, в чем дело, но я вынужден лишь выбираться по ночам из сторожки и пытаться отыскать тебя так. Тщетно. Жду среды, ты обещала сделать что-то загадочное в этот день. Возможно, специально испытывала мое терпение, чтобы вновь вернуться в середине недели. Поступок, черт возьми, подлый, но я готов тебе его простить, когда ты вернешься. Ты не возвращаешься. Даже в среду. Я прождал до трех ночи. И в четверг тебя нет. Я лежу на диване и чувствую, что начинаю к тебе остывать. Так нельзя — бросить, не предупредив. Мне в определенный момент даже кажется, что я сошел с ума и выдумал тебя, как тульпу, только бы скрасить одиночество. И вот теперь ты исчезла. А других воображаемых друзей я завести не успел.

***

В пятницу я ни на что не надеюсь. Разогреваю себе недоеденные чебучто-то в микроволновке, ставлю чайник. Думаю глянуть какой сериальчик. Пока не слышу стук в дверь. Деликатный, осторожный, девичий. Останавливаюсь на месте, прислушиваюсь, стараясь не обращать внимание на гул микроволновки — уж не показалось ли? Стук доносится вновь, и я в четыре шага миную все расстояние до двери и распахиваю ее. Ты. Я выдыхаю так облегченно, словно ты пришла спасать меня от ужасной беды. Первое, что я замечаю — наконец-то нормально одета: короткий черный пуховик и черные узкие джинсы. Мэйк все тот же, готский. — Привет, — негромко здороваешься ты и, прежде чем я успею что-то спросить, говоришь: — Я болела. — Болела, — повторяю я, словно от этого смысл слова станет мне понятней. Ты киваешь и улыбаешься своими черными губами. Что-то в твоей позе выдает желание ко мне потянуться, но я это игнорирую. Сам себя убеждаю, что мне просто чудится. — Понял, — говорю, — больше пиво на морозе не пьем. Ты огорченно закатываешь глаза, будто говоря: "ну ма-а-ам". Однако вслух не возражаешь — видимо, слегла не с простудой, а с чем посерьезнее. — Покурить хотя бы сможем? — с надеждой спрашиваешь ты. Сзади раздается писк микроволновки, и я чувствую запах разогретой пищи. Но задвигаю поздний ужин и просмотр сериала на задний план, потому что нашлось развлечение получше. "Сможем" — киваю. Накидываю куртку. Мы выходим на улицу и ты присаживаешься на ступеньку крыльца. Я слегка удивлен — думал, мы погуляем — но все равно сажусь рядом и достаю сигареты. Они скоро кончатся. Я протягиваю тебе одну, вторую зажимаю губами и уже готов чиркнуть зажигалкой, пока не ловлю твой озадаченный взгляд. Ты смотришь на свою сигарету с таким непониманием, будто она начала затирать тебе о пользе курения. Потом ты смотришь на меня, так же вопросительно. Ты замечаешь мою почти пустую пачку сигарет и у тебя появляется повод сказать: — Вам нужно экономить. Ты убираешь в пачку свою сигарету. Смотришь на ту, что я держу во рту, и я понимаю: ты опять хочешь меняться. — Ты до конца выздоровела? Не хочу заразиться. — спрашиваю, шутя. Тебя, однако, это задевает. Ты бурчишь "мгм" и отворачиваешься. Что я такого сказал-то? С четвертого раза зажигаю сигарету и делаю затяжку. Толкаю тебя в плечо, чтобы ты обернулась, и выпускаю дым в воздух кольцами. Тебя это не впечатляет, но ты делаешь вид, что удивлена таким трюком. Передаю сигарету. Смотрю, как затягиваешься ты. Вот уж не знаю, хорошо ли то, что я снова подсадил тебя на никотин. Бросить — настоящее геройство, на которое я сам пока не способен. Ты выпускаешь дым через нос и, когда мне кажется, что ты передашь сигарету мне, ты делаешь еще одну затяжку. Ты куришь нервно, я приглядываюсь и замечаю, как слегка подрагивает твоя рука. — Мы можем зайти внутрь... — предлагаю. Ты смотришь на меня так, словно я предложил что-то неприличное. Но чего я не могу понять по твоим глазам — согласна ли ты на мое предложение или нет? Ты игнорируешь мои слова, будто я ничего и не сказал, и передаешь мне сигарету. — Как жизнь? — интересуюсь я, зажимая сигу губами. — Как обычно, — выдыхаешь ты безразлично. Очевидно, это не любимая твоя тема для разговоров. — А Ваша? Не говорю о том, что скучал. Не говорю о том, что искал. Не говорю о том, что ждал. Говорю: — Ничего интересного. Выдыхаю дым. Подкрадывается ощущение, что диалог у нас не склеится. Все выходит довольно неловко из-за стольких дней разлуки. Действительно продолжительное время я ни с кем тут не говорил, а с тобой сейчас получается так, будто я учусь владеть собственным языком заново. Окостенение с него спадает неохотно. — Все хотел спросить, — решаю начать с чего-то бытового, — на кого ты учишься? — На филолога. Извини. Извини. Извини, Бога ради. Я закатил глаза именно в тот момент, когда ты на меня посмотрела. И рот открыл раньше, чем сообразил, что лучше отделаться банальным "понял". — Пойдешь в учителя литературы? — Нет, — отрезаешь ты таким тоном, будто я сказал, что дорога тебе — на трассу. — Филологи нужны не только там. — Куда подашься? — спрашиваю, как батя, с эдакой едкой усмешкой. — Я... — ты осекаешься. — Еще не думала об этом. Я учусь, чтобы... чувствовать язык. — Надеюсь, ты хоть на бюджете язык чувствуешь. — опять хмыкаю. По твоему лицу видно, что ты хочешь спросить меня, почему я говорю с тобой вот так, таким тоном, такие слова. Я читаю в глазах откровенное и обиженное: "за что?". Не понимаю, на что ты все дуешься, я же просто шучу. — Вы как моя мать. Ауч. Надо сделать вид, что я не понимаю, о чем ты, что я не читал про нее ни строчки. — Она тоже любит пошутить? — угадываю я. Когда я передаю тебе сигарету, ты ее не берешь. Насупливаешься пуще прежнего и отвечаешь: — Нет. Она тоже любит капать мне на мозги тем, что я идиотка. — Я этого не говорил! — Вы это подразумевали. Не врите. — Не додумывай. Что-то совсем худо выходит. Ты поднимаешься со ступенек, мне приходится закинуть сигарету в рот и вцепиться своими пальцами тебе в запястье пуховика, чтобы остановить. — Отпустите. Я пойду. — доносится до меня твой понурый голос — ты отвернулась. Я не могу сказать "я не этой имел в виду". Я имел в виду все то, что сказал, и до сих пор не вижу причин так остро реагировать на мои слова. Но мне как-то надо тебя остановить, удержать. Потому что... — Я скучал. Из слов выходит что-то неясное, потому что я губами держу сигу за самый краешек, чтобы она не упала. Но ты понимаешь меня. Твои попытки выдернуть рукав из моей цепкой хватки прекращаются. Однако ты так и не оборачиваешься. — По унижениям? — язвишь. Да что не так-то?! Выдыхаю через нос, стараясь сохранить самообладание. Не могу отпустить тебя со словами "петляй отсюда, плакса", потому что слишком долго тебя не видел. Мне нужно больше времени, чтобы насмотреться на твое лицо, больше времени, чтобы вспомнить запах твоих духов, больше времени, чтобы ощутить твой вкус на своей сигарете. Меня бесит, что ты услышала то, чего я не говорил, и обиделась, а я в этом цирковом перформансе одной актрисы оказался крайним. И я мог бы сказать тебе об этом, но разум подсказывает, что это приведет только к большей ссоре. Ты меня не услышишь. Ты слушаешь не головой, а задницей. Ладно, как там это у вас зовется? Сердцем. Значит, давить нужно туда. — По... тебе. — выдыхаю. — Я скучал по тебе. Вижу, как ты опускаешь голову. Стоишь, как огорченная чем-то статуя, пока я не решаю отпустить твою руку. Выбор — уйти или остаться — оставляю за тобой. Рука плетью повисает у твоего бока. Ты стоишь так секунд семь, пока громко не вздыхаешь. "Ладно, уговорил" — говорит твоя поза, когда колени сгибаются и ты усаживаешься обратно. Ты просишь сигарету и я, стряхнув с нее пепел, передаю ее тебе. — Простите, — мне кажется, что извинений ты ждешь от меня и, тем не менее, извиняешься первая. — Я снова с ней поругалась. — когда ты видишь, что я подсаживаюсь поудобнее, пресекаешь мою попытку тебя расспросить: — не хочу говорить об этом, — и затягиваешься. Я решаю тебя приободрить. — Ты... э-э... ты действительно хорошо чувствуешь язык. У тебя красивые стихи. Ты куришь, придерживая сигу одной рукой, а второй отмахиваешься. — Не надо меня утешать. — Нет, правда. — это не высокая поэзия. Видно, что сочиняла невзрослая и обиженная, но мне они нравятся. Хотя бы потому, что в них есть рифма. Чтобы ты поверила, хочу процитировать один из них, но как назло в голову лезут строчки только из последнего прочитанного мной стихотворения. Ты не должна знать, что я его видел. А другие я едва ли могу вспомнить. — Там, где было... что-то вроде... "после смерти моей не грусти. Не грусти и не плачь". — запомнил только потому, что эти слова у тебя повторялись дважды. Ты кажешься впечатленной. Наконец смотришь на меня, и я понимаю, как соскучился по блеску в твоих глазах от крылечной лампочки. Ты мне улыбаешься поджатыми губами. Вроде, сработало... — Ты писала еще что-то, пока мы не виделись? — я пытаюсь вывести наш диалог на дорожку поровнее. Ты качаешь головой и говоришь, что у тебя была слишком высокая температура для этого. Кажется, ты пришла ко мне как только тебе стало чуточку лучше. — Тогда... почитаешь что-нибудь из уже имеющегося? — предлагаю я. — Зачем? — настораживаешься ты тут же. Я жму плечами. Сам не знаю, вырвалось. — Почему нет? — расплывчато отвечаю я и принимаю более удобную позу, говоря так, что готов внимать. Ты немного теряешься, тушуешься и мнешься. Передаешь мне почти докуренную сигарету и тянешься руками к сумочке. Уговаривать тебя не приходится, что даже удивительно. Достаешь тетрадку и принимаешься листать страницы. К последним не лезешь — там то, о чем я не должен знать — ищешь стихотворения до нашего знакомства. И принимаешься декламировать. Ты читаешь их с выпрямленной осанкой, предварительно прокашлявшись. Негромко, но с чувством и тактом ты рассказываешь мне о своей жизни в стихах. Несколько из них посвящены твоей матери. Она кричит на тебя, смеется над тобой и унижает. Только дослушав второе стихотворение, я понимаю, что крепко сжимаю ладони в кулаки, а челюсти мои сильно сомкнуты. Еще один стих ты посвятила отцу, точнее, его отсутствию. Я понимаю — вот он, твой язык общения. Стихотворения. Ты отказывалась рассказывать мне о матери, но в стихах излагаешь всю подноготную. Да, твой отстраненный взгляд устремлен куда-то вперед, руки сцеплены в замок и зачитываешь ты стихи так, будто стоишь перед классом в школе — боязливенько, неловко — но не останавливаешься. Ты хочешь поделиться со мной своей болью, у тебя наконец-то получается это сделать. Когда ты заканчиваешь наизусть читать четвертый стих, смотришь на меня — "ну как?". — Браво. — негромко отвечаю я и даже немного хлопаю замерзшими ладонями друг о друга. Я умею хвалить людей и понимаю, что одного этого слова будет мало. Я начинаю досконально разбирать каждое твое стихотворение, указывая на неочевидные моменты, хорошо подобранные рифмы и интересные эпитеты. Ты охотно киваешь головой в ответ на мои заметки, делишься черновыми вариантами некоторых строчек и поддакиваешь: "да, именно это я и хотела сказать". А я и рад, что все правильно понял. Ты кладешь голову на подтянутые к телу колени и смотришь на меня вот так, боком. Улыбаешься. Я снова вижу это в твоих глазах. ...Влюбленность? Я хмыкаю сам себе. В твоих глазах чуть ли не сердечки пляшут. — Вы когда-нибудь писали стихи? — Шутишь? — улыбаюсь. — Нет конечно. — Хотели бы попробовать? — неуверенным шепотом спрашиваешь ты. Я задумываюсь. Это не звучит как задача собрать карданный вал или запустить человека в космос. Да и я не тот человек, который отказался бы от нового опыта. Придется перебороть крайнюю степень неловкости и все. — Ну... давай, что ли. Ты выпрямляешься, потягиваешься и разминаешь шею, словно собралась готовить меня к боксерскому поединку. — О чем будет Ваше стихотворение? — О мухе. Ты не ставишь это под вопрос, видишь в этом что-то глубокое — мухи это символ тления, кончины. Мне, как могильщику, подходит идеально. — Хорошо, — ты заинтригованно киваешь. — Что Вы знаете о мухах? — Что они любят сладкое... — я прикрываю глаза, погружаясь в максимально глубокие раздумия. Ты киваешь сама себе. — "Муха... села на варенье... Вот и все стихотворение!" — с чувством произношу я и гогочу, когда слышу, как ты цокаешь языком. — Вы невыносимы! — Спасибо-спасибо! — я кланяюсь в разные стороны, сидя и прикладывая руку к сердцу. — Моя дражайшая публика, Вы так любезны! Ты несильно бьешь меня кулаком по плечу и отворачиваешься, фырча что-то себе под нос. Я толкаю тебя рукой в бок, говорю, просто пошутил и готов взяться за что-то серьезное. "Мгм" — отвечаешь ты. — "Следующим наверняка будет белый стих: "раз, два, три, четыре, пять, с детства с рифмой я дружу"?". Я хихикаю, довольный разыгранным спектаклем, но нахожу в себе силы принять серьезное выражение. — Нет. Нет, я готов. Давай. Задавай наводящие вопросы. Ты поворачиваешь ко мне голову, но на этот раз в твоих глазах я не вижу обиды. Я замечаю игривость. — О чем будет Ваше стихотворение? Я снова закрываю глаза и думаю. Слышу, как ветер свистит меж голых веток деревьев. С тобой, здесь, я даже забываю, где нахожусь. Я как будто на кухне у подруги, а не на кладбище. Прикусываю язык, чтобы не ответить правдиво. — О работе. — О чем Вы думаете, когда находитесь на работе? Я как будто на сеансе у психолога. По крайней мере, так я их себе представляю. — Как тут тихо, безмятежно. Одиноко. Скучно. — Хорошо.... — слышу твой голос. — Давайте придумаем первую строчку. Без бумаги на руках или хотя бы заметок в телефоне мне приходится непросто. Я хмурюсь, мысленно перечеркивая варианты, которые мне не нравятся. Думаю, вслух. "Я ходил по серым тропинкам", "утрами и до темноты", нет, "утрами" не говорят. "По утрам". Какую рифму подобрать к "тропинкам"? "Икринкам"? Я что, лосось? Слышу твои тихие смешки. А если вообще без рифмы? Выдаю результат: "Я ходил по промозглым тропинкам... По утрам и до темноты... Все казалось мне чересчур скучным, Пока в яму не грохнулась ты" — Та-да! — я развожу руки в стороны, когда наконец открываю глаза. Ты смотришь на меня удивленно, с приподнятыми тонкими бровями. На твоих черных губах играет смущенная улыбка и ты отводишь глаза в сторону. — Ну как? — до меня самого не доходит, что первый свой стих, первый свой ком я посвятил тебе. Еще совсем недавно я говорил не ждать от себя подобного. — Это... забавно, — улыбаешься ты, — и мило. — добавляешь уже чуть тише. — Запишите куда-нибудь, чтобы не забыть. — Не забуду, — уверяю я и спрашиваю: — Понравилось? Ты киваешь и шепчешь мне: "очень". Тишина после этого висит неловкая, я стараюсь увести разговор в другое русло, но ты толком не даешь мне этого сделать — говоришь, что твоя мама раньше вернется с дежурства сегодня и тебе нужно поскорее идти домой. "Ладно, хочешь домой, я провожу". До конца своих владений. Мы идем по уже известной нам обоим тропке, выводящей нас к выходу с кладбища. Я иду за тобой, ловлю аромат твоих духов, доносящийся до меня ветром. Оглядываю тебя сзади, довольный, что ты оделась по погоде. Про себя проговариваю свой нелепый стишок, я им даже как-то горжусь. Если дать мне время, я смогу превратить его во что-то действительно стоящее. Когда мы останавливаемся в двадцати метрах от ворот, ты разворачиваешься ко мне лицом. Губы твои нервно поджаты, а глаза смотрят то на меня, то под ноги. Ты делаешь пару маленьких шажочков в моем направлении. В моей голове тут же всплывает фраза из твоего стиха: "жду момента: ни миллиметра меж наших лиц...". Румянец начинает согревать мои обветренные щеки. Там было что-то еще про мои руки на твоих плечах, но я не могу идти на поводу у твоих строчек, иначе ты обо всем догадаешься. Если, конечно, тогда не оставила тетрадку под моим боком специально. — Не забыла, как следует прощаться? — спрашиваю я, медленно моргая — спать охота. — Не забыла. — мотаешь головой ты. — Прощай. — Прощайте. Все происходит слишком быстро. Я не успеваю отреагировать, когда ты становишься со мной одного роста. Ты встаешь на носочки. Сама кладешь мне руки на плечи и придвигаешься ближе в каком-то бешеном рывке. Мне кажется, что ты хочешь треснуть своим лбом об мою голову или сломать мне нос, выбить передние зубы. Я почти отстраняюсь, пока не ощущаю это. Твои губы на моих губах. Холодная мягкая черная кожа прижимается к моим, тонким, бледным, потрескавшимся губам. Я не успеваю ответить. Я не успеваю закрыть глаза. Я вижу твое лицо в опасной близости к моему и слышу звук, с которым ты припадаешь к моему рту и с которым наши губы размыкаются. Ты разворачиваешься и пускаешься наутек. Бежишь так быстро, что добираешься до ворот за считанные секунды и пропадаешь за их углом. В моей голове до сих пор проигрывается стишок собственного сочинения, но только последнее слово. "Ты". "Ты". "Ты".