самое страшное слово

Я стояла в тени ржавого ангара, прислонившись к прохладной металлической стене. Весенний ветер играл прядями моего парика, а в воздухе витал едкий запах табака от курящих парней. Я специально держалась на расстоянии - достаточно близко, чтобы слышать их разговор, но достаточно далеко, чтобы не вдыхать дым. Гена обернулся ко мне, прищурившись на солнце: "А ты чего не подходишь то? Мы не кусаемся." Я усмехнулась, обнажив клыки: "Зато я кусаюсь. У меня типа аллергия на дым." Он кивнул с пониманием, и я заметила, как его взгляд на мгновение задержался на моих неестественно бледных губах. Они всегда были такими после химиотерапии - бескровными, как у вампирши из дешевого фильма. Гена жестом собрал всех: "Ну в общем, мы с Мелом не против предложения Хэнка. Киса, конечно, против, но большинство голосов за. Пошли знакомиться." Он буквально втолкнул меня обратно в ангар, где на потертом кожаном диване восседал сам Кислов, нервно перебирая струны гитары. Свет от единственной лампочки падал на его острые скулы, создавая драматичные тени. Боря встал между нами, как настоящий церемониймейстер: "Итак. Это Киса," - он указал на Ваню, который тут же демонстративно цокнул языком и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стекла в единственном грязном окне. "Не парься," - Гена хлопнул меня по плечу, - "он привыкнет. Садись." Он плюхнулся на диван, от которого поднялось облачко пыли, и протянул мне бутылку пива. Я замешкалась. С одной стороны - так хотелось почувствовать себя нормальной, просто девчонкой в компании парней. С другой - перед глазами стояла смерть, радостно махавшая мне косой. "Не, спасибо," - я мотнула головой, чувствуя, как парик слегка съезжает. "Тоже типа аллергия?" - Гена открыл бутылку, и пена брызнула на его потертые джинсы. "Ага," - я улыбнулась, поправляя волосы. Прошла неделя. Мы с Хэнком и Мелом сблизились - в школе перешептывались на уроках, передавали записки. С Кисловым было сложнее - он то игнорировал меня, то пристально рассматривал, будто пытался разгадать. Пока однажды музыка не сломала эту стену. Тот вечер запомнился особенно. Я сидела, свернувшись калачиком на диване, пока Гена рассказывал очередную невероятную историю. А Кислов... Кислов пытался сыграть "Пьяное солнце". И так мерзко фальшивил, что я не выдержала. "Ты не туда пальцы свои пихаешь," - я встала и, не дожидаясь разрешения, грубо переставила его пальцы на нужные лады. Его руки были удивительно теплыми для такого холодного человека. - "Теперь пробуй." "Ты умеешь играть?" - он брякнул по струнам, и на этот раз звук был чистым. "Раньше училась," - я пожала плечами, чувствуя, как что-то щемит в груди. Не боль - что-то другое. "Сыграешь мне её?" - он вдруг протянул гитару, и в его глазах было что-то новое. Не вызов, а... просьба. Я взяла инструмент, чувствуя, как дрожат пальцы. Гитара оказалась тяжелее, чем я помнила. "Я не уверена, что дыхалки хватит, но попробую," - я провела по струнам, и ангар наполнился звуками. Когда я запела, голос сначала подвел - сорвался на хрип. Но потом... Потом Кислов неожиданно подхватил. Его голос был низким, немного глуховатым, но удивительно чистым. Мы допели последние строки дуэтом, и в этот момент я почувствовала - что-то изменилось. Приступ кашля, конечно, все испортил. Но когда Хэнк подал мне воду, а я, извинившись, вышла сполоснуть рот, за спиной услышала: "Эй, Власова!" - Кислов стоял в дверях, его силуэт вырисовывался на фоне заката. - "Завтра приходи. Научишь нормально играть." И в его голосе не было привычной колкости. Только обещание. В тот вечер между нами протянулась первая ниточка - хрупкая, как гитарная струна, но настоящая. Тихий вечер в ангаре. Гитара лежала у меня на коленях, пальцы лениво перебирали струны, извлекая случайные аккорды. Кислов уже ушел, хлопнув дверью с привычной ему драматичностью, Хэнка вызвал отец. Остались только мы с Мелом да Геной, который копался в холодильнике в поисках очередной бутылки пива. Мел опустился рядом на диван, пружины скрипнули под его весом. – Не расскажешь, что с тобой? – его голос был тише обычного, без привычной иронии. – Мне кажется, мы уже достаточно близки для этого. Я улыбнулась, не переставая играть. – У нас с тобой больше общего, чем ты думаешь.– Моя рука сама потянулась к его голове, пальцы проскользили по его лысине делая намек. Он замер, потом медленно отвел мою руку и приподнял прядь моего парика. – Это... не твои? В его глазах читалось не просто любопытство – что-то глубже. Будто он уже догадывался, но боялся произнести вслух. –Ага, не мои, парик – Я вздохнула. – Раньше волосы были длинными. Очень длинными. Гена, присевший перед нами на корточки, резко поднял голову. – Слушай, мы тебе доверяем. Но и ты нам доверяй, ладно? Я откинулась на спинку дивана, закрыла глаза. В горле снова стоял этот противный металлический привкус. – Да бля...– прошептала я. – Я вам доверяю. Просто... вы же видели, как на меня смотрит Хэнк. Учителя. – Ну да,– Мел кивнул, его пальцы сжали бутылку пива так, что костяшки побелели. – Я не хочу этих взглядов. Этих... жалостливых, испуганных.– Я открыла глаза, уставившись в потолок. – Просто примите, что я болею. И все. Гена встал, прошелся к холодильнику. Его спина была напряжена. – Но болеешь-то ты явно ничем хорошим.– Он хлопнул дверцей, доставая пиво. – Почему Хэнк знает, а мы нет? Он повернулся, игриво приподняв бровь, но в глазах – настоящий вопрос. Я усмехнулась. – Потому что я храню ваш секрет. А он – мой. Ничего больше. – Я потянулась за водой. – Скажу, когда буду готова, окей? – Когда это будет? – Мел перехватил бутылку из рук Гены. – А для вас это правда так важно?– Я скривилась. – Ну да,– Егор махнул головой с преувеличенной серьезностью, и я не смогла сдержать смешок. *** Но настоящий взрыв случился в ту субботу. Мы с Кисловым спорили из-за гитары – как дети, которые не могут поделить игрушку. – Я хочу играть,– сказала я во второй раз, уже теряя терпение. Но Кислов, упертый, как баран, продолжал настаивать: – Не, ну блять, я вообще-то её сюда притащил, значит! Он метался по ангару, его тень прыгала по стенам. Я уже хотела просто уйти, но он вдруг резко подошел, надавил на плечо и заставил сесть. –Ну ка, сядь. – Кис, ей нельзя дымом дышать,– попытался вмешаться Боря, но Ваня лишь фыркнул. – Да мне похуй, вот честно. И прежде чем я успела отреагировать, он выдохнул мне прямо в лицо. Дым ворвался в легкие, как раскаленный нож. Я замерла, чувствуя, как тело тут же ответило предательским спазмом. Сначала просто першение в горле, потом – острая боль, будто кто-то разрывает грудную клетку изнутри. – Блять...– вырвалось у меня хрипло, когда из носа хлынула теплая струйка. Я инстинктивно поднесла ладонь, и алая капля растеклась по бледной коже. В ангаре воцарилась мертвая тишина. Даже Кислов застыл с полуопущенной сигаретой, его обычно насмешливый взгляд стал пустым. – Ты... Я не дала ему договорить. Новый приступ кашля согнул меня пополам. В ушах зазвенело, мир поплыл перед глазами. Я чувствовала, как что-то теплое и металлическое поднимается по горлу. – Скорую! – Гена первым очнулся, выхватывая телефон. Боря уже был рядом, его крепкие руки обхватили мои плечи, не давая рухнуть на пол. – Дыши, Кир, блять, дыши! Но дышать было невозможно. Каждый вдох приносил новую волну боли. Я захлебывалась, чувствуя, как кровь заполняет рот. Сквозь пелену слез я видела, как Кислов бледнеет. Его пальцы дрожали, сигарета упала на пол, так и недокуренная. – Я не... Я не думал... – Отойди!– Хэнк резко оттолкнул его, подставляя мне платок. – Имя, фамилия, говори! Что сказать врачам? – Власова... Кира...– я выдавила сквозь хрипы, – они поймут. Мир начал расплываться. Последнее, что я увидела – Кислова, который в ужасе смотрел на свои руки, испачканные моей кровью. И чернота. Тихая, бездонная чернота. Теперь они знали. Что дым может быть смертельным. Что кровь невиновного челочека на руках не отмывается. И что иногда "похуй" – это самое страшное слово на свете.