свидетель со сроком годности

Я сидела на холодных камнях, перебирая в пальцах телефон с отправленной геолокацией. Море сегодня было неспокойным - серые волны с белыми гребешками яростно бились о берег, словно отражая бурю внутри меня. Внезапный привкус железа на языке заставил меня скривиться. "Опять..." - прошептала я, сплевывая алую слюну в платок. Когда подняла глаза, передо мной уже стоял Боря. Его голубые глаза, обычно насмешливые, сейчас смотрели на мой окровавленный платок с неподдельным ужасом. - Подожди пять секунд, - я подняла палец вверх и прополоскала рот водой, ощущая, как холодная жидкость смешивается с теплой кровью. - Как давно стоишь здесь? - швырнула бутылку в рюкзак. - С того момента, как ты выплюнула кровь, - он нервно провел рукой по своим светлым, вьющимся волосам. - Ну что, рассказывай. Мы пошли вдоль берега, наши следы тут же смывались набегающими волнами - прекрасная метафора для всего, что происходило. - Я сидела там, - указала я на скалу, - еще до вашего прихода. Видела все. Боря напрягся, его плечи стали жесткими, как доска. - Если бы хотела рассказать, уже сделала бы это, - успокоила я его, наблюдая, как морская пена лижет наши кроссовки. - Просто забавно... Я остановилась, повернулась к нему лицом: - Вы можете убить человека за секунду. А я месяцами умираю по кусочкам, и никто не в силах это остановить. Ветер подхватил мои слова и унес в открытое море. Боря молчал, его обычно насмешливый взгляд стал серьезным. Впервые за все время я видела его без маски - настоящего, живого. - Так что не бойся, - улыбнулась я, - твой секрет в безопасности. У меня своих хватает. Мы продолжили идти вдоль кромки воды, два контраста на фоне бескрайнего моря - он с руками, способными отнять жизнь, и я, цепляющаяся за каждую ее крупицу. Молчание повисло между нами, прерываемое только шумом прибоя. –Я вообще не хочу ничего рассказывать, ваш секрет я сохраню, так что если не хочешь слушать, не нужно,– я пнула камень, наблюдая, как он с глухим стуком катится в воду. — Да нет, почему, — голос Бори прозвучал неожиданно мягко. В уголках его губ играла странная улыбка — не та насмешливая гримаса, к которой я привыкла, а что-то более настоящее. — Ты ведь новенькая. Трудно одной в незнакомом городе. Я засмеялась, и звук получился горьким, как полынь: — Другом? Хорошенький друг, — кивнула я в сторону бухты, где почти день назад он помогал скрыть убийство. — Ладно, слушай. Мы шли вдоль кромки воды, и я рассказывала. О больничных коридорах, палатах, о том, как волосы оставались на подушке клочьями. О взглядах врачей, полных жалости. О родителях, которые цепляются за каждый процент надежды, как утопающие за соломинку. Боря слушал, не перебивая. Его лицо было каменным, только пальцы время от времени сжимались в кулаки. — Операция — 50/50, — сказала я, останавливаясь. Море лизало наши кроссовки, будто пытаясь утащить в глубину. — Если умру на столе, это убьет родителей. — Они и так... — начал Боря, но замолчал. Приступ согнул меня пополам, как бумажную куклу. Пальцы впились в холодный песок, когда очередной спазм вырвал из груди кровавый комок. Боря замер рядом, его обычно уверенные движения стали резкими и неуклюжими. — Тебе помочь? — голос звучал неестественно высоко. Я лишь отрицательно мотнула головой, автоматически доставая платок. Алые пятна на белом хлопке — такой привычный узор последних месяцев. — Достань... бутылку... — мой голос напоминал скрип ржавых петель. Его пальцы дрожали, когда он рылся в моем рюкзаке. Странно видеть этого уверенного парня таким растерянным. — Спасибо, — сполоснув рот, я с наслаждением ощутила, как холодная вода смывает металлический привкус. Боря молча наблюдал, как я запихиваю окровавленный платок в карман. Его взгляд скользнул по моей худой шее, синеватым прожилкам на запястьях. — И часто у тебя... такое? — С каждым днем чаще, — я пожала плечами, — но пока жить можно. Он резко отвернулся, сжав кулаки. В профиль его лицо казалось высеченным из камня — резкие скулы, плотно сжатые губы. — Теперь понимаю, почему отец... — он не договорил. Я хмыкнула. Да, после новости о моем диагнозе все родители в округе стали вдруг так внимательны к своим чадам. Как будто смерть, пришедшая за одной, могла по ошибке забрать и других. Внезапно Боря развернулся ко мне: — Хочешь, свожу тебя кое-куда? — Куда? — я прищурилась. Его пальцы вдруг сомкнулись вокруг моего запястья, тепло контрастировало с моей вечной зябкостью. — На базу. Ты как свидетель дуэли теперь должна быть в нашем клубе. Я попыталась вырваться, но его хватка оказалась стальной: — Какие еще дуэли? Я вообще чужой человек! — Мел спокойно отнесется, Киса поорет, — он говорил, таща меня за собой по ракушечной дорожке, — Гендос тоже не против будет. — Мел и Киса? — я споткнулась о камень, но его рука тут же поддержала меня. — Все расскажу по дороге. Он достал телефон, быстрым движением отправил сообщение. Взгляд, который он бросил мне поверх экрана, был странным — смесь любопытства и чего-то еще... Возможно, впервые за долгое время кто-то видел в мне не больную, не жертву, а просто человека. Ангары приближались, их ржавые стены отсвечивали в лучах заката. Я не знала, что меня ждет внутри, но впервые за месяцы почувствовала — я не просто доживаю свои дни. Я живу. И если это ненадолго — тем ценнее каждый миг. Ржавые стены ангара воняли маслом и порохом. Я замерла на пороге, впиваясь ногтями в ладони - так сильно, что под ногтями выступила кровь. В полумраке угадывались знакомые силуэты: Меленин, бледный как мел, нервно теребил цепочку на шее; Кислов размахивал руками у груши. — Ну мне, сука, кто-нибудь объяснит нахуя она здесь? — Ваня бросил в мою сторону взгляд, которым обычно смотрят на таракана в супе. Я дёрнула Борю за рукав, чувствуя, как под тонкой тканью напряглись его мышцы. — В общем... — Боря глубоко вдохнул и начал рассказ, а я наблюдала, как с каждым его словом Ванин затылок краснеет, как спелый помидор. Когда рассказ закончился, Кислов вскочил с такой силой, что диван скрипнул. Его кулак со свистом пробил воздух, ударив по груше — та отлетела и больно треснула меня по плечу. — А ты че молчишь? — он приблизился, и я почувствовала запах его дыхания — мятная жвачка с примесью чего-то крепче. Я наклонила голову, демонстрируя худую шею с выступающими венами, и улыбнулась той слащавой улыбкой, которой обычно пугала медсестёр в онкологии: — Если твоя рука дрогнёт, твою маму будут опознавать по зубам. Тишина. Даже груша перестала раскачиваться. — Кис, её отец — тот ещё зверь, — Боря вставил своё веское слово, и я впервые заметила, как дрожит его голос. — Бабич и Кудинов его боятся. — Сука! — Ваня ударил по груше снова, но уже без прежней ярости, и плюхнулся на диван. Я перевела взгляд на Егора. Он сидел, склонившись вперед, его длинные пальцы сплетались и расплетались в странном танце. Когда наши глаза встретились, в его взгляде не было злости — только усталое понимание. — Ну что, "Чёрная весна", пополнение? Боря неуверенно ухмыльнулся. Ваня что-то буркнул себе под нос. А Егор... вдруг поднялся и протянул мне банку колы — жест странный, почти дружеский. Я взяла банку, чувствуя, как холодный алюминий контрастирует с моей горячей кожей. Я прижала банку к губам, пряча улыбку. Эти парни думали, что я их слабое звено. Они не знали, что умирающие — самые опасные игроки. Ведь нам уже нечего терять. Егор молча достал сигареты, его длинные пальцы нервно постукивали по пачке. Он кивнул в сторону двери — немое предложение выйти. Боря тут же направился за ним, но я опередила обоих: — Я с вами. Одна с этим психом оставаться не собираюсь. Боря бросил взгляд на сигареты в руках Егора, потом на меня: — А как же... — Отойду подальше, — я махнула рукой, уже шагая к выходу. — Если что, номер скорой вы знаете. Ослепительный солнечный свет ударил по глазам после полумрака ангара. Я сделала несколько шагов, вдыхая воздух, не отравленный порохом и мужским потом. И тут увидела его. Тот самый парень, что был старше остальных на пляже. Шел неспешно, руки в карманах потертых джинс, на губах — непринужденная улыбка. Увидев меня, приподнял бровь: — Оппа, что за прекрасная леди нас навестила? Его голос звучал как мед, стекающий по лезвию ножа — сладко, но с обещанием боли. Я замерла, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Меленин резко вышел из ангара, его лицо исказила гримаса раздражения: — Гендос, это... — Знаю, знаю, — тот сделал шаг ко мне, и я невольно отступила. — Свидетельница. Он кружил вокруг меня, как акула вокруг добычи, его глаза — странного светлого оттенка, почти прозрачные — изучали каждую деталь: — Хэнк уже все рассказал, — продолжал он, и в его голосе внезапно появились нотки любопытства. — Но он забыл упомянуть... Палец с грязным ногтем протянулся к моему лицу. Я не успела отпрянуть — ледяное прикосновение скользнуло по моей бледной щеке. — ...какая ты бледная. Прямо как наш покойничек сегодняшний. Тишина. Даже ветер замер. Боря резко шагнул вперед, но Гендос лишь рассмеялся: — Расслабься, я же шучу. Он повернулся ко мне спиной сказал: — Добро пожаловать в "Черную весну", сестренка. Надеюсь, твой ты такая же крутая, как твой папочка, как о нем говорят. Дверь ангара захлопнулась за ним, оставив меня стоять на солнцепеке с одной мыслью: Боря нервно кусал губу: — Не обращай внимания. Он... — Псих? — я закончила за него. — Да я уже поняла. И, к своему удивлению, рассмеялась. Настоящим, не наигранным смехом. Потому что впервые за долгие месяцы я почувствовала — я не больная. Не умирающая. Я — живая.