песня у костра

Они сбежали, как два провинившихся школьника — пока Хэнк с Мелом яростно спорили с Геной о чем-то. Кира дернула Ваню за рукав, и он, не раздумывая, схватил бутылку пива и последовал за ней. Закат разлился по небу огненной лавой, окрашивая волны в медные оттенки. Кира взобралась на край обрыва, раскинув руки — тонкие, почти прозрачные на фоне пламенеющего горизонта. Ветер трепал ее парик, создавая иллюзию, будто это настоящие волосы. — Вань, знаешь, я так хочу быть свободной, — ее голос растворился в шуме прибоя. Она повернулась к нему, и в последних лучах солнца выглядела почти здоровой — если бы не резкие тени под скулами, не выпирающие ключицы, не та неестественная худоба, которую не скрывала даже мешковатая кофта. — Почему ты похудела? — Ваня сделал глоток пива, но на этот раз в его голосе не было обычного сарказма. — Так получилось. — Она махнула рукой, будто отмахиваясь от комара, а не от вопроса о собственной смерти. — Сейчас это не важно. Смотри... Девушка закатала рукав, обнажив хрупкое запястье. На бледной коже чернела свежая татуировка: «Каждой птице свое небо». Ваня замер. Пиво вдруг стало горьким на языке. — Ты... — он хотел сказать "дура", но слово застряло в горле. Кира улыбнулась, и в этой улыбке было столько тоски, что у него сжалось сердце. -Что твое небо, Вань? Ветер подхватил её слова и унёс в сторону моря. Кира стояла на краю, её глаза — два тёмных озера, в которых тонул последний солнечный свет — неотрывно смотрели на Кислова. — Если достаточно напьюсь, то расскажу, — его губы дрогнули в усмешке, но взгляд внезапно стал серьёзным. — А твоё небо? Ответ вырвался у неё криком, разорвав вечернюю тишину: — Свобода и жизнь! Голос сорвался на хрип, но она смеялась, раскинув руки, будто могла обнять весь горизонт. Ваня сделал шаг вперёд — инстинктивно, как будто она действительно могла сорваться вниз. — Эй, ты чего? — Список, Ваня, — она повернулась к нему, и в её улыбке было что-то безумное и прекрасное. — "Прожить день так, будто он последний". Сегодняшний пункт — крикнуть в закат. Завтра придумаю что-то новое. Кашель настиг её внезапно. Резкие, рвущие спазмы согнули пополам. Она скрючилась, хватая ртом воздух, а из губ вырвались алые брызги. — Ты в порядке? — голос Кислова прозвучал неестественно тихо. Он протянул влажную салфетку — неожиданно деликатный жест для того, кто обычно решал вопросы кулаками. Кира не ответила. Только опустила голову, сплюнула последние капли крови и подняла палец вверх: "Всё ок". Но всё было не ок. Кровь на салфетке. Дрожь в руках. Завтра — снова больница. — Пошли на базу, за твоей водой. — Ваня протянул руку, но она отвернулась, вытирая губы рукавом. Вместо ответа Кира вдруг схватила его за запястье и потащила вперё — не к ангарам, а вдоль кромки воды, где песок был влажным и плотным. — Куда? — он не сопротивлялся. — Бежим, — её голос сорвался на смех. — Пока я ещё могу. И они побежали — два силуэта на фоне пурпурного неба. Она спотыкалась, он подхватывал. Она смеялась сквозь кашель, а он вдруг понял, что её небо — вот это. Море. Ветер. Миг, когда ты ещё можешь чувствовать себя живым. А своё — он действительно расскажет позже. Когда достаточно напьётся. *** Ангар встретил их привычным запахом металла и пыли. Кислов первым шагнул к рюкзаку Киры — его движения были неожиданно бережными, когда он доставал бутылку с водой. — Так у кого там дуэль завтра? — девушка приняла воду, её пальцы слегка дрожали, когда она закручивала крышку. Хэнк, раздавая бутылки пива, хмыкнул: — У одноклассников наших. Кстати, бабло надо разделить на всех. — Делите только между собой, — Кира откинулась на диван, закрыв глаза. — Мне не надо. Гена приподнял бровь: — Почему? В полумраке ангара её улыбка казалась загадочной: — Я с одних своих карманных денег могу купить этот ангар и всю территорию, что к нему прилагается. Тишина. Даже Хэнк перестал жевать. — Ты не говорила, нет ну то есть мы знали, но не думали… — Мел опустился рядом, его голос звучал мягко, без обычной иронии. — А вы и не спрашивали, — она пожала плечами. — Но если надо будет помочь — скажите. Окей? Мел кивнул. Он понял главное — для Киры важнее быть нужной, чем богатой. — Во сколько завтра приходить? — она взглянула на телефон, где в расписании зияла пустота. Никакой больницы. Один свободный день — редкий подарок. — В 6:30 я за тобой зайду, — Кислов сказал это так, будто выдавал приговор. — Окей, — она встала, поправляя кофту. — Я домой. Выспаться же типа надо. На пороге обернулась: — Вы тоже долго не сидите. Её тень растворилась в темноте, а ангар вдруг показался пустым — будто вместе с ней ушло всё тепло. Кислов долго смотрел на захлопнувшуюся дверь. Завтра в 6:30. Она тоже будет там. Впервые за долгое время у него, кажется, появилось ради чего просыпаться. Утро выдалось прохладным, с моря тянуло солёным бризом. Ваня шагал впереди, изредка оглядываясь на Киру — она шла, засунув руки в карманы ветровки, её зелёные глаза в лучах рассвета казались почти прозрачными. — Ты вообще спала? — не выдержал он, замечая синеву под её глазами. — Как сурок, — она улыбнулась уголком губ, но тут же закашлялась, прикрывая рот локтем. На бухте уже собрались все. Локон — долговязый парень с неопрятными кудрями — тут же фыркнул: — О, припадочная пришла! Ваня двинулся вперёд быстрее мысли. Его кулак со свистом врезался в Локонов нос с хрустом, от которого у всех ёкнуло в животе. — Повтори, — прошипел Кислов, тряся окровавленными костяшками. Кира лишь чуть улыбнулась — едва заметно, будто солнце на миг выглянуло из-за туч — и отвернулась к Егору, который что-то оживлённо объяснял про правила дуэли. А Ваня стоял, сжимая кулаки, и ловил её взгляды украдкой. Она — загадка. Он — готов разбиться о её каменное спокойствие. И где-то между молчаливыми взглядами и окровавленными кулаками рождалось что-то хрупкое... Что-то, чего ни он, ни она ещё не решались назвать по имени. Костер трещал, отбрасывая танцующие тени на лица ребят. Кира сидела чуть в стороне, в безопасной зоне, где дым не мог дотянуться до её ослабленных легких. — Может, сыграешь что-нибудь? — Хэнк пододвинулся ближе, его глаза отражали пламя, делая взгляд теплее обычного. Ваня молча протянул ей гитару, их пальцы на мгновение соприкоснулись — он быстро отдернул руку, будто обжёгся, и уселся напротив, уставившись в огонь. Первые аккорды прозвучали тихо, словно боясь спугнуть ночь. Киса узнал мелодию сразу же — «Не перебивай» Блажин. Его голос подхватил куплет, низкий и немного хрипловатый, но Кира не присоединялась сразу. Она ждала. И когда настал припев, её голос ворвался в тишину — хрупкий, с лёгкой хрипотцой, но такой живой, что у Вани перехватило дыхание. "Прячем грусть, на привязи ночью..." Он замолчал, позволив ей петь одной. В свете костра она казалась неземной. Рыжеватые отсветы играли в её волосах, делая их похожими на живое пламя. Она склонила голову набок, ресницы отбрасывали длинные тени на щёки, а губы, обычно поджатые в сдержанную улыбку, теперь были мягкими, чуть приоткрытыми. И вдруг — она подняла глаза. Взгляд встретился. Её — прищуренный, изучающий, с лёгкой усмешкой. Его — широко раскрытый, будто застигнутый врасплох. Ваня вскочил так резко, что чуть не опрокинул банку с пивом. — Кис? — окликнул Гена, но тот уже шагал прочь, схватив куртку на ходу. Он не оглянулся. Не мог. Потому что в этот момент понял — она прекрасна. Не просто симпатична. Не просто интересна. А прекрасна так, как может быть прекрасна только жизнь, которая вот-вот ускользнёт. И это невыносимо. Костер остался позади, а вместе с ним — её голос, всё ещё звучащий в темноте: "Остальное затопим, остальное поправим мы..." Но Ваня знал правду. Ничего нельзя поправить. И этот момент — её в свете огня, гитару в руках, их взгляды — он останется с ним. Позже, когда Кира уже была дома ей пришло смс о том, что утром будет дуэль между Ильей Кудиновым и барменом, которого Кира не знала. Рассветная бухта встретила их холодом. Кира куталась в тонкую куртку, когда Ваня накинул ей на плечи свою. — Ты, бля, не знала, куда идешь? — проворчал он, — А то вообще окочуришься тут вместе с доктором. Она попыталась сбросить куртку, но он лишь шмыгнул носом: — Не выёбывайся. Илья пришел с твёрдым решением в глазах. Кира попыталась в последний момент его отговорить, но было поздно. Выстрел. Громкий. Резкий. Необратимый. Кира замерла, глядя, как часть черепа бармена разлетается по камням. Её зрачки расширились, впитывая каждую деталь: - Как кровь смешивается с морской водой - Как Хэнк нервно убирает пистолет - Как лёгкие в груди убитого ещё на секунду вздымаются — и замирают навсегда — Я хочу его лёгкие, — её голос прозвучал отстранённо, будто во сне. Ваня резко развернулся: — Ты че несёшь?! — Вот смотри, — она указала на труп, который уже уносили, — у него они есть, но больше не нужны. А кому-то... нужнее. Её пальцы непроизвольно сжались на собственной груди, где под тонкой тканью кофты скрывались её лёгкие — изъеденные болезнью, предательские. Ваня резко присел перед ней, тряся за плечи: — Ты не пугай так. К кашлю твоему я привык, а к тому, что ты можешь резко в каннибалы заделаться — нет. Он попытался шутить, но в глазах читался настоящий страх. Не от крови, не от убийства — от того, как она смотрела на труп. Словно видела не мёртвое тело, а упущенный шанс. Кира вдруг рассмеялась — звонко, почти истерично: — Расслабься, я не собираюсь никого есть. Просто... — она провела рукой по лицу, оставляя на бледной коже следы от своих же пальцев, — иногда я забываю, что мир не вращается вокруг моей болезни. Ваня молча натянул капюшон ей на голову, скрывая её лицо от чужих взглядов. Его пальцы на секунду задержались на её плечах — крепко, почти болезненно. А море продолжало лизать окровавленные камни, равнодушное к их маленьким драмам. Как всегда.