Глава 3 «Улыбка будущего»

      — Я думаю, дневники у Фреда, — сказала Гермиона, безжалостно кромсая блинчик на мелкие кусочки.       Они с Джинни, всё ещё одетые в пижамы, неспешно завтракали, сидя в просторной столовой за длинным, выполненным из эбенового дерева столом, на тёмной поверхности которого стояли две тарелки ароматной овсяной каши, кофейник, графин с апельсиновым соком, сэндвичи с яйцом, тосты, разного вида джемы, сиропы и золотистая стопка пышных блинчиков. И если подруга с наслаждением намазывала вишнёвое варенье по хрустящей поверхности поджаренного хлеба, после чего с аппетитом проглатывала его буквально целиком, то Гермиона, щедро полившая один единственный блинчик клубничным сиропом, будто бы пыталась его изничтожить, утопив истерзанные останки в липкой, сладко пахнувшей, но пугающе похожей на кровь субстанции. За этими действиями во все глаза следил притаившийся неподалёку Кикимер. Эльф с ненавистью сверлил царапающие тарелку приборы, явно сдерживаясь от комментариев в сторону гостьи. Его всего кривило от желания пробухтеть что-то про чистоту крови и великий дом Блэков, но он терпел, позволяя себе только громко и возмущённо дышать. Гарри, перед тем как десять минут назад выскочить из дома с сэндвичем в зубах, приказал заткнуться выплёвывавшему ругательства Кикимеру, пожелавшему напомнить Гермионе, что та «недостойна зваться волшебницей и пачкать эти стены своим присутствием». Эльф тогда сразу замолчал, со шлепком сомкнув губы, сжав их до посинения. Он выглядел до того оскорблённым, что девушке стало его жалко, совсем немного, однако наступившая тишина была всё-таки приятнее неизменных, успевших набить оскомину оскорблений.       — С чего ты взяла? — сделав глоток сока вместо привычного кофе, спросила Джинни.              — Мне так показалось, — ответила Гермиона, вспоминая вчерашний ужин.       Фред вёл себя странно с самого начала вечера. Внимательно следящие за ней глаза, игривые улыбки, постоянное нахождение где-то поблизости резко контрастировали с привычной дружелюбностью, не претендующей на что-то большее кроме приветствия, шуток и тёплого, но поверхностного разговора. Чем были продиктованы, казалось, незначительные, но столь заметные для девушки изменения — непонятно. Но Фред будто вглядывался в Гермиону, прислушивался, анализировал, изучал, чертовски смущая озадаченную его действиями волшебницу. Каждый раз, стоило Грейнджер бросить на Уизли взгляд, она тут же натыкалась на васильковые глаза, наблюдающие за ней с интересом. Именно этот интерес сбивал с толку сильнее всего. Парень никогда не смотрел на неё так, будто видел перед собой приятную девушку, привлекательную, интригующую. Вчера же Гермиона отчётливо заметила любопытство, то самое, которое порой вспыхивало в глазах Фреда, когда он видел симпатичную незнакомку, с которой потом, неизменно, флиртовал.       — Показалось? — вздёрнув рыжую бровь, переспросила подруга.              Она явно ждала подробностей, поэтому Грейнджер вздохнула, отодвинула тарелку с красно-жёлтым месивом и принялась объяснять:              — Он весь вечер вёл себя необычно. Смотрел так, будто видел впервые. Постоянно вглядывался в лицо, словно пытался найти там что-то, — она смущённо опустила глаза, мгновенно краснея. В голове тут же всплыл образ рыжего волшебника, чуть кривовато улыбающегося, от чего и без того трепыхающееся сердце принялось биться сильнее. — И он сказал то, о чём никто не мог знать. Никто, кроме тебя.              — И что же он такое сказал? — нахмурилась миссис Поттер, не донеся очередной тост до рта.              — Про родителей, — ответила девушка, принявшись покусывать нижнюю губу. Говорить о них было болезненно. Даже просто слово «родители» перекручивало всё внутри, сжимая горло, удушая. — Что мы долго не общались с ними, а теперь вроде как всё становится лучше.              Подруга хмыкнула и, всё-таки откусив кусочек хлеба, пачкая уголок рта вареньем, принялась задумчиво жевать.              — Ты спросила, откуда он об этом узнал? — поинтересовалась она спустя пару секунд молчания.              — Сказал, что где-то услышал. Может, от меня. Или от тебя, — Гермиона покачала головой, сомневаясь в этих объяснениях. — Но я не поверила. Я никому ничего не рассказывала. Как и ты.              — Это да, но мы иногда обсуждали вашу с родителями ситуацию и не всегда в уединённом месте. Помнишь, в марте ты радовалась, что мама приняла твой подарок на её день рождения? Ещё говорила, что вы тогда вполне сносно пообщались, — на эти слова волшебница кивнула, а Джинни, щёлкнув языком, добавила: —Так вот, это было в Норе, когда все мои милые родственники слонялись по дому, занимая едва ли не каждый его сантиметр. Фред тогда мог просто оказаться рядом, подслушать и запомнить.              Доводы подруги имели смысл, но ощущение, что что-то не так, не покидало. Подозрения, как черви, копошились в груди, неприятно ноя под рёбрами.              — А что насчёт его странного внимания? — спросила Грейнджер. — Ты же сама видела, что Фред постоянно был рядом. Да он за всё время нашего знакомства не смотрел на меня столько, сколько за вчерашний вечер!       — Может, ты ему нравишься? — улыбнувшись, предположила миссис Поттер, на что подруга коротко и нервно хихикнула.       — Вот так внезапно? — Гермиона сцепила руки на груди, словно защищаясь. Поверить в это было страшно, потому что стоит крошечному ростку надежды хотя бы шелохнуться, немного выглянуть из-под толстого слоя пепла, её спокойствие будет безвозвратно нарушено. — С чего бы?       — Ну, мало ли. Повзрослел, поумнел, прозрел, — пожала плечами Джинни. — А может выбор платья оказался действительно удачным. Не зря же я уговаривала тебя его надеть. Вот, смотри, сработало.       Рыжая зараза громко рассмеялась, заставив недовольного эльфа дёрнуть ушами, а Грейнджер закатить глаза. Вчерашнее платье из лёгкого светло-сиреневого атласа, которое волей судьбы оказалось вверху одной из коробок, чем и привлекло внимание подруги, и впрямь было надето почти насильно. Гермиона купила его давно, показавшись на работе всего раз, в особо жаркий день, и благополучно забыла о наряде. Волшебнице попросту некуда было в нём ходить. В Министерство по большей части она предпочитала носить строгие костюмы, о свиданиях речи быть не могло, а в магазин за продуктами Грейнджер прекрасно добиралась и в джинсах. Да, девушка нигде особо не бывала, но её это вполне устраивало. Бывшая Уизли, прекрасно зная об ограниченности гардероба подруги, воспользовалась возможностью и заставила её принарядиться, уверяя, что в этом платье девушка выглядела очаровательно, к тому же, раз уж она столько времени не показывалась в Норе, то просто обязана явиться во всей красе. Ещё рыжая бестия говорила что-то вроде: «Наконец-то я вижу твою талию и стройные ноги!», «Ты просто конфетка» и «Если у моего брата есть глаза, то он, наконец, увидит какое сокровище у него под носом», но Гермиона все эти излияния расценила как безобидное и ёмкое «очаровательно». Она сдалась на милость Джинни и, стоило признать, прекрасно себя чувствовала, отмечая, что выглядела и впрямь недурно.       — И вообще, — продолжила миссис Поттер. — Даже если мой брат прочитал эти твои дневники, то разве это не хорошо? Наконец, будет возможность поговорить с ним открыто. Гермиона представила, как парень держит её тетради, перелистывает страницы, хмурится или, наоборот, снисходительно улыбается, и вся покрылась колючими мурашками. Если он и впрямь это сделал, если увидел, узнал, то волшебница лучше снова встретится с Беллатрисой, чем посмотрит Фреду в лицо.       — Не знаю, — дёрнув головой, пытаясь прогнать липкий стыд, накативший от одних только предположений, промямлила Грейнджер. — Он наверняка посмеётся надо мной, если увидит хоть одну строчку о себе. Расскажет Джорджу, и они посмеются уже вдвоём. К тому же, если он и впрямь заглянул в дневник, то это, — она рвано выдохнула, ощущая как волнение сменяется возмущением. — Низко. Нельзя читать чужие дневники.       — Ты, конечно, права, но если его любопытство помогло, наконец, открыть твой страшный секрет, то пусть будет так. Лично я, прости, конечно, порадуюсь. Потому что годами, — девушка подняла руки над головой и принялась драматично ими трясти. — Годами, Гермиона! Ты только пойми насколько это долго! Ты страдала по нему, и меня, откровенно говоря, это всё достало. Не могу смотреть, как ты молча томишься, заперев себя в клетке безответной любви. Это же… — она запыхтела, пытаясь подобрать слова. — Самоубийство. Неужели отказ, который может и не случиться, хуже медленного бурления в этом отравляющем жизнь дерьме?              — Ты назвала мои чувства «дерьмом»? — усмехнулась Грейнджер.              — Я назвала твоё молчание «дерьмом», — хмыкнула миссис Поттер, вздёрнув нос.              Гермиона покачала головой. Она понимала, что поступает странно, глупо, трусливо, но положение, в котором жила годами, было слишком привычным и, как казалось, правильным. От признания ничего не изменилось бы, так зачем портить то немногое, что девушка имела, ради возможности высказаться, которая кроме боли ничего не принесёт.       — И всё-таки надеюсь, он так не поступил.              Грейнджер вздохнула, решив вернуться к завтраку, но не успела нацепить на вилку измазанный в сиропе кусок блинчика, как стук в дверь заставил вздрогнуть. Портрет Вальбурги тут же встрепенулся, и мёртвая старуха в чёрном чепце принялась орать во всё горло:       — Кого там принесло?! — по квартире прокатился противный, скрипучий как ржавые ворота голос. — Ещё одни любители поганых грязнокровок? Да чтобы вы все отправились в Пекло, осквернители великого дома Блэков!              Кикимер тут же закивал, всем своим видом соглашаясь с воплями почившей хозяйки, а Джинни, вскочив с места, опрокинув при этом стакан сока на стол, громко выругалась.       — Твою ж мать! Миссис Блэк, когда ж вам надоест орать! — она рванула к портрету, извергавшему привычные проклятья. — Кикимер, посмотри кто там.       Эльф недовольно поплёлся к двери, а Гермиона, достав палочку из кармана пижамных штанов, убрала сбегающую со стола на пол лужу. Замо́к щёлкнул, и вместе с шумом утреннего Лондона, в квартиру проник бодрый голос, от которого приятные мурашки побежали по спине, а щёки тут же затопило лёгким румянцем.       — Приветствую обитателей проклятого замка! — произнёс Фред, одновременно с которым старый эльф проворчал что-то невнятное, но явно оскорбительное. — Есть кто дома?              Грейнджер неуверенно поднялась с места, поправила простую хлопковую футболку с рыжими котятами, кое-как пригладила всё ещё влажные после душа волосы и медленными шагами направилась в прихожую. В это время портрет, который миссис Поттер не успела угомонить, разразился очередной порцией ругани:       — Да как смеешь ты, предатель крови, так называть великий дом Блэков!              — И вам доброе утро! — в ответ ей прокричал парень.       — Добрым оно будет, когда все вы…       — Блять, — выругалась Джинни с коридора, обрывая речь миссис Блэк. — Да заткнись ты уже!              На этих словах поток брани прекратился, зашуршали шторы, скрывающие картину, и девушка, прошипев что-то про «чёртову старуху», вышла к брату. Гермиона одновременно с ней показалась из столовой, и Фред, заметив их, радостно просиял.              — Приветствую, дамы, — сказал он, слегка склоняя голову. — Я уж боялся, что не успел, и вы разошлись по делам.              — Привет, — улыбнулась Грейнджер, чувствуя, как плавится от его светлого, полного энергии взгляда.              Миссис Поттер же, с ног до головы осмотрев брата, будто пытаясь увидеть в пурпурном костюме и полосатой рубашке причину его внезапного появления, упёрла руки в бока и спросила:       — Какая нелёгкая тебя принесла?       — Я к твой подруге, — тут же ответил он.       Правая бровь Джинни взмыла вверх, а Гермиона удивлённо распахнула глаза. Девушки недоумённо переглянулись и вновь посмотрели на стоявшего на пороге парня.       — Ко мне? — переспросила волшебница, нахмурившись.              Она никак не могла придумать причину для того, чтобы Уизли в понедельник утром пришёл к ней. Хотя, одна всё-таки могла быть. Дневники. Но в это верить не хотелось. Возможно, конечно, она навоображала лишнего, тетради затерялись где-то ещё, например, остались в машине. Почему нет? Могло быть всё что угодно. Даже то, что парень их всё-таки нашёл и сейчас решил вернуть, даже не заглянув внутрь. Вот только то, что Фред куда-то не заглянул, было чем-то из области фантастики…       — Да, — волшебник широко улыбнулся, и всё внутри защекотало. — Поговорим? Наедине.       От этого «наедине», сказанного необычайно мягко, почти ласково, Грейнджер вся вспыхнула. Она бросила испуганный взгляд на подругу, а та только усмехнулась.       — О, наедине значит, — протянула бывшая Уизли и взмахнула рукой в направлении соседней комнаты. — Ну, проходите в гостиную. Я буду в столовой, — она обернулась к подруге и, пройдя мимо неё, шепнула: — Если что — зови.       Девушка неопределённо мотнула головой и, вздохнув, кивком показав парню следовать за ней, пошла в указанную сторону.              Когда-то мрачная комната с большими, занавешенными тёмно-зелёными шторами окнами, теперь выглядела по-другому. Обои ещё полгода назад заменили на кремовые, потолки освежили, скрипучие деревянные полы застелили цветастыми коврами с длинным ворсом, а насквозь пропитанную тёмной магией мебель выкинули, оставив лишь дубовый гарнитур и журнальный столик, теперь располагающийся рядом с новеньким горчичного цвета диваном, заваленным множеством милых подушек. Гостиная была уютной, солнечный свет проникал сквозь лёгкий тюль, подсвечивая мирно плавающую в воздухе пыль, но Гермионе, опустившейся на край дивана, было не по себе. Она вся напряглась, пусть и старалась не показывать этого. Не зная куда деть руки, сцепила их в замок, сложив на коленях, и изо всех сил пыталась не теребить хлопковую ткань штанов. Идеально ровная осанка, которой девушка всегда гордилась, ощущалась как-то болезненно, словно в спину воткнули палку, и любое движение выглядело коряво и неуместно. Смотря на Фреда, как-то нервно расстегнувшего пурпурный пиджак, в котором всегда работал во «Вредилках», волшебница ждала, что он сядет рядом или в соседнее кресло, а, может, просто начнёт говорить. Но парень стоял. Стоял и молчал.       — Что-то случилось? — спросила Грейнджер, начиная беспокоиться уже не из-за присутствия Уизли рядом или возможного чтения дневников, а от тревожных мыслей, словно огни заклинаний принявших вспыхивать в мозгу.              «Может, ему нужна помощь?» — подумала девушка, надеясь, что ничего непоправимо ужасно не произошло.       Фред почесал макушку, рвано выдохнув достал из кармана пиджака уменьшенные тетради, взмахом палочки вернул им былую форму и протянул девушке.       — Это, кажется, твоё.       Гермиона несколько раз тупо моргнула, прежде чем разомкнула задрожавшие руки и забрала свои вещи. В голове вдруг стало пусто. Только пульс, глухо отбивающий в ушах, и жар, с тихим треском расползающийся по телу. Девушка провела пальцами по кожаным обложкам, открыла тетради, быстро пролистала страницы, будто могла понять читал их кто-то или нет. Затем взглянула на Фреда. Он смущённо смотрел на неё, потирая ладонью заднюю сторону шеи.       — Ты читал? — спросила она, прекрасно зная ответ.       — Читал, — признался Уизли.       — А Джордж?       — Тоже.       Грейнджер шумно втянула носом воздух, чувствуя, что задыхается. Стыд опалил каждую клеточку тела, смешиваясь со злостью и обидой. Она подняла глаза к потолку, ощущая, что ещё немного и попросту расплачется.              «Это всё-таки случилось. Он читал» — тихая, но всё равно оглушающая мысль пронеслась в голове, ударив под дых. Волшебница ведь догадывалась, но до последнего не хотела верить.              Уизли, с мгновение понаблюдав за попытками Грейнджер не дать слезам хлынуть, аккуратно сел рядом и принялся успокаивать:       — Джордж видел только дневник за третий курс и то мельком, — сказал он таким тоном, будто это должно было всё изменить, показать, что ситуация-то пустяковая, повода для переживания нет. Но девушка услышала лишь «он видел». Слова больно резанули по ушам, вызывая желание закрыть их руками.       — А ты? — спросила она, едва ворочая языком.       — Я… — парень замялся, и этого хватило, чтобы понять. Он видел всё. — Я прочёл оба.       Гермиона тут же вскочила на ноги, чувствуя, что не может больше находиться с Фредом рядом. Её всю трясло, а безумный коктейль из смущения, горечи, разочарования и усталости, усталости от неразделённой любви, и того, что к ней так небрежно относились, забурлил в крови, выливаясь наружу.       — Зачем? Как так можно? — причитала она, бросаясь из стороны в сторону. — Почему нельзя было просто отдать мне? Не читая. Не роясь в чужих вещах! — Грейнджер свирепо уставилась на Уизли, несколько раз открыла рот, порываясь сказать что-то ещё, но сдержалась. Она прошлась взглядом по кривящему губы парню, чьи прекрасные, чистые, наполненные жизнью глаза виновато на неё смотрели, и, выдохнув, спросила: — Весело было?       — Что? — парень несколько раз моргнул будто не понял или не услышал вопрос.       — Читать страдания влюблённой девочки, спрашиваю, весело было? — повторила волшебница, выплёвывая каждое слово. — Хорошо посмеялись?       — Ничего подобного! — отозвался Фред, но что-то на веснушчатом лице, какая-то мельком проскочившая эмоция не дала ему поверить.       — Врёшь, — припечатала Гермиона, с тоской отмечая, что парень вздрогнул, подобно преступнику, замеченному на месте злодеяния.       «Они смеялись надо мной. Точно смеялись» — от этих мыслей стало так паршиво, что тошнота поднялась в горле, заставляя скривиться.       — Ты понял, о ком я писала? — спросила она.       — Да.              То, как Уизли разглядывал её вчера. То, какими глазами, жалостливыми, почти заботливыми, смотрел сейчас. То, как прозвучало это «да»… Всё это было невыносимо. Впервые за столько лет Грейнджер хотелось отвернуться, не видеть, забыть о существовании василькового цвета и жгучего трепета, что каждый раз рождался в девичьей груди из-за этого чёртового взгляда.       — Верно, — горько усмехнулась девушка, заламывая руки. — Ты же прочитал оба дневника. Там всё предельно ясно написано.       — Гермиона, — позвал парень волшебницу, поднимаясь с места и медленно подходя к ней. — Я ведь пришёл поговорить…       — О чём? — перебила Грейнджер, едва не отскакивая, когда Уизли оказался в одном шаге от неё. — О том, что тебе жаль меня? Влюблённая дурочка только и могла, что в тетрадку записывать мысли о прекрасном Фредерике Уизли! Бедняжка, — она зажмурилась, из последних сил сдерживая жгучие слёзы. — Понимаю. Совестно. Но не переживай, можешь не беспокоиться обо мне. Я ведь никогда ничего не ждала, не требовала, не мешала. Тебе не нужно чувствовать себя обязанным.       — Гермиона, — он попытался взять её ладони в свои, но девушка отступила на шаг, пряча руки за спиной.       — Не понимаю, — волшебница замотала головой, заставляя тяжёлые кудри хлестать себя по щекам. — Правда, я искренне не понимаю, почему вы так со мной? За что? Мы ведь столько лет были друзьями! Зачем было это читать? Из простого любопытства? Желания поглумиться? Узнать пару-тройку секретов, чтобы потом хорошенько посмеяться? — с каждым новым словом влаги в глазах становилось всё больше, а лицо Уизли, практически полностью размывшееся, заметно потемнело. — Залезли в душу и ладно? Подумаешь?              — Всё совсем не так, — попытался оправдаться парень, но Грейнджер уже не слышала его. Первые слёзы всё-таки рванули из глаз, а обида захлестнула целиком, не позволяя остановить поток обвинений и так долго копившихся признаний.       — Как же я жалею, что когда-то влюбилась в такого придурка! — вскрикнула она, растирая лицо и запутываясь в прилипших к коже волосах. — Но знаешь что самое паршивое? Я тебя прощу. Не смогу не простить. И разлюбить не смогу, — девушка то ли всхлипнула, то ли прорычала. — Блять! Пекло!       Фред вновь приблизился и захотел взять Гермиону за руки, но волшебница грубо оттолкнула его, вмазав дрожащим кулаком куда-то в грудь.       — Уходи, — прохрипела она, пряча лицо в ладонях. — Уходи, пожалуйста, Фред.       Девушка не видела его, но чувствовала, слышала. Парень несколько секунд стоял на месте, а его привычный аромат конфет и пороха осторожно проникал в нос, заставляя задерживать дыхание, чтобы совсем не расклеиться. После чего вздохнул и молча ушёл. Щёлкнул замок, хлопнула дверь, и как только Грейнджер поняла, что Уизли и впрямь покинул квартиру, рухнула на колени, принявшись реветь во весь голос.       На шум прибежала Джинни, которая, увидев подругу на полу, тут же подлетела к ней, сгребая в объятья.              — Он читал, да? — спросила она, скорее утверждая, чем желая узнать ответ.       Гермиона смогла только кивнуть. Слёзы не останавливались, голос не слушался, а внутри будто всё разбивалось на мелкие кусочки.       — И что сказал?       — Не знаю, — пробормотала она, в перерывах между всхлипами. — Ничего. Ничего не сказал. Я не дала ему ничего сказать! — волшебница взглянула на подругу, чей тёплый взгляд заставил почувствовать себя ещё несчастнее. — Мне было так страшно услышать, что ему жаль меня. Что я, дура, не должна была влюбляться. Что он не хотел. Что он не видел и не увидит во мне девушку.              — Тише-тише, — прошептала Джинни, мягко поглаживая Гермиону по волосам.              — Я не хотела, чтобы он жалел меня, — простонала волшебница. — В итоге столько всего наговорила! Мерлин, он должно быть считает меня идиоткой. Но, Джин, мне так обидно. Они ведь не должны были лезть в мои вещи, понимаешь?              — Ты права, — спокойно согласилась подруга, продолжая нежно водить ладонью по каштановым кудрям.              — Он ведь что-то хотел, — прижавшись к Джинни, проговорила Гермиона. — Наверное, извиниться. А я…       — А ты выгнала его? — догадалась она.       — Да, — кивнула девушка и вновь зарыдала.       — Ну, ничего-ничего.       Подруги ещё около пятнадцати минут сидели на полу. Обнимая друг друга в тишине, которую нарушали лишь шмыганья носом, шуршание перебираемых волос, взволнованные шаги старого эльфа и едва слышимые причитания портрета, ворчащего что-то о «глупых девчонках» и «дрянных мальчишках, вечно разбивающих чужие сердца».              Гермиона, успокаиваясь, жалела о своей несдержанности и сорвавшихся с языка словах. Она не хотела признавать, но уже была готова простить Фреда. Да, как и говорила, девушка просто не могла его не простить. И это было чертовски пугающе. Ей хотелось узнать, зачем он приходил, что планировал сказать и что на самом деле думал о её чувствах. Но теперь, после этой безумной истерики, вряд ли парень когда-либо захочет с ней говорить. И от осознания этого факта становилось в разы больнее, чем от бесстыдного заглядывания близнецов в дневник и раскрытия долгие годы скрываемой тайны.

***

      — Вы, оба — за мной! — раздался гневный голос сестры за спиной и, не успели братья оглянуться, как её хваткие ручки больно вцепились им в плечи.               Джинни, не обращая никакого внимания на удивлённые взгляды парней, недоумение посетителей и вполне резонный вопрос Джорджа: «Какого хрена?», потащила близнецов прямиком в кладовую под лестницей.              — Садитесь! — приказала она, и парни рухнули на стулья, расставленные по бокам от небольшого деревянного столика, заваленного коробками, фантиками и неаккуратно сложенной документацией.              — Что случилось, сестрёнка? — спросил Джордж, переглядываясь с братом. — Давай-ка поспокойнее. Тебе нельзя нервничать.              — Я вам сейчас покажу, что значит нервничать! — прорычала девушка и хлопнула ладоням по столу. — Как можно было засунуть свои длинные носы в дневники Гермионы?              — Ну мы же не знали, что это дневники… — начал было младший близнец, но сестра тут же его оборвала.              — Но потом-то узнали! — заявила она, и парень виновато поджал губы. — Почему просто не вернули обратно? Зачем обязательно было в них рыться?              — Да мы всего-то один посмотрели, и всё! — Джордж предпринял новую попытку оправдаться. — Да, поступили некрасиво. И мы обязательно извинимся перед Гермионой, но стоит ли устраивать такой шум из-за одной маленькой старой тетрадки? Посмеялись бы да забыли.              Фред, наблюдающий за братом и сестрой, всё сильнее хмурился, ощущая себя не просто паршиво, а максимально паскудно. Мало того, что они с близнецом бессовестно залезли туда, куда не следовало, так ещё и Гермиона, которой он сегодня всё-таки вернул дневники, до того расстроилась, что казавшийся в самом начале незначительной шуткой поступок предстал перед парнем в новом свете. У него вдруг открылись глаза, и он увидел, что чужие чувства и тайны, даже самые безобидные, для их владельца могут быть величайшим сокровищем или кровоточащей раной, по которой можно случайно потоптаться и не заметить, причиняя чудовищную боль.              Уизли, идя утром к Грейнджер, ожидал, что та раскричится, обзовёт их с братом последними негодяями, кинет в него пару-тройку неприятных проклятий, после чего выслушает и, узнав, что он вообще-то совсем не против попробовать слепить из их отношений что-то новое, достойное, глубокое, простит. Он даже рассчитывал на смущённую улыбку и объятья. Глупец. Фред и не думал, что ситуация с дневниками настолько огорчит девушку. Горькие слёзы, лившиеся из карих глаз, смотревших на него с болью, тоской и обречённостью, заставляли ощутить себя последним негодяем. Парень видел, как Гермиона рассыпалась, слышал треск её мира, которым, сам того не ведая, он являлся. Ни одна из строчек о любви к «мистеру Улыбка» на самом деле так и не объяснила весь этот масштаб, всю глубину чувств, испытываемых кудрявой волшебницей. И он впервые жалел о своей импульсивности, лёгкости, любопытстве. Если бы парень хоть немного подумал, остановился, то, возможно, сейчас не мучался от обжигающего чувства вины, нашёптывающего о том, что он, вероятно, испортил то единственное, что в его жизни, наполненной яркими, но, увы, короткими радостями, могло обещать столь ценное «навсегда».              — Ни хрена подобного! Он, — Джинни ткнула во Фреда пальцем, и тот едва не поёжился от ярости, что волнами исходила от сестры. — Прочитал оба дневника. От корки, дери вас драклы обоих, до корки!              Джордж удивлённо уставился на близнеца, и тому ничего не оставалось кроме как согласно кивнуть. Он не рассказывал брату, что прочитал, не говорил, куда и зачем ходил утром. Фред наделся решить всё сам, лично, а потом, когда они с Гермионой решат проблемы между собой, уже рассказать брату о ситуации, чтобы тот тихонько (или, что вероятнее, шумно и с фейерверками) порадовался случившимся переменам.              — Ты мне не говорил, — нахмурился близнец. — Почему?              — «Мистер Улыбка» — это я, — коротко ответил Фред, и глаза Джорджа чуть не выпали от удивления.              — Допустим, — всё ещё не понимая, в чём трагедия, спустя секунду протянул брат. — Ну, была Гермиона влюблена в тебя тысячу лет назад. И что?              — Не «была», — прошипела Джинни, и парни вновь обернулись к ней. — А «всё ещё».              — Столько времени? — вот теперь глаза Джорджа и впрямь грозили вывалиться из орбит. — И что планируешь делать?              — Мне вот тоже это очень интересно, — хмыкнула сестра, после чего подошла к старшему из близнецов вплотную и угрожающе нависла над ним. — То, что ты вернул её дневники — хорошо. Но какого дракла ты даже не извинился нормально?       — Будто она дала мне возможность, — ответил Фред, сцепляя руки на груди. — Она же выгнала меня.              — Ой, вот только не надо сейчас обвинять Гермиону! — закатила глаза девушка. — И вообще, мог не уходить. Мог заставить себя выслушать или…              — Или что? — не выдержал обвинений парень. Ему и без нравоучений было паршиво. — Наложить на неё «Остолбеней» и сказать всё, что думаю, пока она обездвижена? Гермиона была расстроена. Убита, Джин.              — Знаю, — цыкнула сестра. — Кто, по-твоему, успокаивал её после твоего ухода?              — Тогда ты должна была видеть, что к разговору о чём-либо она не была готова.              — Подождите, — подал голос Джордж, всё это время наблюдающий за беседой этих двоих. — Ты сегодня ходил к ней? Чтобы отдать дневники? Я думал, ты сделал это вчера…              Но ему не ответили. На парня даже не взглянули. Брат с сестрой просто молча сверлили друг друга, судорожно пытаясь найти выход из сложившейся ситуации.              — Ты должен извиниться, — заявила Джинни, на что Фред коротко кивнул.              — Я и так планирую это сделать.              — Когда? — строго спросила девушка, но ответ на этот вопрос парень не знал.              — Это ты мне скажи, сестрёнка, — хмыкнул он, склоняя голову к плечу. — Когда Гермиона будет готова выслушать меня?              Девушка нахмурилась, принявшись задумчиво барабанить пальцами по столу. Все понимали, что затягивать было нельзя. Но и бездумно браться за дело не следовало.              — Может, в воскресенье? — вновь подал голос Джордж. — Ты, — он посмотрел на Джинни. — Приведёшь Гермиону в Нору, а ты, — теперь парень взглянул на брата. — Уединишься с ней в саду или, скажем, на чердаке, и всё объяснишь. Скандалить в доме родителей она не будет, а избежать тебя тупо не получится. К тому же, — добавил он, чуть улыбаясь — У неё будет целая неделя, чтобы успокоиться, всё обдумать, и, возможно, решить, что ты ей нафиг не нужен и расстраиваться из-за тебя смысла нет.              На последних словах Джинни усмехнулась, тогда как Фред закатил глаза. Предложение было неплохим, и троица, ещё раз всё обсудив, решила ему последовать.              Прошло около пятнадцати минут, прежде чем девушка подошла к выходу из каморки, собираясь, наконец, уходить.              — Только попробуй всё испортить, — бросила она напоследок.              — Всё будет отлично! — уверил Джордж, широко улыбнувшись.              Джинни хмыкнула, вышла в торговый зал и с громким хлопком закрыла дверь.              — Мерлин, не завидую Гарри. Наша сестрёнка — просто жуть, — откинувшись на спинку стула, проговорил младший близнец, после чего повернулся к брату. — А теперь, друг мой, рассказывай всё подробно. Что там у вас с Гермионой за драма?              Фред тяжело вздохнул и, отзеркалив положение Джорджа, принялся объяснять всё с самого начала. С того момента, как в пятницу ночью утащил дневники к себе в спальню…

***

      С понедельника, утро которого принесло Гермионе, потерянные дневники, красные глаза, головную боль и разбитое сердце, до самого воскресенья, что обещало быть едва ли не худшим в истории, девушка занималась тремя вещами: работала, решала квартирный вопрос и думала о Фреде.              И если с первым пунктом всё было вполне неплохо. Её проект о пересмотре ряда законов, преступно ущемляющих права маглорождённых волшебников, при этом чистокровных наделяя рядом привилегий, наконец, одобрили. Это значило, что прогнивший магический мир можно поменять, и именно она, Гермиона Джин Грейнджер, удостоилась такой чести. Звучало и ощущалось всё крайне весомо и вдохновляюще, однако необходимость увеличить количество бессонных ночей из-за той самой чести, самостоятельно взваленной на хрупкие плечи, пусть и немного, но удручала. Впрочем, в данный период времени это было девушке даже на руку. Ибо мозг, постоянно занятый работой, находил меньше времени на переживания о делах сердечных. Жаль, конечно, что совсем забыть об уязвлённой гордости, обиде, разочаровании в горячо любимом, но так небрежно относящимся к ней парне, было невозможно. В каждую свободную минуту мысли вновь возвращались к Фреду, в груди ныло, а глаза начинало щипать от подступающих слёз.               С квартирой всё тоже решалось, но не совсем так, как хотелось бы. До суда дело не дошло, ибо факт прорыва труб из-за их преклонного возраста и несвоевременного технического обслуживания, был на лицо. Независимая экспертиза, от которой упорно отмахивалась управляющая компания, вынудила их всё-таки заменить сантехнику в доме и, что удивительно, частично оплатить ремонт в затопленных квартирах. Грейнджер считала, что бо́льшую роль в выбивании средств сыграло то, что мисс Гейт едва ли не каждый день приходила в офис управляющей компания, иногда одна, иногда с адвокатом, и чайной ложечкой выедала всем мозг, филигранно играя на нервах и искусно оскорбляя. Тем, скорее всего, просто надоело иметь с ней дело, и они решили дать женщина всё, что та захочет, лишь бы она больше не приходила.              Но даже если с трубами всё было ясно, то с тем, где и как Гермионе жить — не совсем. Ремонт обещал растянуться на неопределённый срок, а платить аренду за квартиру, в которой не живёшь, волшебница не хотела. Поговорив с хозяйкой, она решила разорвать контракт, но найти новый дом оказалось труднее, чем думалось. Цены на жильё внезапно оказались гораздо больше, чем можно было ожидать, а обитать в какой-нибудь старой дыре на окраине Лондона Грейнджер не хотелось. И пусть чета Поттеров уверяла, что подруга могла жить с ними хоть до старости, та понимала, что рано или поздно ей нужно съехать. Пользоваться чужой добротой было неловко, а появление ребёнка, что произойдёт меньше чем через год, полностью изменит жизнь друзей, и становиться помехой, чем-то инородным в семейной идиллии девушке не хотелось.              Что же касалось Фреда, то тут всё было сложно и легко одновременно. Гермиона бесконечно думала, прокручивала в голове их разговор, называя себя истеричкой, и пришла, наконец, к выводу, что хочет извинений. Простых извинений. Искренних, объясняющих желание покопаться в её дневниках и говорящих о том, что оба брата, в частности старший из близнецов, сожалели о содеянном. Большего ей было не нужно. Услышать «Прости» и постараться обо всём забыть. Но идти к парню первой она не желала. Уизли сам должен проявить инициативу, потому что Грейнджер, насколько бы слепо не любила, окончательно пасть, наплевав на гордость, не могла. Девушка готова была ждать сколько понадобится, но сама начинать этот разговор отказывалась.              С вечера пятницы Джинни начала уговаривать подругу отправиться в воскресенье в Нору, на традиционный, будь он неладен, ужин. Она утверждала, что Гермионе не стоило прятаться, что та ни в чём не виновата, чтобы опускать голову, что пришла очередь Фреда немного пострадать, хотя бы из-за мук совести, которая, рыжей волшебнице хотелось верить, у него была. И Грейнджер, сначала ни в какую не желающая отправляться к семейству Уизли, всё-таки сдалась. Она ведь решила идти вперёд, услышать от парня извинения, убедить его, что ничего не ждёт, а после, когда хрупкий мир вновь восстановится, спрятаться за старой-доброй маской дружбы, тайком лелея кровоточащее сердце.              В воскресенье, несмотря на все уговоры Джинни принарядиться, показать несносному брату, что Гермиона не страдает, что она сильнее всего этого, девушка надела джинсовые шорты, удобные, но слегка потрёпанные, а также простую льняную блузку. Даже краситься не стала. Ей не хотелось сильно стараться, что-то кому-то доказывать. Волшебнице требовались комфорт, покой и, возможно, маховик времени, чтобы проскочить ужин, на котором, она не сомневалась, вся изведётся от нервов, миновать неловкий разговор и сразу оказаться в другом дне, где извинения получены, странная дружба восстановлена, а сердце успокоено. Но, увы, прыгать в будущее было запрещено.              В итоге Грейнджер, как бы не уговаривала себя вести нормально, весь вечер прятала глаза, трусливо сбегала от Уизли, постоянно норовившего подойти и начать разговор, выдавливала улыбки, даже не понимая кому и на что это делала, а когда не получалось, уходила в себя, стараясь занять рот едой, а руки царапающими тарелки приборами. В конце концов, окончательно устав от напряжения, волшебница, сама не заметив, выпала из происходящего, очнувшись только тогда, когда сложенная пополам записка приземлилась ей на колени.       Несколько раз моргнув, Гермиона аккуратно, будто жёлтый клочок бумаги мог её укусить или обжечь, развернула прямоугольник и прочитала:       

«Жду на крыше»

      Кто написал это короткое предложение было понятно. Фред. Подняв глаза, девушка озадаченно принялась вертеть головой. Почти все гости поднялись из-за стола, на котором не осталось практически ничего, пройдя в гостиную, откуда звучали смех и шумная болтовня. Как она могла настолько задуматься, чтобы не заметить окончание ужина — непонятно.              Джинни, о чём-то перешёптывающаяся с Гарри, стояла в дверном проёме и, взглянув на подругу, спросила:              — Идёшь?       Девушка кивнула, поднялась с места, сжав записку в руке, и, заглянув сначала в гостиную, где Рон с Перси достали шахматы и принялись учить серьёзно настроенную Мари-Виктуар играть в них, бросила взгляд на лестницу. С секунду подумав, она посмотрела на ожидающих её друзей, сказала:       — Я сейчас. Только в туалет схожу.       Поттеры кивнули, отпустив её слишком спокойно, даже без вопросов, и отправились к остальным. Грейнджер же, сжав покрепче кулак, в котором лежала записка, втянула носом воздух и побрела наверх. Туда, где ждали её Уизли и самый смущающий в жизни разговор.       Добравшись до последнего этажа, девушка встала у покосившейся двери и в нерешительности замерла. Прислушавшись, будто это могло хоть чем-то помочь, она уловила лишь шум снизу, где сейчас во всю веселились гости, а также лёгкое, едва заметное шуршание ткани, словно тюль развивающийся на ветру, шоркал по полу.       «Давай, Гермиона. Вошла, послушала и вышла» — уговаривал она себя.       Спустя полминуты покусывания губ и нервных топтаний на пороге, Грейнджер всё-таки схватилась за ручку и, не позволяя себе отступить, рывком дёрнула дверь. Чердак, как и всегда, встретил её темнотой, пылью и кривыми горами всякого хлама. Разве что запах, обычно тяжёлый с лёгкой кислинкой, что появлялась явно благодаря облюбовавшему помещение упырю, сейчас был довольно свежий. Пройдя чуть вперёд, девушка увидела маленькое окно, распахнутое настежь, на котором, активно колыхаясь на вечернем ветру, висел драный тюль. Выход на крышу был как раз через это окно.       Неспешно, зачем-то стараясь не шуметь, Гермиона подошла к раме и, выглянув наружу, заметила мужскую фигуру, восседающую в полуметре от подоконника. Фред полулёжа расположился на оранжевой черепице, прикрыв глаза. Девушка на мгновение засмотрелась, после чего тряхнула головой и прокашлялась.       — Фред?        Парень тут же повернулся к ней, радостно, даже как-то слишком, улыбнулся, ловко подполз к окну и, оказавшись лицом к лицу с Грейнджер, произнёс:       — Привет.              Одного голоса хватило, чтобы приятные мурашки побежали вдоль позвоночника. Девушка ненавидела своё тело, мгновенно реагирующее на любое внимание со стороны Уизли.       Желая поскорее закончить с неприятным разговором, волшебница схватилась за тёплую ладонь, протянутую ей, и вылезла на крышу, чуть не ударившись затылком о раму. С помощью парня она надёжно уселась и огляделась вокруг, вдыхая сладковатый воздух. Гермиона была здесь тысячу раз, потому что Джинни, думавшая, что все в Норе подслушивают их девичьи секреты, предпочитала делиться ими прямо на крыше. Сначала, девушка отказывалась, говоря, что это глупо и небезопасно, но стоило подруге впервые вытолкать её из окна, как Грейнджер всем сердцем полюбила это место. Смотря с высоты на заросший садик, огород, по которому то и дело шныряли гномы, поля, уходившие куда-то далеко-далеко, оранжевые крыши соседних домов и небо, бескрайнее, но такое близкое, она ощущала удивительное умиротворение.       — Честно говоря, боялся, что ты не придёшь, — усмехнулся Фред, нарушая вечернюю тишину.              Он смотрел на Гермиону прямо, чуть смущённо, но совершенно открыто. Готовый выслушать всё, чего бы ей не захотелось ему сказать. И, вероятно, желающий сам всё честно обсудить.       — Сама не знаю, почему пришла, — призналась она. — Просто не могу тебе отказать.              Губы парня дрогнули в улыбке, а вот девушке, чувствующей себя раненой и уязвимой, хотелось сжаться в комочек и плакать. Она подтянула ноги ещё ближе, пытаясь хоть как-то собраться.       — Гермиона, мне очень жаль, что мы прочитали твой дневник. Я прочитал. Прости, — начал Фред с извинений, которые так хотелось услышать. — Знаю, это было некрасиво, неправильно.              — Тут ты прав, — кивнула она. — Это было ужасно.              Он сжал губы, почесал макушку, и, вздохнув, продолжил:              — Нам не хотелось тебя расстраивать, но мы с Джорджем придурки, пусть и обаятельные, ты же знаешь, а потому не наделать ошибок мы просто не могли.              Парень коротко рассмеялся, и Грейнджер не смогла не улыбнуться. Обнадёженный её реакцией, Уизли протянул руку, будто хотел взять ладонь девушки в свою, но тут же передумал, просто опустив её рядом. Пальцы, соприкоснувшиеся с чужой кожей, обожгло, но волшебница не шелохнулась. Хотя бы так она хотела бы его касаться. Немного. Совсем капельку.              — Вот только, Гермиона, — продолжил Фред. — Если бы мы это не сделали, если бы я не прочитал, то боюсь, что так и не знал бы о твоих чувствах. А я…       — И хорошо — отозвалась она, перебивая. — Жил бы себе спокойно, не мучался совестью.       — Я не мучаюсь совестью, — тут же возразил Уизли. Его голос звучал серьёзно, можно сказать решительно. — То есть, конечно, мучаюсь, но только потому, что влез без спроса в тетрадь, чем обидел тебя. Насчёт того, — он вдруг запнулся. — Того, что ты чувствуешь ко мне. Ты, такая удивительная, видишь меня кем-то настолько… — правильные слова явно не шли, и Гермионе это показалось очень милым и немного забавным. — Имею ввиду, то, насколько сильно ты меня… — парень снова замолчал, после чего нервно взъерошил волосы. — Ах, Пекло, впервые мне настолько сложно выразить мысли!              Фред тихо рассмеялся, запрокинув голову к небу, а Гермиона, наблюдая за тем, как ветер путал его рыжие волосы, как голубые глаза глядели куда-то ввысь, в очередной раз поняла, почему когда-то влюбилась. Фредерик Уизли был всем, что казалось ей прекрасным, манящим и недоступным. Солнцем, согревающим в своих обжигающих лучах, оставляя на коже карамельные веснушки. Смехом, весельем, радостью, чего в её жизни, если оглянуться, было катастрофически мало. Детством, тем самым, с играми, глупыми забавами, возможностью ошибаться, плакать и получать утешение в тёплых объятьях родителей, чего её лишили слишком рано, заставив не просто повзрослеть, а буквально осиротеть. Парень был самой энергией, стихией, жизнью. И к нему ужасно хотелось прикоснуться.       — То, что я так сильно и долго люблю тебя, — помогла озвучить главную тему Гермиона. — Что это значит для тебя?       Парень повернулся к ней, и его лицо стало поразительно серьёзным.       — Сначала я удивился. Честно говоря, не понимаю, за что меня можно так любить. Тем более тебе. Ты ведь замечательная. Ума не приложу, что ты нашла во мне. Я, конечно, красавчик, — усмехнулся он. — Но не уверен, что достоин таких чувств.       Он говорил так, как обычно звучат люди при расставании. «Дело не в тебе, а во мне», «Ты слишком хороша для меня» и прочая ерунда, призванная смягчить боль от смерти отношений, но, увы, только делает хуже.       — Не обязательно объяснять, — мотнув головой, не желая слушать подобные речи, оборвала его Грейнджер. — Я не рассчитываю на взаимность. Никогда не рассчитывала. Твоих извинений вполне…       — Не перебивай, — теперь Уизли не дал ей закончить.              Не понимая, что такого мог сказать парень, она всё-таки кивнула, давай знак, чтобы продолжал. Он довольно хмыкнул и, смотря прямо в глаза, твёрдо произнёс:       — Мне приятно. Чертовски приятно, ясно? Ты не обуза. Мерлин, Грейнджер, да ты подарок!              Гермиона, часто заморгав, силилась осознать, что всё это значило. Прозвучавшие слова отказывались обретать смысл, блуждая в опустевшем мозгу как перекати поле. Видимо, девушка выглядела очень забавно, раз Фред, в чьих глазах зажглись смешинки, ухмыльнулся. Он наклонился к ней ближе и, накрыв её ладонью своей, продолжил:              — Если ты готова, если хочешь, то я бы попробовал достойно ответить на твои чувства. По крайней мере лично я хочу сделать всё, что в моих силах, потому что упускать нечто прекрасное, когда оно само идёт ко мне в руки — не в моих правилах.       — Что ты имеешь ввиду? — задохнувшись, прошептала девушка. Хотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что всё это не сон.       — Вот ты вроде умная, смелая, но в любви почему-то такая… — он мотнул головой, и на лице появилась хитрая улыбка, с которой близнецы обычно совершали какую-нибудь пакость. — Слушай, Грейнджер, если хочешь парня — просто бери его.       Она нахмурилась, желая опять спросить: «Что это значит?», но Уизли опередил её.       — Смотри как это делается.       Он наклонился к ней вплотную и, не успела Гермиона рассмотреть все светлые крапинки в голубых радужках, как горячее дыхание коснулось губ, после чего последовал поцелуй. Аккуратный, почти невесомый, но силой, с которой перевернул всё внутри, напоминал взрыв. Её будто оглушило, в глазах, всё ещё широко распахнутых, мир поплыл, засасывая в какую-то прекрасную фантазию. Если бы Грейнджер не сидела, если бы шершавые ладони Уизли не держали её, то она бы точно свалилась.       Когда Фред оторвался от волшебницы, оставив напоследок ласковое касание губ в уголке рта, он взял девичью ладонь в свою и на глазах у раскрасневшейся Гермионы поцеловал костяшки её пальцев. Она рвано выдохнула, ошалелым взглядом следя за каждым его движением. Парень широко улыбнулся и подмигнул.       — В следующий раз рассчитываю на твою инициативу, — сказал он, но в голове девушки сохранилось только сладкое, обещающее скорый сердечный приступ «следующий раз».

***

      Двадцать восьмого августа все с самого утра готовились к свадьбе Джорджа и Анджелины. «Вредилки» закрылись на выходные, Нора гудела от раздающей всем и каждому заданий Молли, а квартира на Гриммо, в которой осталась одна Гермиона, так как Джинни с Гарри уехали помогать строить шатёр и растягивать украшения в саду, была спокойной и молчаливой. Волшебница, уже одетая в изумрудное платье на тонких бретелях, с убранными в пучок волосами, макияжем и отказывающейся сходить с лица улыбкой, сидела за столом в своей спальне и неспешно выводила аккуратные строчки на белой бумаге, рассказывая дневнику о переживаниях и надеждах.              С того майского вечера, когда Фред поцеловал её на крыше, изменилось одновременно всё и ничего. Волшебнице когда-то казалось, что если вдруг парень ответит ей взаимностью, то мир перевернётся с ног на голову, она станет другой, он — другим, и вообще всё будет как-то не так, лучше. Но нет. Грейнджер всё ещё была собой, без устали работала и предпочитала чтение каким-либо другим развлечениям. Однако, в её жизни появилась новая переменная, и спокойные дни порой превращались в безумные, книги время от времени отодвигались в сторону, заменяясь дивными свиданиями, а рука, некогда одиноко болтающаяся на бедре, теперь крепко сжималась в горячей ладони, одним взмахом заставляющей сердце пуститься в галоп. С одной стороны, всё осталось как прежде, а с другой — в душе поселился приятный покой, а серые будни обрели своё личное солнце. И это было до щекотки приятно.              Склонившись над тетрадью, Гермиона не сразу заметила, как дверь в комнату открылась, и тихими, почти крадущимися шагами к ней подошёл Фред. Парень положил руки на девичьи плечи, нежно провёл пальцами по открытой коже, пуская табун мурашек, и осторожно поцеловал в шею. Волшебница отложила ручку и откинула голову, наслаждаясь лаской.              — Ты такая красивая, — прошептал он, оставляя ещё один поцелуй, ближе к уху. — Жаль прерывать твоё увлекательное занятие, но нам пора.       Грейнджер кивнула и поднялась с места, встречаясь взглядами со своим парнем. Фред Уизли был её парнем. До сих пор не верилось. Он был одет в ярко-красный костюм, полосатую рубашку, ворот которой удерживала ядовито-зелёная бабочка. Девушка ласково улыбнулась, наблюдая за тем, как волшебник поправил её. Ей нравилось, как парень выглядел. Всегда нравилось.       — Идём? — спросил Фред, приобнимая Гермиону за талию.       Она обернулась, взглянула на недописанную страницу и, не став закрывать дневник, ответила:              — Идём.              Но не успела она сделать и шага, как Уизли резко прижал её к себе, заставив рвано выдохнуть. Приятный аромат конфет и пороха защекотал в носу, а горячий шёпот обжёг ухо.       — Люблю тебя, — сказал парень, и Грейнджер тут же заалела.       Она до сих пор не привыкла к его прикосновениям, объятиям, поцелуям и признаниям. Трепеща как в первый раз, девушка наслаждалась теплом его кожи и мягкостью голоса, который порой нашёптывал такие вещи, от которых стыдливо краснело всё, включая грохочущее сердце.              Оторвавшись от девушки, Фред довольно улыбнулся и, поцеловав её в щёку, повёл к двери. И если бы Гермиона обернулась, то увидела, что на столе остался не только дневник, но и сложенная пополам записка, которую парень, её любимый парень, только что незаметно положил.       

«Я не веду дневники, да и письма пишу так себе, ведь мне проще подойти и сказать всё прямо, однако, чтобы хоть немного сравнять счёт — держи.

Я люблю тебя, Гермиона. Я стараюсь говорить об этом тысячу раз каждый день, чтобы хоть как-то загладить вину за долгие годы слепоты и твоего одиночества (и дело совсем не в том, что мне безумно нравится, как ты краснеешь от каждого моего признания!). Да, знаю, ты говоришь, что я ни в чём не виноват. И это правда. Вот только что-то внутри меня постоянно твердит о том, что будь я чуть умнее, то давно уже разглядел бы перед своим носом сокровище. Но мне повезло, спасибо Мерлин! И сама судьба дала пинок под зад в виде твоих дневников и моего неуёмного любопытства.

Ещё раз прости меня, Гермиона. Пусть это будет единственный раз, когда ты плакала из-за меня (ну, не считая того случая с конфетой «Соси и плачь», но кто ж знал, что ты захочешь её съесть? Ты же обычно отказываешься от любых леденцов из нашего магазина).

Честно, до сих пор не понимаю, что и где ты во мне увидела, но, пожалуйста, не переставай смотреть туда. Я благодарен тебе за чувства и очень прошу не лишать меня их. Теперь я уже не смогу без тебя, а быть благородным тихим наблюдателем не в моих правилах.

Твой «мистер Улыбка».