Глава 2 «Улыбка настоящего»

«Я заметила, что он постоянно берёт на завтрак тыквенную кашу. Мистер Улыбка чуть ли не единственный, кто её ест. Я вот тоже из тыквы разве что сок могу пить, но каша… Должно быть странно. Однако сегодня я решила её попробовать и, как и думала, мне не понравилось. Сначала даже доедать не хотела, но когда увидела, что он сел рядом, взял кашу и, заметив, что и я её ем, подмигнул, то отставлять тарелку стало уже как-то неудобно. Да и вкус вроде как не так уж плох. И вообще, эльфы старались, готовили, а потому было бы форменным свинством наплевать на их труд и оставить еду. Так что я доела.

Наверно завтра снова возьму тыквенную кашу. Она всё-таки полезная. К тому же, есть что-то приятное в том, чтобы сидеть за одним столом, есть одну еду, будто…»

      — Какая прелесть! — в очередной раз захохотал Джордж, зачитывая новую заметку о «мистере Улыбка». То, как юная волшебница оправдывала себя, звучало чертовски уморительно. А всё из-за чего? Из-за тыквенной каши! — «Отставлять как-то неудобно», «эльфы старались», «она полезна», — принялся передразнивать парень, подражая нравоучительному тону, каким говорила маленькая Грейнджер, после чего не выдержал и снова засмеялся. — Это очаровательно, Мерлин! Наша Гермиона прямо-таки была одержима этим парнем. И почему я не замечал, что у нас под носом происходила такая драма?       — Это, наверное, о Роне, — предположил Фред, которого вся эта ситуация веселила не меньше. Он забрал из рук брата потрёпанную тетрадку и, бегло изучая жёлтые страницы, добавил: — У них же там что-то вроде первой любви было.       — Разве? — хмыкнул близнец. — Мне казалось, что малыш Ронни просто чуть заигрался в брата для Гермионы, а она для него — в мамочку.              Фред на это что-то невнятно промычал, больше заинтересованный поиском какой-нибудь пикантной подробности лихой юности Грейнджер, чем перечислением признаков «братско-сестринской любви» двух друзей, что с недюжинным рвением стал делать Джордж.       Парни уже около получаса сидели на кухне и никак не могли разойтись по постелям. Они из рук в руки передавали старый блокнот, до того увлёкшись копанием в девичьих тайнах, что в их головах личность той, чьи, собственно, это и были тайны, почти исчезла, растворившись в тумане эйфории. Близнецы читали, высматривали, с выражением озвучивали ровные строчки с милыми завитушками уже из чистого азарта, больше веселясь, чем осознавая, что действительно копаются в чужой душе. И пока Фред искал очередную заметку об этом «мистере Улыбка», в которого, если верить дневнику, подруга была безумно влюблена весь третий курс, Джордж строил теории касательно сложных взаимоотношений Гермионы с одним из её лучших друзей, гадая мог ли Рон быть тем самым любителем тыквенной каши. И все его мысли, так или иначе, приводили к тому, что младший брат был не в состоянии настолько взволновать сердце той, которая столько лет вытаскивала его задницу из разного сорта передряг.              Конечно, то, что Уизли делали, было бессовестно. Читать личные записи — некрасиво, и оба брата это понимали, но раз такая любопытная вещичка попала им в руки, то как можно не поддаться искушению? К тому же, рассудили они, если Грейнджер узнает об этом маленьком преступлении, то обязательно простит их, учитывая срок давности случайно всплывших сердечных переживаний. Правда, она наверняка их сначала проклянёт, но явно чем-то несмертельным. А уж чесотку или прыщи на лице они вполне могли пережить.              Джордж, зайдя в своих размышлениях куда-то не туда, от Рона переключился к личностям более интригующим. Он вдруг вспомнил пару любопытных слухов о тайном романе Гермионы и Драко, который, согласно сплетням, воспылал к девчонке после того, как та врезала ему кулаком в нос. Фред, кажется, слышал что-то подобное, но всегда считал эту выдумку нежизнеспособной. Брат же, наоборот, загорелся, заявив, что посмотрел бы на этот извращённый тандем, будь гарантия, что спецэффекты от шоу не оборвут его драгоценную жизнь. Старший близнец только покачал головой, и, зацепившись взглядом за одну из октябрьских записей, едва удержался от хохота.              Прокашлявшись, готовясь выжать из себя чуть истеричные псевдодевчачьи нотки, он начал читать:

«Какой же Рон придурок! Тупой тролль! Это ж надо несколько дней ходить за мной и умолять помочь с эссе, а как только я согласилась, так он взял и сбежал тестировать какую-то дурацкую метлу. Неужели Эдди не могли подарить её, скажем, завтра? Почему именно сегодня надо устраивать эти показательные испытания? Что вообще хорошего в квиддиче? Травмы? Натёртые ляжки?

Вот вернётся с поля, и я засуну ему учебник по «Истории магии» прямо в задницу. В общем, он у меня получит. Не уйдёт спать, пока всё не напишет. И пусть только попробует попросить списать!»

      — Узнаю Гермиону, — загоготал Джордж, мигом забыв о «Драмионе», как, если верить его памяти, особо отчаянные поклонники странной парочки называли союз Грейнджер и Малфоя.               Брат согласно кивнул, мысленно похвалив себя за неплохое подражание голосу маленькой возмущённой заучки, и продолжил читать:

«Если бы не мистер Улыбка, я бы, наверное, оторвала Рону голову. Хорошо, что он пришёл в библиотеку. Мне не часто удаётся с ним поговорить, но каждый раз даже от пары слов становится так легко, приятно, тепло. Интересно, это врождённое или подобному можно научиться? Мне бы тоже хотелось быть такой же свободной, весёлой, любимой всеми.»

      — Что ж, это явно не Рон, — хмыкнул Фред, передавая дневник близнецу. Он поставил локти на стол, разместил голову в замке сцепленных пальцев и принялся размышлять: — Но всё это, конечно, очень любопытно. Я думал, что в то время Гермиону кроме книжек и вытаскивания своих дружков из неприятностей ничего не интересовало.              — Ну не скажи, — ответил Джордж, зарываясь в потрёпанную тетрадку с головой. — Была ж ещё эта повальная любовь к Локонсу. Даже мамы это коснулось.              — Ой, не напоминай, — скривился старший близнец, вспоминая всеобщее помешательство на том странном типе.       Вообще, Грейнджер всегда виделась Фреду хорошей, верной, умной, надёжной, но не романтичной. Даже учитывая сомнительное увлечение Златопустом Локонсом на втором году её обучения. Уизли думал, что знал подругу достаточно, чтобы в полной мере разбираться в её сложной, безусловно, потрясающей, но слегка чёрствой натуре. Он видел, как девушка росла, постепенно расцветала, превращаясь из чрезмерно важной заучки в симпатичную, обоснованно уверенную, но всё ещё слишком правильную, практически сухую волшебницу. Ту, кому даже в самый разгар юности были чужды все эти глупые волнения, наивные мечтания и болтовня о мальчишках. Разве что к Рону, наверное, она могла что-то питать, но и это довольно быстро завяло.              Откровенно говоря, большую часть жизни Фред считал Гермиону попросту скучной. Однако, этот дневник открыл ему глаза на один очевидный, но вместе с тем неожиданный факт — Грейнджер была девушкой. Нет, конечно, Уизли знал, что она не парень, но в его глазах эта всем известная гриффиндорка представлялась надёжным другом, членом семьи, невероятной волшебницей, у которой можно попросить совета или помощи в отмене неудавшегося заклинания, однако почему-то не ДЕВУШКОЙ. Самой обыкновенной девушкой, которая, как и любая другая, могла влюбиться, переживать о глупостях, плакать над разбитыми воздушными замками и мечтать об идеальном первом свидании. Она оказалась достаточно романтичной, чтобы вырастить в юном сердце нежную привязанность, толкающую наблюдать за парнем издалека, радоваться любому, даже короткому разговору, сохраняя ценные крохи робких чувств на страницах дневника.       Но и это не всё, что его поразило. Само существование «мистера Улыбка» вызывало у Фреда странное чувство нежности к этой маленькой кудрявой волшебнице, которой когда-то была подруга, придумавшая такое глупое, наивное, но вместе с тем очаровательное прозвище для объекта любви. Гермиона могла бы ограничиться инициалами, или, наоборот, откопать в своих книжках какого-то героя, что-то древнегреческое, максимально заумное и таинственное, чтобы хорошенько зашифровать парня. Уизли казалось, что это было бы вполне в её стиле. Но нет. Грейнджер назвала возлюбленного «мистер Улыбка». Так бесхитростно, простодушно. И всё почему? Потому что этот негодяй красиво улыбался и весело смеялся. Ну что за прелесть!              Фред вдруг вспомнил одну из записей за апрель, которую они с Джорджем нашли едва ли не сразу, как принялись листать тетрадку:

«В комнате было темно, только свечи на торте освещали всё вокруг, но мне казалось, что на дворе лето, а я стою в лучах самого яркого, обжигающего своими объятиями солнца. Я всегда считала глупостью все эти описания в романах, в которых герой или героиня, завидев чужую улыбку, замирали на месте, став глухими и слепыми ко всему окружающему миру.

«Время остановилось», «Ничего кроме него не видела», «Пусть этот миг длится вечно». Ну какая же ерунда!

Что ж, возможно, это совсем не ерунда.

Не понимаю, как смех может казаться таким красивым, а чья-то улыбка сиять так ярко. Я вообще не представляла, что кто-то может сиять. Люди не сияют.

Оказывается, что всё-таки сияют.»

      «Торт в апреле», — задумался Фред, вполглаза наблюдая за роющимся в тетрадке близнецом. — «День рождения? На чьём дне рождения она могла быть?»       Этот «мистер Улыбка» явно был из ближнего круга, причём, очевидно, гриффиндорец, так как они с Гермионой, как она часто упоминала в записях, сидели за одним столом в Большом зале. Учитывая заметку за апрель, вырисовывались два варианта: либо у него был день рождения в этом месяце, либо они с Гермионой находились на одном и том же празднике. Единственный повод для подобного сборища, который приходил в голову — их с Джорджем день рождения. Себя с братом, как причину девичьих терзаний, Фред отсекал сразу. В то время они с Гермионой общались не то чтобы часто, так что девушка не смогла бы влюбиться. Значит, это был кто-то из общих друзей. Вот только на их вечеринках всегда было столько гостей, что выбор парня, которому подруга могла отдать своё сердце, оказался невероятно огромен.       — О, слушай! — воскликнул Джордж, привлекая внимания.              Судя по довольному лицу, брат нашел что-то интересное.

«Джинни уговорила меня отправить ему валентинку. Я, конечно, знала, что моё простенькое бумажное сердечко не будет единственным, но даже не представляла, что оно попросту затеряется в этом потоке открыток. А я ведь старалась, сама его вырезала, ещё и с аппликацией этой мучилась…

Мистер Улыбка всегда был настолько популярным?»

      — О как, — усмехнулся Фред. — Наша сестрёнка обо всем знала. Что ж, это даже не удивительно. Они ж подружки.       — Знаешь что удивительно? — спросил Джордж, и брат непонимающе мотнул головой. — Этот парень явно популярный. Причём очень популярный. Не думал, что наша Гермиона такая… — он почесал голову, пытаясь подобрать правильные слова.       — Какая такая? — подтолкнул близнец.       — Ну не знаю, — Джордж пожал плечами. — Мне всегда казалось, что у неё должен быть необычный вкус в парнях, не такой, как у большинства девчонок. Чтобы не просто симпатичная мордашка да мышцы покрепче, а мозги, например, или какое-нибудь дурацкое хобби вроде коллекционирования марок или книжных закладок.       — По твоей логике получается, что популярный — это всегда тупой красавчик, — с широкой улыбкой спросил Фред.       — Обычно да, — подтвердил брат, на что старший близнец коротко рассмеялся.       — Мы с тобой вообще-то тоже были популярны, но уж точно не глупы, — заметил он.       — Мы исключение из правил, — хмыкнул Джордж.       — К тому же твоя теория насчёт её вкусов порушилась ещё в год Кубка Огня, — продолжил Фред, и близнец, сначала нахмурившийся, через секунду озарился пониманием. — Ты ведь не забыл Виктора Крама? Ну того чертовски популярного парня, мировую звезду квиддича, с которым встречалась наша умница.       — Ты прав. Да, — закивал Джордж. — Значит, Гермиона всё-таки падкая на популярных. Как и все остальные. Эх, это даже как-то разочаровывает.              — Ой, сам-то ты чем руководствовался, когда в Анджелину влюблялся? Красивая, спортивная и, — Фред сымитировал барабанную дробь, поиграв пальцами по кухонному столу. — Популярная.              — Уел, — усмехнулся близнец, поднимая руки, будто сдаваясь.              — То-то же. Все мы обращаем внимание на лучших.       Фред забрал у брата тетрадь и, пролистывая страницы, пытаясь выцепить ещё что-нибудь интересное из идеально оформленных заметок, задумался. Было в этой истории что-то ещё. Чувство, что он что-то упускал, вот только, несмотря на всё горячее желание, копать дальше у него не было никакого морального права. Да и какой смысл? Всё это дела давно минувшие.       — Как считаешь, кто это мог быть? — откинувшись на спинку стула, из-за чего тот жалобно скрипнул, принялся размышлять Джордж. — Он был старше Гермионы? Намного? Чем вообще дело кончилось? Она призналась?       — Мерлин, братец, да тебя прям зацепило! — рассмеялся Фред.              Хотя, он должен был признать, эти вопросы терзали и его самого.       — Ну а что? — хмыкнул близнец. — Нечасто узнаёшь тайную сторону жизни безупречной Гермионы Джин Грейнджер. Приятно, знаешь ли, осознать, что и величайшие из нас — это просто обычные люди.       — Как бы нам за это осознание головы не открутили, — отозвался Фред, закрывая тетрадь и откладывая её на стол, туда, где лежала ещё одна такая же.              К парням в руки попали два блокнота. Они не успели заглянуть во второй, но, судя по всему, он тоже являлся дневником, причём, если судить по белым листам и кожаной обложке без единой потёртости, записи были свежие, возможно, этого года.       — А что мы сделали? — скорчив самую невинную из возможных мин, спросил Джордж. — Эти дневники сами как-то выпали. Хорошо, что таксист вообще решил вернуться, а то исчез бы с грязными секретами Гермионы, и кто знает что было бы.              — Ну, скажем, выпали они не то чтобы сами, а потому что ты неаккуратно спускался с коробкой, в итоге всё выронил, а сложить надёжно не удосужился, — напомнил старший близнец про фееричное падение брата, когда тот запнулся на лестнице, с шумом свалился на пятую точку, опрокинув на себя все ценные бумаги Грейнджер. — Повезёт ещё, если мы не забыли там в подъезде какой-нибудь важный рабочий документ. Тогда нас точно по голове не погладят.              — Да нас и так не погладят, — развёл руками Джордж. — Когда мы вернём ей всё это, — он указал на тетрадки в центре стола. — Она точно спросит: «Вы не читали?». И уж прости, братец, а мне Гермионе врать с каждым годом становится всё труднее. Может, я сдаю позиции, а может всему виной её работа в Отделе магического правопорядка и постоянное общение с аврорами, но ложь она будто за версту чует, — парень поёжился в наигранном страхе. — Кто знает, чему они там её учат, но в то, что мы не засунули нос в её дневник, она не поверит.              — Конечно, не поверит, — спокойно согласился Фред. — Это ж мы. И дураку ясно, что в таком деле мы в стороне не удержимся.              Парни синхронно вздохнули. Никому из них не хотелось обижать Гермиону, но чёртово любопытство было сильнее. С другой стороны, а что они могли поделать? Эти тетради попали братьям в руки, когда такси, на котором перевозили вещи Гермионы, встретило их в квартале от дома Поттеров. Водитель сказал, что нашёл в салоне чужие вещи, предположил, что они принадлежали последнему клиенту, сообщил оператору, но тот почему-то не мог связаться с Грейнджер. Повезло ещё, что таксист заметил близнецов, волею судьбы решивших прогуляться, а не сразу аппарировать в квартиру, а то так и исчезли бы бесследно эти задокументированные грехи юности. Конечно, парни могли бы вернуться на Гриммо, отдать потерю, но решили не будить девчонок и просто отправиться домой, чтобы уже в воскресенье на ужине в Норе вручить подруге её тетради. Возможно, читать записи было не обязательно, достаточно отложить чужое и не совать в него свой любопытный нос, но такое не пристало близнецам Уизли. Они готовы сохранить тайну, передать Гермионе её вещи, но оставаться в неведении, когда грязные секреты маячили перед глазами, возможности не имели.       — Ладно, хватит с меня чтения. Давай спать, — широко зевнув, заявил Джордж. — И будем надеяться, что наша умница в наказание ограничится чем-нибудь не страшнее жалящего.              Он встал со стула, сладко потянулся и, бросив последний взгляд на дневники, направился к себе. Фред тоже задерживаться не стал. Поднявшись с места, старший близнец, как и брат, посмотрел на тетради и, не успев подумать, схватил их и пошёл в спальню. Зачем они ему? Что он будет с ними делать? Парень старался не анализировать. Он просто сжимал записи в руке, концентрируясь на том, как проспит до утра, а в воскресенье будет отстаивать своё право на жизнь у разъярённой Гермионы.              Всплывшее в сознании насупленное лицо подруги, с которым она будет отчитывать их с братом за грубое вмешательство в частную жизнь, заставило губы разъехаться в лёгкой улыбке. Кто ж знал, что Грейнджер когда-то была милой и наивной. Ладно, по-своему милой она была всегда, но вот нежное девичье сердце прятала умело. Хотя, возможно, Уизли просто никогда не замечал его? Может ли быть, что Фред совсем не знал Гермиону? Но как же так вышло? Она же всегда находилась перед глазами. Вот только точно ли он смотрел куда нужно?

***

             Фред уже час валялся на кровати, то с головой забираясь под тонкое лоскутное одеяло, которым укрывался и холодной зимой, и жарким летом, то полностью вылезая из-под него. Бледная луна освещала заваленную всевозможными коробками, склянками, фантиками и изобретениями (не всегда исправными) комнату, в которой за годы работы в магазине всё, от трусов до занавесок, пропахло конфетами и порохом. Но ни едва бьющий в глаза свет, ни привычный, но всё равно активный горько-сладкий аромат мешали заснуть. Мысли. Шумный рой мыслей о Гермионе и её «мистере Улыбка» никак не выходил из головы. Кто это всё-таки был? Как он мог не замечать, что его так сильно любят? Чем вообще закончилась история? К собственному удивлению, Фреда чересчур зацепила эта тайна, и ему буквально до зуда в пальцах хотелось схватить лежащие неподалёку дневники и узнать, наконец, кто этот слепец.              — Ай, в Пекло! — выругался он и, вскочив с постели, включил свет, взял уже знакомую тетрадь и принялся читать.              В этот раз волшебник намеревался внимательно пройтись по каждой записи, изучить любовные страдания от корки до корки, найти и сложить воедино все крошки, чтобы утолить любопытство и, наконец, успокоиться.       Сначала «мистер Улыбка» упоминался редко. Просто как один из многих друзей, время от времени врывавшихся в наполненную уроками, чтением и нарушением школьных правил жизнь Гермионы. Это спустя годы Уизли узнал, что праведная Грейнджер давно промышляла мухлежом (иначе историю с маховиком назвать язык не поворачивался), шатанием по коридорам Хогвартса после отбоя, воровством, созданием подозрительных зелий и, Мерлин знает, какими ещё любопытными делишками. Но в то время волшебница казалась Фреду противным сухариком на тонких ножках, чьи жизненные интересы ограничивались учебниками, одобрением учителей и отчитыванием всех тех, кто хотел интересно жить, а не прозябать в библиотеке. Что же касалось её возлюбленного, то он, наоборот, был шумным, весёлым, и, как писала девушка, «тёплым, подобно солнцу, к которому все тянулись».              — Поэтично, — усмехнулся Уизли, подмечая каким старательным и аккуратным становился и без того образцовый почерк в тех местах, где упоминался таинственный «он». Словно из-за того, что в каждое слово приходилось вкладывать тщательно оберегаемые чувства, чернила бережнее ложились на бумагу, а завитушки на буквах вырисовывались элегантнее.              Особенно парня умиляло, как Грейнджер комбинировала восторги и восхваления со словами о том, что он, «мистер Улыбка», как и все мальчишки, часто раздражал её безумным поведением, наплевательским отношением к школьным правилам и излишней жестокостью. «Наверно, грубость и безбашенность у них что-то вроде заводских настроек», писала она, а в следующем же предложении отмечала «добрые глаза и тёплые руки, которые могут принадлежать только поистине хорошему человеку».              Фред пролистывал месяц за месяцем, находя почти шокирующим удовольствие от открытия доселе неизвестных мыслей и событий, связанных с, казалось бы, вдоль и поперёк изученным человеком. Маленькой Гермионе, живущей на жёлтых страницах старой тетради, удалось удивить, порой рассмешить, а местами заставить вздохнуть с едва слышным шёпотом: «Грейнджер, ты как обычно», когда на глаза попадались милые возмущения глупостью Рона или несовершенствами обучающей системы.       Но чем дальше шёл Фред, тем больше становилось в мирной школьной жизни упоминаний этого неизвестного парня. Гермиона будто специально выискивала его в толпе, наблюдала за ним в Большом зале, даже ходила на ненавистный квиддич, куда раньше её буквально силком тащили, чтобы поддержать Гарри и факультет в целом, а сейчас она шла туда добровольно и всё ради того, чтобы понаблюдать за «мистером Улыбка».       — Стоять, — тут же одёрнул себя Фред и внимательно перечитал страницу.

«Я ужасно испугалась, когда бладжер чуть не влетел ему в голову. Повезло, что Джордж был рядом и отбил мяч. Что за дурацкая игра? Почему мальчикам нравится подвергать свою жизнь опасности?»

      — Этот парень играл в квиддич, — понял Уизли. — Он был в нашей команде.       Старший близнец нахмурился в попытках вспомнить, кто тогда играл за Гриффиндор. Помимо Гарри, Джорджа и самого Фреда в команде находились Оливер, а также Алисия, Анджелина и Кэти. Если исключить девчонок, то «мистером Улыбка» был один из четверых. Гарри явно не подходил, так как он часто упоминался в дневнике под своим именем, как и Джордж, кстати говоря. Оставались либо Оливер, в чём волшебник очень сомневался, ведь Гермиона общалась с ним едва ли не чаще, чем с тем же Драко, либо сам Фред.              Шестерёнки в голове Уизли шумно завертелись. Это действительно мог быть он. Тот, в кого юная Грейнджер так крепко влюбилась на третьем курсе. Тот, за кем следила, о ком вздыхала, кем восхищалась. Но почему парень не замечал? Почему девушка никогда не говорила?              Страстно желая, но вместе с тем боясь подтвердить свою теорию, Фред продолжил читать, пожирая страницу за страницей.

«Так странно видеть его в библиотеке. Нет, он, конечно, умный. Даже очень. Но наблюдать за тем, как мистер Улыбка читает, хмурит брови, что-то увлечённо ищет глазами, а потом записывает на пергамент, удивительно. Только странно, что он сегодня один.»

      — «Странно, что он один», — повторил Фред и цыкнул.              Они с Джорджем и впрямь всегда были вместе, разделяясь крайне редко. Однако в библиотеку старший близнец частенько заглядывал в одиночестве, чтобы спокойно подумать, собрать мысли в кучу и отыскать в пыльных книжках что-то интересное для новых изобретений.              Взъерошив волосы, пытаясь то ли гудящие мысли призвать к порядку, то ли выгнать хотя бы половину из них, парень продолжил изучение. Фред до последнего оставлял место сомнениям, не выбрасывал «А что если?..», не мирился с «Да, «мистер Улыбка» — это я», пока не дошёл до декабрьских страниц.

«Мне кажется, что он нравится мне».

      Волшебник несколько раз растерянно моргнул, увидев явно с особой тщательностью выведенное предложение. Да. Пылкие чувства Гермионы были очевидны, они буквально просачивались между строк, но прямое признание всё равно шокировало. Фред не был уверен, что девушка осознавала влюблённость, а потому, зацепившись за эти слова, почему-то разнервничался. Они не давали возможности убежать. Лишали права отмахнуться. Уизли до того распереживался, что почувствовал, как во рту пересохло. Будто это не Грейнджер чёртову кучу лет назад проживала свою первую любовь, а он, взрослый парень, трепетал и волновался, словно сам являлся участником такой деликатной истории. Хотя, почему «словно»? Он и был главным действующим лицом. Просто раньше не знал об этом.

«Сначала я думала, что это просто дружба, желание иметь старшего брата, несмотря на то что Джинни постоянно твердила, что это любовь. Но чем дольше я наблюдала, тем отчётливее понимала, что никто кроме него не вызывает во мне таких чувств. Даже так похожий на мистера Улыбка Джордж.

К тому же, если судить по всем романам, которых я прочитала немало, именно так и описывается влюблённость. Ты скучаешь, когда его нет поблизости. Хочешь смотреть на него, слушать, находиться рядом. Постоянно смущаешься, плохо соображаешь, но при этом не желаешь, чтобы это заканчивалось. У меня от близости к нему жутко потеют ладони, горят щёки, а сердце стучит так быстро, что мне кажется ещё немного и я просто умру. Даже дышать порой сложно.

Ещё я ревную. Жутко ревную. Мне всегда казалось это чувство иррациональным, глупым, прорастающим из неуверенности. Я думала, что никогда его не испытаю. Я ведь умнее всего этого! Но вчера…

Я видела его и Джорджа с какими-то студентками Когтеврана. Они гуляли во дворе, и он специально упал, чтобы повалить одну из них на себя и поцеловать. Сначала я так испугалась, что он что-нибудь себе сломает, разобьёт голову! Лучше б разбил! Бросила книги прям на землю, а он… Не важно.

Фр

Уи

Мистер Улыбка У нравится мне.

Очень нравится.

Странное чувство. Признаться в таком даже себе, оказывается, слишком сложно. И волнительно. И обидно. Он-то ко мне не испытывает подобного.

И что делать дальше? Нужно ли рассказать ему, или чувства пройдут?»

      Эту запись Фред прочитал трижды, пытаясь понять, что испытывает. С одной стороны, ему было жаль маленькую девочку, молча пережившую столь сильные эмоции, болезненную первую любовь, осознание и природу которой ей пришлось изучать по книгам. Ему стало стыдно. Казалось бы, он ничего плохого не сделал. Жил свою жизнь, пока одна волшебница молча наблюдала за ним со стороны. Откуда Уизли мог знать, что кто-то чувствовал к нему подобное? Да и узнай он, что изменилось бы? Вероятнее всего, Фред просто похлопал бы Гермиону по голове, улыбнулся и посоветовал поскорее переключить внимание на кого-нибудь подходящего. Нет, хорошо, что она не призналась. С другой стороны, нечто приятное, тёплое, ласкающее разлилось внутри от осознания, что когда-то давно в него была столь горячо влюблена сама Гермиона Джин Грейнджер. Уизли не был ни дураком, ни слепцом, чтобы не уважать её ум, таланты и то, какой прекрасной девушкой она стала. И, возможно, если бы что-то подобное случилось сейчас, если бы эти чувства зародились во взрослом возрасте, то парень бы даже обрадовался, позволив себе схватиться за них покрепче. Даже немного жаль, что всё давно в прошлом.              Дочитав дневник, Фред отложил его обратно на тумбочку, озадачившись на сей раз иными вопросами. Всё-таки почему Гермиона так и не призналась? Он разонравился ей? Понравился кто-то другой? Насколько быстро? Если мыслить логически, то, скорее всего, на смену ему в сердце волшебницы пришёл Виктор Крам. Вполне достойный кандидат, которому можно и уступить, особенно учитывая, то тот, в отличии от Уизли, отвечал девушке взаимностью.              «Интересно, насколько сильно она раскраснеется и раскричится, когда я верну дневники и намекну, что заглянул в них?» — подумал Фред с улыбкой.              Отчего-то идея рассказать подруге о том, что он всё прочитал и знает о её слабости к нему, казалась преступно привлекательной, чем-то на грани греха и удовольствия. И ему чертовски хотелось согрешить.              Фред перевёл взгляд на другую тетрадь. Он какое-то время смотрел на простую обложку из тёмной кожи, Мерлин знает, что ещё скрывающую под собой, после чего, решив, что отступать уже некуда, принялся читать.       Пары-тройки страниц хватило, чтобы ошарашенно замереть, осознавая две вещи: первое — это, как он и предполагал, свежий дневник, тот, что Гермиона вела сейчас, а второе — она всё ещё любила его. И в последнее было почти невозможно поверить. Сколько лет прошло! Почему она всё ещё проживала это чувство? Да за что вообще его можно так самозабвенно любить?

«В этом году мы вновь обменялись стандартным набором подарков: я подарила им с Джорджем глупые футболки, а они презентовали очередной вариант любовного зелья со стопкой бульварных романов.

Вручая всё это добро, он, как всегда, слишком ярко для моего бедного сердца улыбнулся и сказал:

— Держи, подруга. Если мои родители или надоедливые друзья, к которым, конечно, я причисляю и себя, вновь спросят: «Когда найдёшь парня?», покажи им это и скажи, что делаешь всё, что в твоих силах. Так сказать, и теорию изучаешь, и практические методы задействуешь.

Ха! Если бы мистер У знал, как у меня чешутся руки всё это использовать на нём, то перестал бы дарить весь этот хлам.

Мерлин, когда-нибудь я и впрямь опою его зельем, чтобы хотя бы раз узнать каково это любить взаимно.»

      Слова про «хлам» Фред благополучно упустил, как и угрозы подмешать любовное зелье, потому что в этой, а также всех предыдущих записях, где хотя бы краем упоминался он, Гермиона почему-то называла парня просто «мистер У». Куда делся «мистер Улыбка»? Почему-то это сокращение обеспокоило. Что он пропустил? Что изменилось? Чем успел обидеть?

«Чёртов день Святого Валентина! Ненавижу! Катитесь в Пекло влюблённые голубки, цветочные магазины и рестораны с живой музыкой! Ах, да, прихватите с собой ещё романтические комедии, чтобы ни одна, пусть даже выдуманная, парочка не мозолила глаза таким страдающим одиночкам как я.

Я тоже хочу на свидание. С тобой, Фр

Сегодня проходила мимо «Дядюшки Тома» и как дура разглядывала все эти парочки, решившие под вино и пасту держаться за ручки, смеяться, целоваться. Короче говоря, проводить дивный вечер. Ну а что мне ещё делать? Сама-то я на подобное не рассчитываю. Но лучше бы, конечно, просто шла мимо, уткнувшись лицом в тротуар.

Они сидели за столиками, счастливо улыбались. Кто-то смущённо, будучи, вероятно, на первом свидании, а кто-то безмятежно и уверенно, словно нашёл половинку своей души и видел в её (или его) глазах целую жизнь, которую они проведут вместе. Я, может, тоже знаю такие глаза, вот только они никогда не смотрели на меня прямо, чтобы хотя бы попытаться разглядеть.

Чёрт. Такой несчастной и одинокой я себя, пожалуй, не чувствую ни в один другой день. Если бы я не любила, возможно, мне бы просто хотелось свидания, цветов, глупой болтовни с симпатичным парнем и поцелуев под луной. Я бы тогда, оставшись без планов на вечер, погрустила о какой-то эфемерной фантазии, отряхнулась и пошла дальше. Но, увы, всё сложнее. Мне больно от того, что я знаю, с кем хочу проживать подобное, тогда как он уже делает это с кем-то другим.

Иногда лучше не знать чёткого ответа на что-то, ведь когда желание сформулировано конкретнее, то и бьёт оно точнее и жёстче.»

      После этой записи Фред едва не закрыл дневник. Он не мог вспомнить, с кем проводил день Святого Валентина в этом году, но точно не один. И от осознания, что пока он веселился, Гермиона проживала щемящее одиночество, становилось дурно. Её чувства заставляли стыдиться себя. Не потому, что он не разглядел обращённых на него глаз. Нет. А своей легкомысленности, практически наплевательского отношения к другим. Парень ведь строил жизнь по принципу «весело и недолговечно», предпочитая расходиться быстрее, чем любая из девушек успела бы заглянуть чуть глубже образа обаятельного весельчака, не говоря уже о том, чтобы начать испытывать что-то серьёзное. И почему-то читая мысли Грейнджер, Уизли жалел о том, что никогда даже не пытался выстроить что-то стоящее, надёжное, настоящее.

«Вот тебе и двадцать пять, мой не мой Мистер У.

Иногда мне кажется, что любить тебя — моё наказание. Вот только не пойму, за что именно. Порой хочется вырвать себе сердце, чтобы не чувствовать. Не испытывать эту жуткую ревность, когда ты рассказываешь про новую пассию. Уже можно было привыкнуть, понять, что ты не относишься к ним серьёзно, но каждый раз я думаю: «А что, если это она? Вдруг та самая?»

Что я вообще буду делать, когда ты однажды заявишь, что женишься?

Умру

Что-что? Как и сегодня, улыбнусь, буду искренне смеяться и поздравлять. Я делаю так всегда и буду делать дальше.

Знаешь, а я ведь с каждым годом люблю тебя всё сильнее, мистер У, хотя, казалось бы, разве это возможно? С днём рождения. Будь здоров и счастлив. А я буду стоять рядом, радоваться за тебя со стороны, несмотря на повод.»

      Закончив читать, Фред закрыл тетрадь и вернул на тумбочку. В голове было пусто, а в груди что-то копошилось, разгораясь, беспокоя, требуя исправить. Но что исправить? Заставить Гермиону разлюбить? Или, наоборот, взрастить интерес к ней в себе?              Уизли тяжело вздохнул и плюхнулся на кровать, закрывая глаза. Он никогда не думал, что чужая любовь, переживаемые кем-то другим чувства могли разбить его сердце. Но кто ж знал, что всё гораздо сложнее. И самое странное — он был в самом центре событий и даже не знал об этом. Это происходило так долго, что его неведение выглядело не просто комично, а тупо.              Прокручивая в голове записи Грейнджер, парень не мог осознать, что в ней хранилось столько всего. Искренности, нежности, смирения, верности. Чем он вообще заслужил подобное? Как её пронзительные глаза могли видеть его в хорошем свете, не разочаровываясь и много лет отказываясь отвернуться?              — Блять! — прошипел он, запуская руки в волосы, принимаясь оттягивать их до боли. — Что же со всем этим делать?

***

      Фред так и не смог заснуть, прокрутившись под одеялом до самого рассвета. Всё думал, вспоминал, прислушивался к себе, пытаясь найти способ достойно отнестись к девичьим чувствам. Он хотел отдать дань уважения этой многолетней любви, закрыть глаза на которую было бы преступлением. Но сколько бы парень не терзал свой гениальный мозг, выхода из ситуации не видел.              Кое-как поднявшись утром, он отработал смену во «Вредилках», изо всех сил стараясь выглядеть как минимум прилично, но Джордж, полдня наблюдающий за близнецом, в обед всё-таки поинтересовался, почему тот похож на варёного слизня. Парень соврал что-то о бессоннице из-за усталости, однако брат, естественно, не поверил. Он посмотрел на него, как бы говоря: «Ты совсем идиот? Или меня за идиота держишь? Придумай оправдание получше!», но вслух комментировать не стал. Просто ухмыльнулся, самостоятельно решив что-то в своей голове, и махнул рукой. За это Фред был брату благодарен, ибо рассказывать о ночном преступлении против частной жизни подруги и последующем открытии личности «мистера Улыбка» считал неправильным. Пусть волшебник и знал о тактичности только в теории, но даже он осознавал, что такой тонкий, можно сказать интимный вопрос, они с Гермионой должны решить один на один, без свидетелей. Ведь не надо было быть прорицателем, чтобы понимать, что подруга взбесится, расстроится, оскорбится и, возможно, даже вычеркнет парня из своей жизни. Но Уизли всё-таки надеялся, что до последнего не дойдёт. Он не хотел терять Грейнджер, она была дорога ему, а вот в качестве кого (друга, кого-то вроде сестры или, с чем Реддл не шутит, девушки) ещё предстояло разобраться.              К вечеру субботы волшебник угомонился и ночь перед ужином провёл спокойно, решив, что пока не поговорит с Гермионой, смысла в каких-либо волнениях нет. В конце-то концов Фред никогда не увлекался продолжительными самокопаниями, тщательными планированиями или точными расчётами. Даже в создании вредилок. Он любил экспериментировать, действовать, импровизировать, находя вдохновение везде и всюду, зажигаясь и побуждая к этому брата, которому и предпочитал оставлять доведение дела до ума. Вот и сейчас, успокоившись мыслью, что завтра просто понаблюдает за Грейнджер, взглянет в глаза, найдёт там то, о чём она писала, убедится (в чём именно пока не ясно, то ли в чувствах девушки, то ли в своей реакции на них), Уизли быстро уснул, чтобы следующий день весёлым и полным сил отработать в магазине.              Бодрый вид близнеца вызвал со стороны Джорджа подозрительные взгляды, но спрашивать о причине оживления тот не стал. Они просто провели яркий, шумный и звенящий монетами день, распустили помощников и, закрыв магазин в восемь вечера, трансгрессировали на заросший молодой зеленью двор Норы. Покосившаяся, но уютная и горячо любимая, она встретила их жёлтыми окнами, в которых виднелись мельтешащие силуэты прибывших на посиделки родственников.              Предвкушая увлекательный вечер, Фред спрятал руки в карманы брюк и на пару с братом зашагал ко входу, где уже торчала голова заметившей их появление мамы. Она нетерпеливо махала им, и парни, как когда-то в детстве, переглянулись и наперегонки побежали к ней, желая поскорее получить тёплые, пахнущие домашней едой объятья.       

***

      — Ты какой-то странный, — усмехнулся Джордж, обнаружив, что близнец всё чаще бросал взгляды то в окно, то в коридор, практически выпадая из разговора. — Кого ж так ждёшь, что пропускаешь всё веселье? Поттеров или Гермиону?       — Никого, — максимально равнодушно пожал плечами Фред и вернул всё внимание шумному семейству, заполонившему гостиную, что с каждым новым Уизли становилась всё меньше. — Просто думал.       — С почином, — рассмеялся брат, за что захотелось треснуть его по рыжей макушке. — И что за мысль сумела забраться в твою пустую голову?       — Ничего такого, — ответил парень с улыбкой. — Просто мечтал о том дне, когда ты, наконец, съедешься с Анджелиной, и я перестану просыпаться от звуков твоих завываний в душе.       Джордж весело рассмеялся и, погрузившись в старое кресло, украшенное не поддающимися никаким заклинаниям и чистящим средствам пятнами, цыкнул и сказал:       — Ты ещё будешь умолять меня вернуться, братец.       — Если так, то надеюсь, ты не уступишь моим уговорам, — покачав головой, парировал Фред, прекрасно понимая, что тот прав.              Отношения Джорджа и Анджелины неумолимо приближались к свадьбе, которая должна состояться в конце лета, но как бы парень не был рад за брата, ноющее чувство в груди, отдалённо напоминающее коктейль из тоски, обиды и пол шота зависти, не позволяло расслабиться. Фред не представлял, как будет жить без близнеца в соседней комнате. Что вообще ему делать, когда часть его, которая всю жизнь была рядом, собралась уходить, строить семью, жить Мерлин знает где, оставляя после себя пустую квартиру?       — Конечно, нет, — максимально серьёзно заявил Джордж. — Я столько лет уламывал Анджелину на свадьбу, что теперь меня от неё и клешнями не отцепишь.              — Очень надеюсь, — хмыкнул брат. — А то из года в год слышать твои стенания меня порядком достало.       Они уже около получаса сидели в гостиной, слушали Перси, хваставшегося маячившим на горизонте повышением, которого то и дело перебивал Билл, с любовью, гордостью и щепоткой страха рассказывавший об очередной выходке дочери. Мари-Виктуар, ангелоподобная четырёхлетняя девочка, по натуре была чистым демоном, или попросту унаследовала все худшие (или лучшие, тут как посмотреть) гены Уизли. Иначе объяснить почему милая на вид крошка постоянно куда-то лезла, что-то ломала, на кого-то нападала было нельзя. Даже сейчас она забралась на дядю Рона, чьи круги под глазами выдавали в нём молодого отца, и с невиданным упорством упрашивала его (считай требовала) изобразить лошадку, чтобы покататься. Тщетно он пытался уговорить племянницу переключиться на дядю Перси, дядю Фреда, дядю Джорджа, дедушку Артура. Да хоть на садового гнома! Девчушка всё равно забиралась ему практически на голову, дёргала волосы и требовала покатать.       — Сдавайся, милый, — рассмеялась Ванесса, жена Рона, у которой на руках сладко посапывала Роза. Девочка была очаровательным младенцем, когда спала, но стоило ей проснуться… Что ж, у Мари-Виктуар явно росла конкурентка. — Это упрямица явно не отстанет.              Блондинистый демонёнок широко улыбнулась, принявшись согласно кивать, сопровождая каждое движение головы дёрганьем волос бедного дяди. Рон обречённо вздохнул, сполз с кресла на пол, встал на четвереньки и под радостный визг племянницы принялся гарцевать по комнате.       — Кстати говоря, где Анджелина? — спросил Билл, с жалостью поглядывая на пленённого младшего брата, наткнувшегося головой на дубовый журнальный столик. — Она опять не придёт?       — У них игра в Брайтоне, — отозвался Джордж. — Так что сегодня я один.       — Ох, на что будет похожа ваша жизнь, когда ты вечно п’опадаешь в магазине, а она летает по полю, — вздохнула Флёр, осуждающе покачав головой. — А как же детки? У вас, mon cher, вообще будет в’емя ими заниматься?       — Поверь мне, время на занятия по созданию детей мы всегда найдём, — ответил Джордж.       Все братья, включая чопорного Перси, весело загоготали. Даже Артур, занятый разглядыванием крохотных пальчиков своей младшей внучки, не удержался от смешка.       — О, Ме’лин, я же не об этом! — засмущалась Флёр, что только сильнее раззадорило парней.       Пока жена Билла интересовалась планами Джорджа плодиться, размножаться и видеть будущую супругу чаще раза в год, со двора послышался шум. Фред повернул голову к окну и увидел Джинни под руку с Гарри, а также Гермиону. Троица о чём-то разговаривала, смеялась, и парень поймал себя на том, что засмотрелся на улыбку подруги. Растрёпанная от поднявшегося ветра, чем-то смущённая, в светло-сиреневом платье, Грейнджер показалась такой прелестной, что жутко захотелось оказаться там, во дворе, рядом. Рассмешить её самому, чтобы карие глаза смотрели прямо на него, а весёлые переливы девичьего голоса звучали под боком.       — Ну наконец-то! — воскликнула Молли, выбежав из кухни, откуда пахло странной смесью картофеля, курицы и шоколада, и принялась целовать появившихся в прихожей молодых людей. — Почему так долго? Все давно собрались.              В гостиной народ тут же оживился, предвкушая свою порцию приветствий и долгожданное приглашение к столу. Под умоляющий стон Рона, просившего, наконец, слезть с него, на что Мари-Виктуар громко командовала: «Но!», ободряющие выкрики Джорджа: «Давай, братец, скачи галопом!», какое-то невнятное то ли одобрение происходящего, то ли осуждение Перси, Фред поднялся с дивана и встал в дверном проёме, чтобы можно было наблюдать за вновь прибывшими.              — Ждали, когда одна ведьма отпустит Гермиону, — усмехнулась Джинни, выпутавшись, наконец, из материнских объятий.              — Ведьма? — насторожилась женщина. — Где вы на неё наткнулись?              — Она шутит, — отозвался Гарри, занятый сменой аврорских кожаных ботинок на потрёпанные домашние тапочки.              У каждого в Норе обувь была своя. Чарли, приезжающего два раза в год, на верхней полке обувницы всегда ждали плюшевые чёрные драконы, извергающие время от времени иллюзию огня. Пока вечно занятого дяди не было, эти тапочки забирала Мари-Виктуар, для которой Билл их каждый раз уменьшал. Она и сейчас их носила, жалуясь разве что на то, что пламя не настоящее и им нельзя ничего (или никого) поджечь. Флёр для себя привезла из Франции какие-то дорогущие домашние туфли с розовым помпоном на прозрачном каблуке, а Билл таскал жуткие волчьи головы, которые, кроме него и дочери, не нравились никому. У Перси на ногах было нечто-то клетчатое, максимально простое и, как говорила Джинни, «подходящее только нафталиновым старушкам». Сама миссис Поттер, как и её муж, уже много лет пользовались ярко жёлтыми в виде двух здоровенных снитчей тапками, которые трепыхали шуршащими крыльями при каждом шаге, надеясь взмыть ввысь вместе с владельцем. У Рона на ногах были головы львов, а Ванесса носила самые обычные бархатные шлёпки с открытым носком. Фред с Джорджем создали для себя плюшевых флоббер-червей, до рвотных позывов натуральных на вид, сделав такие и Анджелине, которые та, пусть и с неохотой, носила. А Гермиона, чей взгляд сейчас старался поймать старший близнец, по Норе ходила в похожих на Живоглота оранжевых комках искусственной шерсти. Их тоже три года назад ей сделал Фред на замену старым, специально им сожжённым (в чём парень никогда не признается) резиновым шлёпкам, в которых девушка рассекала по дому сколько он её помнил.              — У Гермионы же квартиру затопило. Ну я говорила, — принялась объяснять Джинни, кивком здороваясь с Фредом, затем заглядывая ему за спину, в гостиную, и приветственно махнув всем собравшимся. — Сегодня она ездила встречаться с хозяйкой, решать вопросы с ремонтом и всё такое. Мы её оттуда забрали.       — Да-да, Я помню про потоп, — закивала мама, полуобъятьями толкая Поттера с Грейнджер вглубь дома. — Так что в итоге?       — Мисс Гейт решит все вопросы сама, — сказала Гермиона, минуя Фреда с тихим «Привет», даже не подняв на него взгляд, что неприятным уколом отозвалось в парне, и вслед за друзьями прошла в комнату. Она улыбнулась гостям, чуть нахмурившись, завидев ползающего по полу Рона, и вновь обратилась к Молли. — Квартира ведь её. Но мне придётся пожить у ребят подольше, так как, кажется, дело идёт к суду.       — О, вы бы видели эту женщину! — вставила Джинни, плюхаясь на диван, где до этого сидел старший близнец. — Как она ругалась с этой… Как она называется?              — Управляющей компанией, — помог жене Гарри, и девушка быстро закивала.              — Она самая! Эта мисс Гейт — не человек. Фурия.       — Ну тебе хотя бы не придётся тратиться на приведение квартиры в порядок, дорогая, — обратилась к Гермионе Молли, как всегда по-матерински ласково проведя рукой по плечу волшебницы.       — Хотя бы, — согласилась та, чуть склонив голову. — Только арендную плату за это время мне никто не вернёт. Да и ребят теснить не хочется.       — Что значит «теснить»? — возмутилась Джинни, хлопнув ладонями по потёртой сидушке. — Живи хоть всю жизнь с нами. Правда, милый?              — Разумеется, — серьёзно отозвался Гарри, приобнимая подругу за плечи. — Мой дом — твой дом. Хоть состариться можем под одной крышей.       — А если встречать седину под вопли старушки Вальбурги всё-таки не хочется, то Джордж скоро свалит, и ты можешь жить в его комнате, — вставил вдруг Фред, подойдя к девушке со спины, не в силах дольше молчать.              У него всё чесалось обменяться хоть парой слов с Грейнджер, которая, будто чувствуя его желание заглянуть ей в глаза, упорно их прятала. Наконец, повернувшись к парню, девушка улыбнулась и едва заметно покраснела. Она хотела что-то ответить, но решивший вклиниться в беседу Джордж не дал этого сделать.       — Или, если твоё воспитание не позволяет жить в одном доме с этим великолепным, но холостым мужчиной, то двери данного дома, — младший близнец по-хозяйски развёл руками, будто Нора целиком и полностью принадлежала ему. — Всегда открыты. Правда, ма?       — Конечно! — согласилась женщина. — Ты моя дочь, дорогая, и мы с Артуром всегда рады тебе.              Она бросила ласковый взгляд на мужа, который с готовностью поддержал супругу, после чего заметила часы на стене за ним и, вскинув руками, убежала на кухню.              — Давайте за стол! — прокричала Молли оттуда, принявшись ругаться на чуть передержанную курицу.              В эту же секунду Мари-Виктуар спрыгнула с «лошади» и рванула вслед за бабушкой. Все остальные тоже поднялись с мест, уверяя причитающую женщину, формировавшую в тесной столовой пир, что её блюда наверняка как всегда чудесны.       — Ну наконец-то! — воскликнул Рон, когда безжалостная наездница скрылась в другой комнате.              Он кое-как поднялся на ноги, получая от жены поцелуй в щёку и нежное: «Ты был лучшей из возможных лошадей, дорогой». Парень широко улыбнулся, поочередно чмокнув в щёки жену и дочь, которая, несмотря на жуткий галдёж, ни разу так и не проснулась.       — Много сил потратил, бравый конь? — спросил Гарри, подавая другу руку для приветствия.       — Я посмотрел бы на тебя, вцепись этот демонёнок в твою шкуру, — ответил тот, на что стоящая рядом Флёр оскорбленно вздёрнула нос.       — Ма’и ангел, г’убиян.       Она лёгкой походкой прошествовала на кухню под руку с мужем, не забыв возмущённо хмыкнуть.       — Ага, такой же ангел, как я — балерина, — шепнул Рон Гарри, и тот согласно кивнул.       Пока все стекались в столовую, разговаривая, здороваясь, обнимаясь, Фред, словно тень, следовал за Гермионой. Перекинувшись парой слов с Роном и Ванессой, девушка огляделась, и, заприметив место ближе к концу стола, расположилась там. По правую руку от неё тут же опустилась Джинни, рядом с которой сел Гарри. Стул слева остался свободен. Сначала парень подумал примоститься туда, но расценив, что хочет видеть лицо волшебницы (как-никак он пришёл наблюдать за ней), вытолкал с места Перси, усевшегося напротив Гермионы, и под удивлённый взгляд близнеца занял опустевший стул.              «Идеальный обзор» — мысленно усмехнулся Уизли, когда Грейнджер подняла на него глаза, пару раз моргнула, и поспешно отвернулась, принявшись что-то шептать Джинни.              То, что сестра была посвящена в сердечные переживания подруги, было очевидно. И Фреду вдруг стало любопытно, что та об этом думала. Хотела ли она свести их? Если да, то почему никогда не предпринимала попыток? Или он и в этот раз ничего не замечал?       — Когда отдадим ей дневники? — шепнул Джордж, опускаясь рядом. — Ты же взял их?       — Взял, — кивнул Фред и, в очередной раз заметив робкий девичий взгляд, излишне торопливо оборванный, довольно улыбнулся. — Отдадим позже. Перед уходом.              Младший близнец согласно кивнул и тут же переключился на еду, которую мама разрешила, наконец, попробовать. Фред, наблюдая за тем, что берёт Гермиона, и накладывая себе в тарелку то же самое, задумался о тетрадях, в уменьшенном виде спрятанных во внутреннем кармане пиджака. Он, откровенно говоря, не представлял, как и когда было бы правильно их отдать. Подойти, вручить и сказать: «Кстати, Грейнджер, это твоё» он не мог. Слишком волнующим было скрытое в дневниках содержимое, которое, учитывая ситуацию, необходимо было обсудить. Им требовалось уединиться, постараться спокойно поговорить, правда что именно сказать Уизли не придумал. Он точно знал, что подруга расстроится, чего, конечно, не хотелось. Но и обещать ей что-то конкретное, способное сгладить горечь их с братом низкого поступка, парень не мог.              «Перед уходом», — уже мысленно повторил Фред, поглядывая на Гермиону, смеющуюся над какой-то шуткой Билла.              Ему нравилось смотреть как она радовалась, как пухлые губы расходились в широкой улыбке, а карие глаза искрились весельем. Парень не желал портить ей настроение, искренне сожалея, что пусть не сейчас, но всё-таки сделает это.       

***

      Ужин прошёл шумно, весело и с любопытными открытиями. Фред, наблюдая за Гермионой, заметил несколько вещей, которые, с одной стороны, очень понравились, а с другой — заставили тревожиться.              Первая — девушка часто на него поглядывала, когда думала, что парень не видел. И если раньше Уизли и впрямь не замечал этих взглядов, которые, если учитывать давние чувства Грейнджер, были всегда, то сейчас специально ловил их, от чего волшебница очаровательно смущалась, растерянно хлопая ресницами и воровато отводя глаза.              Вторая — Гермиона, если перестать считать её сестрой, которой, разумеется, та не являлась, была очень привлекательной. Даже, да простят его бывшие девушки, притягательнее, интереснее многих. В ней не было лоска, но был уют и мягкость. Вызывающий блеск, на который Уизли бросался как сорока, отсутствовал напрочь, однако вместо него было нечто другое, манящее, исходящее откуда-то изнутри, заставляющее изучать, вглядываться, желать узнать подробнее. То, как Грейнджер светилась, говоря о работе, своих успехах и планах, побуждало зачарованно наблюдать за ней, желая слушать и слушать. Фред ведь не впервые видел горящую делом Гермиону. Он тысячу раз был свидетелем её пламенных речей, видел искры в карих глазах, активную жестикуляцию, возбуждённые взмахи головой, из-за чего каштановые кудри подпрыгивали в разные стороны. Всё это было знакомо и ново одновременно. Парень будто, наконец, протёр стекло от многолетней грязи и взглянул на пейзаж нормально. Уизли начал видеть Грейнджер. По-настоящему.              Третья — Гермиона часто уходила в себя, опять же, когда, казалось, никто не видел. Но сегодня Фред наблюдал за ней, а, значит, от него не укрылись и печальные взгляды, время от времени обращаемые на родителей, Рона с Ванессой и Джинни с Гарри; и тихие вздохи, и внезапная задумчивость. Он видел всё. И его это беспокоило. Было ли дело в разрушенной квартире или чем-то ещё, но парню хотелось знать причину и по возможности помочь с решением проблемы.       Когда ужин закончился, и все перешли в гостиную, рассевшись везде, где можно, Фред опустился в кресло, в котором пару часов назад сидел Джордж, и продолжил наблюдать за Гермионой. Девушка оказалась близко, на расстоянии вытянутой руки, расположившись вместе с Гарри, Джинни, Роном и Ванессой на диване. Жена младшего брата жаловалась на бессонные ночи из-за дочери, а волшебница, улыбаясь, говорила о том, что сама уже несколько месяцев нормально не спит, но причина этого не в очаровательной малышке, а новом законопроекте, который пыталась продвинуть.              — Лучше бы твоему сну мешал горячий парень, а не дурацкие бумажки, — хмыкнула Джинни, одним ухом подслушивая чужой разговор.              Гермиона тут же покраснела, неслышно что-то проворчала подруге и украдкой посмотрела на Фреда. Тот не удержался и подмигнул, от чего девушка едва заметно вздрогнула и отвернулась, а сестра, от которой не ускользнул жест брата, подозрительно сощурилась.              — Может, выпьем? — спросил Билл, развалившись в трансфигурированном из дубового столика кресле. — Па, у тебя осталась ягодная настойка?              — Конечно, — отозвался Артур. Мужчина держал на руках Розу, медленно гуляя с ней по комнате. Девочка проснулась и теперь активно вертела головой, смеясь и пытаясь тянуть маленькие ручки ко всему, за что цеплялся взгляд. — Только сам сходи. Я, как вишь, не могу.              Билл уже хотел было подняться, но Флёр, грациозно восседающая на подлокотнике его кресла, взглянула на мужа так, будто он предложил кого-то убить и теперь самолично отправился это делать.       — Что? — пожал плечами парень, коснувшись пальцами бедра жены.              Полувейла скривила идеально накрашенные губы и произнесла:       — Ты же знаешь, что нам нельзя.              — Ох, да, — Билл виновато улыбнулся и, привстав, поцеловал девушку в щёку. — Прости. Забылся.       — Почему нельзя? — заинтересовалась Молли, выплывшая из кухни с подносом, плотно заставленным разных форм и рисунков стаканами, в которых чуть покачивался домашний лимонад.              Мари-Виктуар, в этот раз решившая помучить Перси, потащила его за напитками. Взяв самые большие бокалы, больше напоминавшие супницы, дядя с племянницей спрятались в углу, принявшись издеваться над жидкостью. Девочка требовала менять цвет, превращать воду в желе, замораживать её, затем кипятить и так по кругу. Перси, неустанно махавший палочкой, выглядел вполне довольным своей участью. Возможно, он радовался тому, что его не заставили ползать на четвереньках, обойдясь задачей попроще. Остальные же бросили короткий взгляд на парочку и, явно поблагодарив Моргану, что не они стали целью девчушки, разобрали напитки и вернулись к разговору о выпивке.              — Неужели вы?.. — взволнованно прошептала мама, бросив радостный взгляд на мужа.       — Нет, — мотнула головой Флёр, обрывая предположение свекрови. — Но мы 'аботаем над этим, и лучше возде’жаться от любых в’едных п’ивычек.       — Ты права, — сказал Артур и зашипел, когда внучка больно дёрнула его за волосы. — Очень мудрый подход.       — Ладно, они не будут, но мы-то выпить можем? — спросил Рон у жены, и та, покачав головой, улыбнулась. — То есть я, — исправился он, поджимая губы. — Тебе нельзя. Ты кормишь.       Гарри с Джинни переглянулись, и парень, прокашлявшись, сказал:       — Мы тоже пить не будем.       — Ну а вы-то почему? — со вздохом спросил Рон.       Джинни просияла и, взяв мужа за руку, громко и торжественно произнесла:       — Я беременна, так что алкоголь на какое-то время под запретом.       На несколько секунд гостиная погрузилась в тишину. Даже Перси с Мари-Виктуар замолчали, бросив кипящий лимонад тихонько бурлить в стакане.              — Что значит «беременна»? — спросила девочка дядю, но тот успел только замычать, так как в следующее же мгновение комната буквально взорвалась.              Гостиную поглотил настоящий балаган. Все обнимались, мама плакала, Билл и Рон поздравляли Гарри, говоря о том, что его жизнь кончена, на что тот только весело смеялся. Гермиона сжала Джинни в объятьях, принявшись неустанно кивать, когда та спросила станет ли она крёстной. Фред тоже обрадовался новости, уже предвкушая появление очередного племянника или племянницы, разве что надеясь, что третья попытка родить нового Уизли подарит семейству мальчика.       — Ну тогда это точно надо отметить! — воскликнул Рон, с силой хлопая будущего отца по спине, да так, что тот заметно пошатывался. — Ладно эти, — он махнул на Флёр и Билла. — С Джинни тоже всё ясно. Но вы? — он спросил близнецов.       — Мы поддержим тебя, братец, — в один голос ответили парни, после чего обратились к одному из виновников переполоха: — Гарри?       — Нет, — мотнул головой тот, подойдя к жене и поцеловав её в макушку. — Я поддержу Джинни.       — Какая прелесть. Прямо-таки образцовой муж, — отозвался Джордж, и в его голосе явственно проступало одобрение.       — Тебе бы поучиться, — хмыкнула сестра, прильнув к Гарри. — Как-никак сам скоро станешь мужем.       — Скорее бы уже, — вздохнул младший близнец. — А то с каждым днём промедления мне кажется, что Анджелина устанет, пожалеет, передумает.       — Надо было брать с неё Непреложный обет, — усмехнулся Фред, и все дружно рассмеялись.       

***

      Нора уже больше часа гудела от обсуждений пополнения в семействе, грядущей свадьбы и выбора крёстного, которым захотел стать Фред. На это заявление будущая мама хитро взглянула на Гермиону и, одобрив кандидатуру брата, заявила: «Подходишь!».              Поведение сестры, её шушуканье с подругой и настороженные взгляды в сторону старшего из близнецов, убедили парня в том, что Джинни благосклонно смотрит на его отношения с Грейнджер. Как волшебник пришёл к мысли об этих самых отношениях как к чему-то приятному, вполне себе правильному, он не понял. Минуло-то всего несколько часов, а Уизли теперь заинтересованно смотрел на девушку и понимал, что её чувства не тяготят его. Наоборот, он желал ответить на них взаимностью.              Сидя в кресле и слушая мечты близнеца о медовом месяце в Сибири (какая к Реддлу Сибирь? Анджелина его убьёт!), Фред всё нетерпеливее поглядывал на часы. У него буквально всё чесалось от желания остаться с Гермионой наедине и поговорить. Он прокручивал в голове варианты того, что скажет девушке, возвращая дневники, остановившись в итоге на простой и честной фразе: «Да, я прочитал. Прости. Но я рад. Иначе никогда не узнал бы о твоих чувствах. Как насчёт свидания?»       И когда стрелки часов почти дошли до одиннадцати, возможность всё-таки выдалась. Женатики с детьми ушли к себе, не дав никому в итоге выпить и глотка алкоголя. Перси, уставши развалившись на диване, лениво следил за игрой Артура и Джорджа в карты, а Молли, не в силах выпустить из рук чету Поттеров, без устали интересовалась состоянием дочери, вариантами имён, планируемым ремонтом, уверяя, что если что-то нужно — она рядом. Гермиона, оставшись не удел, осторожно улизнула на улицу. Фред, убедившись, что до него никому нет дела, вышел за ней.       — Чего прячешься здесь? — спросил парень, опустившись рядом с Грейнджер.              Девушка сидела на ступеньках, перебирая тонкими пальцами подол платья. Она смотрела на небо, даже не шелохнувшись, когда Уизли прижался бедром к её ноге. Ночь была тёплой, ласкающей кожу освежающим ветерком, разносящим сладкий аромат молодой травы по округе. Разве что облака, скрывшие звёзды и луну, лишали её звания идеальной, но это было мелочью. Фред вообще не любил понятие идеальности. Ему нравилась жизнь в её бурлении, непредсказуемости, удивительной способности преподносить сюрпризы. Жизнь не идеальна, и в этом её очарование.       — Ничего я не прячусь, — ответила Гермиона, повернув голову. В жёлтом свете, падающем на неё из окна, девичьи глаза напоминали карамель. Тягучую и сладкую. — Просто вышла подышать.              Он кивнул, отмечая, что голос волшебницы звучал устало, если не печально. Как в таком настроении подойти к разговору о дневниках Уизли не знал. Парень взглянул на небо, глубоко вдохнул ночной воздух, затем вновь посмотрел на Грейнджер.       — У тебя всё нормально? — спросил он, озвучив вопрос, который то и дело всплывал в голове, когда Фред замечал внезапную задумчивость девушки. — Выглядишь грустной.       — Нет, ничего такого, — она мотнула головой, заставив кудряшки дёрнуться и почти невесомо задеть мужское плечо.       Он не поверил. Чуть наклонившись к Гермионе, от чего её глаза широко распахнулись, парень принялся выжидающе смотреть, склоняя голову то к одному плечу, то к другому.       — Давай, Грейнджер, поделись со мной, и тебе обязательно станет легче, — произнёс он, вспомнив, что, как девушка часто упоминала в дневнике, ей всегда становилось спокойнее от разговора с ним. Так, конечно, твердили записи за третий курс, но кто знает, вдруг эта способность осталась у него по сей день.       — Просто, — она вздохнула, опуская глаза на сжимающие ткань платья пальцы. — У меня такое чувство, что я не вписываюсь. Имею в виду, взгляни на них, — Гермиона кивнула головой в окно. Гарри с Джинни всё ещё сидели рядом с мамой, крепко обнявшись и буквально источая счастье. — Они любят и любимы, женятся, рожают детей, а я даже со своими родителями нормально связь поддерживать не могу, не говоря уже… — она взглянула на Фреда, закусила губу и отвела глаза.       — Ну, с родителями ты всё-таки созваниваешься, верно? Это лучше, чем было в прошлом году, когда вы вообще не разговаривали.       Грейнджер резко подняла голову и нахмурилась, а Уизли понял, что облажался. Подруга почти не рассказывала о своей семье, обычно отвечая: «Всё хорошо, они чудесно живут в Австралии, мы списываемся». И только в дневнике, прочитав запись за конец марта, парень узнал, что всё было совсем не радужно.

«Мы впервые проговорили с ней нормально, почти тепло. Отец всё ещё не желает общаться со мной, но мама сказала, что он всегда спрашивает, о чём мы переписываемся. Это радует. Очень радует.

Я уже отчаялась, думая, что родители так и будут меня сторониться, но, кажется, лёд тронулся. Они отвечают на звонки, мама даже сама присылает сообщения, хотя ещё год назад игнорировала любую весточку от меня. Она даже приняла подарок на день рождения, чего не делала несколько лет, отсылая всё обратно!

Их обида всё ещё не прошла. Я знаю. И, честно говоря, я уже не верю, что она когда-то пройдёт. Наша первая встреча после возвращения им памяти до сих пор снится мне в кошмарах. Как тогда кричал отец! Как плакала мама. Они ведь даже на порог меня не пустили, хлопнув дверью перед носом.

— Ты стёрла нас, дочь! — крикнул отец, пугающе побагровев. — Ты ушла. Не доверилась. Вот и иди откуда пришла. Жила без нас? Значит, живи дальше. Ты волшебница. Вот и будь в этом своём волшебном мире. Про нас можешь забыть, как и мы, как оказалось, забыли про тебя.

Мама тогда даже в глаза смотреть мне отказалась. Она только плакала, умоляя отца зайти в дом. Просто зайти. Без меня.

Не помню тогда, сколько я проревела, как добралась до отеля, что вообще делала. Казалось, меня всю ломало, рвало на части, резало изнутри.

Мне до сих пор плохо, стоит вспомнить родителей и их пустые, разочарованные взгляды. Но всё налаживается. Они вновь пускают меня в свою жизнь, и это позволяет мне дышать хоть немного свободнее.»

      — Откуда ты знаешь? — спросила Гермиона, вся подобравшись.       — Что именно? — прикинулся дураком Фред, судорожно пытаясь придумать отмазку.       — Что у нас с родителями отношения не очень? — объяснила девушка.              Она глядела настороженно, сведя тёмные брови к переносице. Парню ужасно захотелось дотронуться до её лица и сгладить это напряжённое выражение.       — Ты говорила, — спокойно ответил он, надеясь, что подруга и впрямь хотя бы раз обмолвилась о ситуации с семьёй.       — Не говорила, — мотнула головой Грейнджер, и Уизли едва не выругался.       — Ну, значит, Джинни что-то такое упомянула, — почесав макушку, ответил парень. — Но я точно где-то слышал.       — Да неужели?              От взгляда, которым его сверлила Гермиона, у Фреда мурашки побежали по спине. Вот, значит, что имел в виду Джордж, говоря о том, что врать ей становилось всё труднее. Девушка и впрямь будто глядела в душу, сканируя клеточку за клеточкой, переворачивая внутренности. Но странным образом это привлекало, даже возбуждало.              «Извращенец», — дал себе мысленную оплеуху Уизли.       — Слушай, Грейнджер, — парень прокашлялся, пытаясь вернуть самообладание. Ему надо было перед девушкой не тушеваться, а настроение ей поднимать! — Я, конечно, тот ещё советчик, многого не знаю, но могу сказать точно: для каких-то ран нужно больше времени, для каких-то меньше. Но они обязательно затянутся. Так что не вешай свой очаровательный нос так низко.              Девушка вздохнула, покачала головой и почему-то улыбнулась.       — А если время не помогает? — спросила она. Взгляд стал мягче, но болезненная тоска никуда не делась. — Если раны слишком глубокие?       — Тогда их нужно зашить, — тут же ответил парень.       — И как же? — усмехнулась Гермиона.       — Попросив кого-то помочь, разумеется. Подобные операции сам себе не сделаешь, — объяснил Фред, чувствуя, что они говорят уже не о родителях. Или не только о них. — Я, может, и не доктор, но смехотерапию могу организовать. Это моя профессия как-никак. И для тебя всегда есть скидка.              — И насколько эта скидка большая? — уже откровенно посмеиваясь, поинтересовалась девушка.              — Мы договоримся, не переживай, — подмигнул Уизли, с радостью отметив, как щёки Грейнджер едва заметно заалели.              Волшебница отвернулась и шумно выдохнув подняла голову к небу. Несколько минут они сидели молча. Девушка разглядывала ночь, а парень — её.       — Спасибо, Фред, — прошептала она, не отрываясь от своего занятия.              Её голос звучал ровно, спокойно, можно сказать, умиротворённо.       — Всегда пожалуйста, Гермиона, — ответил парень.       Разговор о дневниках отложился сам собой и, возможно, Уизли завтра пожалеет об этом, но сейчас, сидя на ступенях рядом с Грейнджер, он наслаждался тишиной и ощущением чего-то волнующего, нового, важного, согревающими волнами накатывающего в груди.       Даже если девушка проклянёт его самой страшной из возможных чесоток, обматерит, изобьёт, парень готов потерпеть, потому что открытие, что подарило ему их с близнецом неуёмное любопытство, стоило всех наказаний. Осталось только рассказать об этом Гермионе, которая, надеялся Фред, несмотря на всю свою гордость, не сильно оттолкнёт его, позволив всё-таки встать рядом, взять за руку и узнать, что такое любить её.