Глава I: О Времени Белом

Из хроник старейшей летописи Эстариона.    «Нет ничего страшнее того, что было забыто, но не умерло». «Когда-то, в забытые века, зима действительно приходила в Эстарион. Она была не редкой прихотью неба, не лёгким похолоданием, не сказкой для детей — но настоящей, суровой, обжигающей. Горы, что ныне стоят серыми каменными великанами, были белыми до самого основания. Снег ложился на землю, как вечный покров, и не таял месяцами. Деревья гнулись под тяжестью инея, реки сковывались льдом, и даже воздух звенел — будто звуки в нём застывали прежде, чем дойти до слуха. Люди прятались по домам, обматывались мехами, разводили по три очага на дом, лишь бы не замёрзнуть. В такие ночи даже звери не выли — опасаясь услышать в ответ шаги чего-то древнего, чего-то, что приходит с первым снегом. В те времена зима не просто бывала — она царствовала. И каждый год её приход был неизбежен, как дыхание самой земли. Но человек по своей природе нетерпелив и неблагодарен. С годами начали роптать. Поначалу — шёпотом, меж собой. Потом громче. Потом — вслух, перед алтарями. Молили, чтобы пришёл год без холода. Чтобы больше не было ночей, когда замерзают младенцы. Чтобы солнце больше не пряталось так надолго. Молили настойчиво, гневно, как умеют только те, кто забывает, за что платил вначале. И однажды боги — или то, что ими зовётся — услышали. Они не ответили словами. Они не послали ни вестника, ни огня, ни кары. Они просто — забрали. С тех пор зима исчезла. Исчезла без следа, без прощания. Последний снег растаял в расселинах гор, иней не вернулся больше на стёкла окон, и холод, прежний, пронзающий — ушёл. Сотни лет прошли, и Эстарион расцвёл. Деревья плодоносят круглый год, травы не гниют от мороза, дети больше не знают слова “оттепель”, потому что не знают “мороза”. Но всё, что забирается у мира с таким насилием — оставляет тень. И потому ходят слухи. Старые охотники шепчут у костров, что в самых дальних горах, в тех, что скрыты вечными облаками, по ночам слышен звук, будто снег хрустит под чьими-то шагами. Иногда в деревнях находят листья, покрытые тонким серебристым налётом, хотя не было ни тумана, ни дождя. А самые смелые говорят, будто слышали голос. Одинокий. Зовущий. Холодный, как ледяная вода в глиняной чаше. Никто не знает, что случилось с зимой на самом деле. Но все чувствуют — она не ушла насовсем» Сухой, чуть хрупкий шелест прозвучал в тени дуба, и девушка закрыла книгу, бережно провела ладонью по её обложке. На потрескавшемся переплёте, изъеденном временем, серебром было выведено древнее имя — «Песнь исчезнувшего холода. По сказаниям старейшин Третьего круга». Летопись, что уже в детстве пленила   воображение Ынче, ныне лежала у неё на коленях — не как бремя учения, но как молитва, сказанная без слов. Сама она, словно вытканная из лучей утра, сидела, привалившись к широкому, тёплому стволу дерева, чьи листья шелестели над ней в ленивом танце. Нежно-розовые складки её платья тонко колыхались от ветерка, а тонкие золотистые локоны, выбившиеся из простой, но ловко сплетённой причёски, падали ей на плечи, напоминая цвет полевых васильков, пойманных в солнечном свете. Её кожа — бела, почти фарфорово прозрачна, как лепесток лилии, что распустилась в тени, с розовыми румянами щеками. В глазах её — жар солнечного золота, но в зрачках пряталась прохлада мечты, той, что всегда жила слишком глубоко, чтобы быть понята обыденностью. У её ног, раскинувшись на бок, отдыхала Айша — верная спутница, лошадь умная, выносливая, с мастью светло-коричневой, как лесная кора, выцветшая от солнца, и с белым пятном на лбу, точно след от поцелуя луны, оставленный в час, когда небо было особенно добрым. Её уши то и дело шевелились, улавливая далекие звуки: журчание озера, что скрывалось за стеной высокой травы; стрекот кузнечиков в траве; ленивый шелест листвы, убаюкивающий дневную тишину. — Айша, — негромко произнесла Ынче, уронив взгляд на тяжёлую книгу, которую всё ещё сжимала в объятиях, будто бы это было сердце её самой. — Ты слышала?.. В стародавние времена зима правда бывала здесь. Настоящая, белая, холодная. — Она прижала ладонь к груди, мечтательно, наклонившись в сторону.— Не сказанная, не рисованная. А такая, что идёт меж деревьев, и от её дыхания стекло плачет. Представляешь? Лошадь фыркнула, будто в ответ, медленно поводя хвостом. Девушка усмехнулась, но улыбка её была грустна. — Я бы многое отдала, чтобы узреть снег. Хоть на миг. Не в словах и не на страницах книги. А так, чтобы на ресницы ложился, лёгкий, как дыхание призрака… — она вытянула руки перед собой, ладонями вверх. Закрыла глаза. — Чтобы кружиться под ним словно танцую, распростертыми объятиями.  Айша снова фыркнула и прикрыла глаза, лениво качнув ушами. Девушка словно поняв конь с полу слова, обняла ее за спину, волосами прикрыв треть его тело.  — Конечно не без тебя! – громко смеясь она потрепала его по шерсти, заставив его вздрогнув. – Куда же я без тебя.  И вдруг… в далёком-далёком воздухе, пробившись сквозь шум трав и пение цикад, донёсся глухой звон колокола. Один… другой… третий. Три удара — и всё. Их было достаточно, чтобы сердце Ынче сжалось от лёгкого сожаления. Этот звон, древний и строгий, означал лишь одно: её ищут. Где-то в доме графа Хонга — в прохладе его каменных стен и под сводами высокого двора — уже знают, что младшая дочь вновь ушла слишком далеко. Не на рынок, не в деревню, а, конечно же, в горы, в чащу, к озеру… как всегда, туда, где нет ничего, кроме неба, ветра и её мечты. Она тихо вздохнула. Скользнула ладонью по корешку книги, бережно убрала её в свою сумку-путницу — грубую, но красивую кожаную торбу с вышитым знаком солнца — и, легко поднявшись, шагнула к Айше. Лошадь уже вскинула голову, будто поняла всё без слов, и едва ощутимо фыркнула, качая гривой, откидывая чёлку с белого пятна на лбу. Её глаза, тёмные, как гладь озера в сумерках, с любопытством и лёгким упрёком смотрели на хозяйку. — Да, да, я слышала, Айша, — улыбнулась Ынче, подбирая платье и с лёгкостью забираясь в седло, — я тоже ужа-асно проголодалась. Пойдём домой. Наложу тебе сена столько, сколько душа пожелает. Даже больше. Лишь бы не обижалась. Айша переступила копытами, качнувшись всем телом, и медленно, почти не торопясь, двинулась по тропе, ведущей сквозь высокую траву, вдоль изогнутого ручья, обратно — к долине. Лес расступался неохотно, словно не хотел отпускать их, а небо над головами становилось всё темнее. Ветер, как провожающий, коснулся щеки девушки, и та прикрыла глаза, позволяя этому прощальному дуновению ещё на миг остаться с ней. Солнце клонилось к закату. Его багрово-золотое сияние уже почти целиком утонуло за кряжем дальних холмов, и последние тёплые лучи скользили меж ветвей, окрашивая всё вокруг в лилово-медные тона. Деревья будто вспыхнули багряным пламенем, трава отливала медью, а воздух наполнился густым светом, словно сам мир затаил дыхание перед наступлением сумерек. Она ещё раз посмотрела назад — туда, к вершинам, в которые не поднялась, к снегу, которого снова не было, и тихо прошептала: — Но ведь однажды… может однажды я его увижу... И Айша, будто услышав, снова фыркнула, мягко убыстряя шаг. А ветер — лёгкий, пахнущий сосной и горной водой — шепнул в ответ, не обещая, но и не отказывая. Однако, едва они свернули с тенистой тропы к знакомому повороту, Айша резко вскинула голову и застыла, как вкопанная. Уши её повернулись в сторону зарослей, хвост судорожно дёрнулся, и тело напряглось, словно пружина, готовая к прыжку. Ынче замерла, слегка подалась вперёд и, успокаивающе проводя ладонью по шее лошади, шепнула: — Айша… что с тобой, милая? Что то слышишь? Но Айша не отвечала. Она тяжело фыркнула и начала переступать с ноги на ногу, будто не в силах стоять спокойно. Копыта дробно застучали по земле. Бока её подрагивали, и глаза — большие, тёмные — теперь глядели не просто тревожно, а с отчётливым страхом. Она напряглась, дёрнула головой, словно хотела развернуться прочь. Ынче, сдерживая повод — шнур из плотной кожи, потемневший от времени и от прикосновений её рук, — вгляделась в ту сторону, куда смотрела лошадь. Меж деревьями всё было как обычно: густая тень, плотная зелень, дрожащие под ветром кусты. Ни звука. Ни движения. Но сердце девушки замерло, как замолкает струна, когда её сдавливают пальцами. — Это всего лишь лес, — прошептала она, больше себе, чем Айше, хмуря тонкие брови и медленно обводя взглядом переливчатые переломы света под листвой. — Мы были здесь сотни раз. Ты же знаешь, милая… ты знаешь этот путь лучше меня. Но голос её дрогнул. Хоть день был ясен, хоть тени мягки, а воздух — тёпел, в этой тишине было что-то неестественное. Лес — всегда живой, шумный, наполненный шорохами — будто бы затаил дыхание. “Хищники, — мелькнуло в мыслях, — не может быть. Они же тут не водятся” Пальцы крепче сжали повод. Девушка сидела прямо, не подавая виду, что тревожится, но внутри неё поднялась осторожность — древняя, как у всех, кто хоть раз чувствовал на себе взгляд из тьмы. Айша дернулась вновь, на этот раз сильнее, будто требуя: “Поверни! Уйдём!” Но Ынче не сдвинулась. Она всмотрелась ещё раз в чащу, кивнула себе и сказала уже твёрже, тихо: — Наверняка это просто человек.…–в ту же секунду послышался шорох. Она резко повернула голову, прищурившись в сторону чащи, туда, куда глядела Айша — и… замерла. Меж деревьями, в глубокой тени, что уже почти слилась с наступающей ночью, что-тосверкнуло. Красным. Неотражённым светом, не закатным, но живым. Пара глаз — узкие, чужие, горящие. А затем — ещё. Ещё одна пара. И ещё. Они вспыхивали, как угли, расползаясь меж кустов, точно цепкая, хищная волна. Сердце Ынче ухнуло в пятки. Айша била копытом, тревожно всхрапывая, дрожа от напряжения. Девушка, сжавшись, натянула поводья, резко дёрнув рукой, подавая знаком — и почти выкрикнула: — Но! Айша сорвалась с места, почти прыжком, и тут же перешла в бешеный галоп, сминая кусты и разбрасывая комья земли. Лес пронёсся мимо вихрем, деревья — полосами, как в сне. В лицо хлестал ветер и запутавшиеся в нём листья, но девушка не отводила взгляда от тропы — не смела обернуться, не хотела видеть, как они бегут за ней. Но слышала. Шорох. Хруст. Рёв, сдавленный, звериный. Преследователи были рядом. — Мургхары… — прошептала она сама себе, сжав зубы. — Этого не может быть… их не бывает здесь… И всё же они были. Существа, которых старейшины описывали в легендах: полутени, полузвери, ночные хищники из горных глубин, давно исчезнувшие с равнин. С глазами, что горят кровавым светом, с лапами, что не слышно ступают, с телами, покрытыми чёрной шерстью, будто сотканной из пепла. И теперь они были здесь, в этих лесах Эстариона, что считались безопасными, тихими, домашними… Была ли это случайность? Или… охота? Листья с хлестом били по лицу, будто тонкие плети, осыпая глаза и щеки, царапая кожу, спутывая дыхание. Воздух резал горло, как сталь, но Ынче не могла остановиться — и Айша неслась, пробивая дорогу меж деревьев, уже давно соскочив с привычной тропы. Ветки хлестали по платью, по волосам, по рукам, и где-то в сознании мелькнуло: мы сбились с пути… Сердце девушки билось, как пойманная в клетку птица, — частое, резкое, горячее. Каждое движение Айши отзывалось в её теле, но ладонь уже судорожно металась к сумке-путнице, и пальцы — хоть и дрожащие — нашли кожаную петлю, откуда тускло блеснула рукоять кинжала, простого, но прочного, с вырезом в форме солнца на торце. Но едва она вытащила его — взгляд лишь на миг отвлёкшись — Айша резко дёрнулась, споткнувшись на корне, укрывшемся в траве. Глухой, тяжёлый звук — и они полетели вниз, туда, где земля резко обрывалась в овраг, прикрытый густым кустарником. Падение было коротким, но беспощадным. Воздух вырвался из груди. Всё смазалось: свет, звук, образ леса. Тело Ынче упало первой, ударившись плечом о землю, скатившись по влажному склону и врезавшись головой в камень, скрытый в траве. Резкий всплеск боли — вспышка — и всё погасло, затопленное красным. Лёгкий стон сорвался с её губ, прежде чем она осела, обмякнув, словно перерезанная нитка. Тепло… разлилось по виску. Рука бессильно соскользнула на землю, и с тонкой царапины у корня волос потекла кровь, впитываясь в листья. В ушах звенело, гулко, будто бы колокола снова зазвонили — только теперь не в замке, а внутри её самой. Она не могла встать, но смогла повернуть голову — с трудом, медленно, словно через воду. Айша… лошадь лежала неподалёку, тяжело дыша, но уже пытаясь встать. На ней не было крови. Сломанных конечностей — тоже. Слава Небесам… — Ай… ша, — прошептала Ынче, но голос её едва ли был громче дыхания. Она зажмурилась, пытаясь вернуть зрение, но всё плыло. Мир — будто рваное полотно, сквозь которое били пятна заката и тени. И вдруг… Хруст. Тихий. Протяжный. Словно лапа ступила на ветку. Затем — ещё один. И ещё. Они были здесь. В густой тени, у самого края оврага, зашевелилась чёрная масса. Красные глаза — теперь ближе. Холоднее. И злее. Она судорожно нащупала в траве рукоять — знакомую и всё же теперь такую чужую. Пальцы обвили её, дрожащие, в грязи, с трещинками крови, и холод стали пробежал по ладони, как последний зов к жизни. Девушка выдернула кинжал — простой, короткий, не предназначенный для боя, но в этот миг — её последняя грань между тьмой и дыханием. И тогда, откинув голову к склону, ощутив, как холод камня прилипает к спине, она вслушалась в тишину, в тяжёлое дыхание Айши сбоку, в отголоски леса, который затаился, будто сам не смел вмешаться. Сердце бешено колотилось в груди, и где-то в пульсации, отдававшейся в висках, пробежала мысль: а может, отец был прав… может, стоило послушаться его и пойти в Академию Клинка, как он хотел… — туда, где девиц учили не вышивать, а бить, не склоняться, а держать меч двумя руками. Но она тогда только рассмеялась, назвала его старым упрямцем, влюблённым в свои боевые воспоминания, и продолжила мечтать о белых холмах и снежинках. А теперь — лёжа в пыли, с разорванной бровью, со свинцовым телом, она впервые подумала, что, быть может, быть сильной — не такая уж глупая мечта. В глазах рябило, кровь затекала в ресницы, размывая тени и свет, и всё же она видела, как из чащи выплывают они — чёрные, как деготь, существа с лапами шириной с её грудь, с мохнатыми плечами и вытянутыми мордами, что сжимались в зловещем рыке. Глаза — горели, как раскалённый янтарь в темени, ни на миг не отрываясь от неё. Мургхары. Они не бежали, они шли медленно, с хищным, уверенным достоинством тех, кто уже знает, что победит. Трое, может быть — четверо. Не звери и не призраки — порождение старого мира, о котором рассказывали в былинах и легендах, что пели у очагов. Она бы сочла их сказками… если бы не видела сейчас перед собой. Если бы не слышала, как хрустит трава под их когтями. Если бы не чувствовала, как почва вибрирует от их тяжёлых шагов.  Губы раздвигались, обнажая клыки, рык нарастал, будто из самой земли, из нутра. В этот миг воздух вокруг нее будто сгустился, стал вязким, липким, тяжёлым, и всё тело закричало: беги, спасайся, зови на помощь! — но никого не было. Никого, кроме Айши, израненной, дрожащей, лежащей чуть поодаль и смотрящей на неё с отчаянной, животной тревогой. И когда один из мургхаров — самый крупный, с шрамом на морде — слегка пригнулся, готовясь к прыжку, весь мир словно затих. Последний вдох. Последний миг. И… он бросился. В тот самый миг, когда тень смерти почти коснулась её кожи, когда хриплый рев оборвал тишину, а силуэт зверя рванулся вперёд, Ынче зажмурилась изо всех сил — крепко, судорожно, как ребёнок, молящийся, чтобы страшное не случилось. Она вскинула руки вперёд, держа кинжал, не с тем, чтобы нанести удар, — нет, — но хотя бы поколечить, задержать, выиграть одну драгоценную, крошечную секунду. Её губы беззвучно шептали имя матери, и сердце бешено стучало, пока… всё вдруг не стихло. Не просто стало тише. Звук умер. Рёв — исчез. Шорохи — пропали. Даже лес, казалось, замер, будто вымер. В ушах осталась только собственная кровь, стучащая, тяжёлая, глухая. Но мургхар… не коснулся её. Не порвал, не прыгнул, не рычал. Не было боли, не было удара. Была… тишина. Содрогнувшись, она медленно, с ужасом, открыла глаза — и в тот же миг отшатнулась назад, до боли в плечах, до того, как кинжал выпал из рук, со звоном упав в траву. Перед ней — всего в нескольких пальцах — замер зверь. Массивный, огромный, с раскрытой пастью и когтями, вытянутыми в прыжке… но застывший, будто его остановил сам воздух. Внутри его пасти — кристаллизовавшаяся пена. На его шкуре — хрупкие узоры, похожие на цветы, выросшие в мгновение ока. Его глаза, всё ещё яркие, были пустыми. И только тогда, обернувшись, она увидела остальных. Все трое… нет, четверо… все они были замерзшими. Не мёртвыми от клинка. Они были покрыты чем-то блестящим, острым, колющим, словно это были застывшие воды горного ручья, сорвавшиеся с небес и ставшие плотью. Они были, как статуи из стекла, иссечённые тонкими белыми линиями, словно рунами холода. Их дыхание исчезло. Их гнев — погас. Их тело — навеки остановлено в одном движении. Девушка едва осознавала происходящее, чувствуя холод всем своим телом. Она не знала, что это. Никогда не видела льда, никогда не ощущала холода, что пробирает до костей. Но перед ней был именно он — чуждый, прекрасный и страшный. Не поняв, не веря, не желая больше быть частью происходящего, она сжалась в комок, прижавшись всем телом к тёплому, шероховатому камню, дыхание её сорвалось, губы дрожали, но она была жива… пока ещё. Собрав последние силы, осознавая, что сейчас — момент, пока они не ожили, пока не исчезло это колдовство — она медленно, боком, не спуская взгляда с застывших теней, отползла в сторону. Там, где слабо, но стойко дрожала её Айша. Лошадь, будто понимая каждое движение своей хозяйки, поднялась на ноги, фыркнула, и её тревожное дыхание стало якорем для души Ынче. Она добралась до неё, вцепилась в гриву, дрожащими руками подтянулась в седло, и, едва обхватив её шею, прошептала: — Айша… уводи меня… И лошадь рванулась — не рысью, не шагом — в галоп, не разбирая дороги. Трава и ветви мелькали сбоку, закатное солнце, тонущие тени, всё — мчалось мимо, как в дурном сне. Но главное: они бежали прочь. И там, в вышине, скрыто, затянуто в тени, на ветке огромного дерева, вися вниз головой, наблюдало нечто. Тело — чёрное, как уголь, крылья сложены, лапки сжаты, глаза — два белых зерна в бездне. Оно улыбалось.