Глава II. О Мраке Над Золотом.

Комната младшей дочери графа Хонга была просторной, но не роскошной в том вызывающем, тяжеловесном смысле, как порой бывало у знати севера. Её убранство было изысканным и выдержанным: стены, выложенные светлым камнем с тонкой резьбой, затенялись парчовыми драпировками с утонченным вышиванием — цветы, солнца, птицы с расправленными крыльями, всё в пастельных, но живых тонах. Воздух пах сушёными травами и пчелиным воском, что горел в бронзовых светильниках. Из окон, завешенных тонкими тюлями, сквозь резную арку проникал мягкий свет заката, окрашивая всё в розовато-золотую дымку. В центре покоев возвышалась кровать — широкая, на выточенных ножках, с балдахином из прозрачного полотна, украшенного вышивкой ручной работы. Покрывало было персикового цвета, с лёгким отливом, а подушки — выложены аккуратно, словно по уставу. На этой кровати и сидела Ынче, сутулясь чуть вперёд, безмолвно глядя в свои стиснутые пальцы, которые то и дело теребила — один за другим, будто перебирала чётки тревоги. Дыхание её было неглубоким, лицо — бледным, а волосы, рассыпанные по плечам, всё ещё не были заплетены, что по здешним обычаям значило лишь одно: она не в состоянии привести себя в порядок. У её лба, склонившись с осторожностью и сосредоточенностью, трудился старый лекарь — мужчина сухоплечий, с худым лицом и глазами, уставшими от лет и болезней. Его руки, хоть и морщинистые, двигались уверенно, бинтуя рану белым отварным полотном, пахнущим чем-то горьким и терпким — настойом жёлтой медовницы. Закончив повязку, он медленно отступил, проверяя её ладонью, не слишком ли туго, и, удовлетворённо кивнув, обратился к отцу девушки с низким поклоном, держа руки сложенными на животе. — Господин граф, по милости Небес, кости не задеты, сотрясения тяжёлого не наблюдаю. Голова цела, разум ясный. Одна-две недели покоя — и госпожа вновь будет порхать, как утренняя ласточка. Я оставлю зелье для крепкого сна и примочку от отёка. Пусть ест тёплое и держит голову выше сердца… — Он снова поклонился, чуть глубже, как полагалось, — …и, с Вашего дозволения, удалюсь. — Благодарю, мастер Эрон, — коротко произнёс граф Хонг, не меняя выражения лица. Лекарь бесшумно покинул покои, и в комнате повисла тишина — как бывает после молитвы или шторма. Мать Ынче сидела рядом, на краю кровати, почти не касаясь её, и нежно, с тревогой, наблюдала за дочерью. Её рука лежала поверх одеяла, готовая в любой миг коснуться — но пока не решалась. Её лицо — изящное, но уставшее — отражало борьбу чувств: страх, облегчение, сдержанную печаль. А отец… стоял у колонны, руки скрещены на груди. Граф Хонг стоял недвижно, как древний изваяние в мантии из тени. Высокий, с лицом суровым и выточенным временем, как камень над входом в фамильный склеп, он был человеком, чьё молчание всегда говорило больше, чем слова. Его чёрные, усталые глаза смотрели на дочь с таким давящим весом, что плечи Ынче всё ниже опускались — она не смела ни взглянуть, ни выпрямиться. Под этим взглядом она чувствовала себя маленькой провинившейся девочкой, не графской дочерью, а заблудшей душой, сбившейся с пути. Ынче ожидала бурю — крик, обвинение, запреты и удары слов. Но отец лишь медленно вдохнул, не смягчившись ни в лице, ни в голосе, и тихо, как приговор, сказал: — Пока не встанешь на ноги — и духу твоего не будет в тех лесах. Ни единого шага. Ты поняла? Она не ответила, лишь кивнула едва заметно, всё так же мну пальцы, пока дверь за отцом не захлопнулась глухо, тяжело, как створ ворот в старинной башне. И в комнате остался только шелест материной одежды и напряжённое, сломанное дыхание Ынче. И только тогда матушка осмелилась вздохнуть. Осторожно, почти с благоговением, она прикоснулась к щеке дочери, к краешку бинта, к ранам, что были едва прикрыты. — Боже, дитя моё, — прошептала она, словно молитву, — зачем ты так с нами? Сердце моё не камень. Оно ведь уже однажды треснуло… и с тех пор каждый раз, когда с тобой что то творится , я слышу в себе тот же звук… Она не плакала — не та была женщина, чтобы рыдать вслух. Но глаза её были полны влаги. Она склонилась ближе, нежно, по-матерински прижимаясь лбом к плечу дочери. Ынче, виновато склонив голову, прошептала: — Я… не хотела… Я правда не знала, что там могут быть мургхары. Раньше ведь их никто не видел. Ни одна душа… Мать тихо, но твёрдо перебила: — Но ты всё равно пошла бы. Даже если б знала. Уж я-то тебя знаю, кровь от крови. Упрямая, неугомонная… ты… прямо как твой отец. Она отстранилась чуть, но взгляд её остался мягким. Руки касались лица дочери, будто стараясь унять её внутреннюю бурю прикосновением. — Может, пора оставить всё это, Ынче? Прекратить искать то, чего нет. – с трудом сказав эти слова, женщина лишь больше нахмурилась. — Сколько ты ещё будешь взирать на небо и шептать ветру, будто он может принести тебе снег? И вот тогда в сознании девушки вспыхнул тот миг — леденящий, невозможный, но истинный: как мургхары застыли, окованные чем-то острым и хрупким, как серебристая стужа охватила их тела. Но говорить об этом… было бы всё равно что признаться, что видела сон наяву. Её бы сочли больной, потрясённой, бредящей. Она лишь тихо подняла глаза и ответила: — Это же...–перебирая в голове слова, она продолжила.—вы мне рассказывали сказку… про Звёздный Хребет. Про горы, где живёт вечная зима, где снег ложится на плечи, как дыхание духов. Вы сами говорили, что видели снег своими глазами, когда были юны!… Мать замерла, на её лице появилась неуловимая тень. — Это было очень давно, — сказала она тихо. — Я была девочкой. И, быть может… мне это только приснилось. Ынче нахмурилась и отвернулась, упрямо и немного по-детски. Мать почувствовала эту невысказанную обиду, провела рукой по плечу дочери и продолжила уже спокойнее, мягче, почти с предчувствием: — Ты уже не ребёнок, моя девочка. Скоро настанет время, когда придётся делать выбор не сердцем, а долгом. Скоро наступит твой брачный возраст. А значит — придут сваты, письма, родовые узы… мечтам придётся найти себе иное место. Она замолчала, и в комнате стало слышно лишь дыхание: ровное, напряжённое — как дыхание перед бурей.  Тонкая тишина, в которую обернулось последнее слово матушки, была нарушена лишь мягким скрипом дверей — тихим, почтительным, словно кто-то, даже входя, понимал: в этих стенах зреют чувства, которых не коснуться громкими шагами. В пороге появился он — старший сын дома Хонг, первенец, чьё имя уже давно звучало в залах совета и на устах военных лекарей. Хонг Джису. Высокий, с горделиво выпрямленной спиной, словно сам воздух держался за его плечи. Хорошо сложенное тело, крепкое, будто выточенное ремесленником из благородного дерева, было облачено в длинный, тёмно-синий камзол с серебряной отделкой, надетый поверх лёгкого дорожного плаща. Волосы, цвета каштановой древесины, были аккуратно зачёсаны назад, открывая чёткие скулы и высокий лоб. Его взгляд, строгий, прямой, был наследием отца — тот же холод в зрачках, тот же суд без слов. Но при этом в нём теплилось нечто иное: задумчивость, свойственная тому, кто чаще лечит, чем карает. — Матушка, — он учтиво склонил голову, приблизившись и касаясь груди в приветствии. Его голос был глубоким, без тени спешки, с той суровой вежливостью, что бывает у людей, редко говорящих по пустякам. — Вы хорошо выглядите для человека, что, как писали мне, провёл ночь в тревоге. — Твоя сестра хуже выглядит, дитя, — с усталой нежностью отозвалась мать, проводя рукой по спине Ынче. — Но я рада, что ты пришёл. Мы… нуждаемся в покое. И немного в разуме. Он кивнул — не в смирении, а как человек, привыкший принимать чужую боль с деловитой стойкостью. Затем повернулся к сестре. Девушка сидела на краю постели, всё ещё сутуло, пряча руки в складках одеяла. В его присутствии она невольно выпрямилась, заставляя себя выдержать его взгляд, но в груди сжалось — не столько от страха, сколько от ощущения чуждости. Почти десять лет разницы превращали брата в фигуру больше семейную, чем близкую. — Ынче, — тихо, но уверенно сказал он, — рад, что ты в сознании. Я принес тебе кое-что из запасов Восточной Аптеки. — Он развязал свёрток из тонкой материи, в котором хранились две стеклянные колбы с густым отваром и несколько засушенных цветков. — Корень валтерии… лепестки рунового мака… — пробормотал он, передавая ей колбы. — Один до сна, другой — утром. Помогает от головной боли, рассеивает лихорадку. И успокаивает сердце, если в нём ещё осталась тревога. Ынче прижала свёрток к груди, будто защищаясь им, и улыбнулась натянуто, едва заметно. — Спасибо, брат… ты, как всегда… всё предусмотрел. — И добавила, чуть дрогнув голосом: — Жаль, что встретились вот так. Он заметил это дрожание, но промолчал. Просто кивнул. И вдруг, будто почувствовав, как нарастает ощущение, что её разглядывают слишком внимательно, Ынче от неловкости быстро добавила, поглаживая висок: — Ох… мне кажется, снова начинает побаливать голова. Джису тут же шагнул ближе, уже с профессиональной озабоченностью: — Позволь мне осмотреть тебя. Возможно, стоит… Но Ынче поспешно покачала головой, прижимая свёрток к груди. — Нет, правда… Просто хочется немного… отдохнуть. И… тишины. Он выпрямился, на миг задержав взгляд — долгий, изучающий. Затем кивнул, не настаивая. — Хорошо. Отдыхай. Но если боль усилится — пусть скажут мне. Я буду в доме до ночи. — Конечно, — быстро ответила матушка, касаясь руки сына. — Спасибо, дитя моё. Иди. Джису вновь поклонился, и вместе с матерью, легко придерживая её за плечо, вышел из покоев, оставив за собой ощущение чистоты и меры — как после ухода целителя. Дверь мягко закрылась, и комната вновь утонула в полумраке и тишине.  Как только тяжёлая дверь за её спиной сомкнулась, едва слышно скрипнув, лицо Ынче мгновенно изменилось. Словно завеса спала: настороженность уступила место искре возбуждённого волнения. Глаза её широко распахнулись, она выждала несколько ударов сердца, прислушиваясь к шагам — и, убедившись, что действительно осталась одна, сбросила с плеч одеяло и стремительно соскользнула с кровати. Пол был прохладным, но это только подстегнуло её: босыми ногами, торопясь, как дитя, не успевающее за собственными мыслями, она направилась к дальней стене — туда, где её личная библиотека возвышалась от пола до потолка. Комната девушки, хоть и находилась в западном крыле замка, где прохлада держалась дольше, была обставлена со вкусом, как подобало младшей дочери старинного рода. Шёлковые балдахины, кованые светильники, шкаф с миниатюрными склянками масел и притираний, старинное зеркало с растрескавшейся позолотой… Но сердце покоев — небольшая библиотека, сокровище Ынче, созданное ею самой из книг, что годами собирались со всех уголков Эстариона. Там, между резными полками, она припала к книгам, ладонями перебирая корешки с пыльными названиями. Влажная от волнения прядь прилипла к щеке, но она даже не заметила. Пальцы дрожали, скользя по тиснёным буквам. — Где ты… ну же… — шептала она, почти как молитву, — прошу… покажись… И — вот он. Кожаный переплёт, истёртый на углах, темно-синий, с серебряным знаком шестиконечной звезды. Книга, что не раз ускользала от её поисков, словно пряталась до нужного часа. «Эхо Великой Тиши. Сборник сказаний о Забытой Пору». Она выдернула её с полки, прижав к груди, как живое существо, и тут же опустилась на ковёр у окна, с нетерпением перелистывая страницы. Глаза метались по строчкам, пока, наконец, не остановились — и дыхание застряло в горле. — Вот оно… — прошептала она, голосом, полным трепета. — Вот же оно! На странице — иллюстрация: острые, сияющие структуры, похожие на застывшие цветы, тянущиеся вверх из земли. Над ними — символы, древние, хрупкие, будто высеченные дыханием ветра. А рядом — описание. Она читала вслух, торопясь, срываясь: «…субстанция прозрачная, рождающаяся в дыхании Белого Ветра, обжигающая и светлая, от прикосновения которой трескается камень, и замолкает всё живое. Лёд. Первый вестник Снежной Стражи…» Слова отзывались внутри, как эхо. Она провела пальцем по рисунку — и сердце её вздрогнуло. Да, это оно. Это было перед ней. В овраге. На зверях. Лёд. Настоящий. Снег. Всё — не выдумка, не легенда, не пыль с чужих снов. И тогда в её лице вспыхнул свет — не просто радости, но восторга, который живёт только в тех, кто наконец коснулся своей мечты. Она засмеялась тихо, хрипло, от избытка эмоций, прижав книгу к груди, и упала на спину прямо на ковёр, рассыпая волосы веером. Двигала ногами, как ребёнок, смеющаяся без причины. — Он есть… — прошептала она, — он существует. Я была права… всё это время… я не ошибалась. Комната — древняя, уютная, затканная ароматами воска и старых страниц — теперь казалась ей самой прекрасной в мире. А в сердце её шумело: если лёд — был… значит, зима — вернётся. Прошло несколько недель. Дни тянулись размеренно, как капли с весенней карнизы. Ынче поправлялась — медленно, но с достоинством. Её по-прежнему навещали лекари: один с седыми висками и строгим взглядом, другой — молодой, неопытный, но старательный, и, конечно, её старший брат Джису, чей подход был всегда сдержанным, почти военным, но всё же тёплым в мелочах. Он приносил отвары из редких трав и тщательно осматривал её сдержанным взглядом, ни разу не позволяя себе лишних слов — только советы, только необходимость. Несмотря на ссадины, лёгкое головокружение и упрямую боль в плече, Ынче не позволила себе отлеживаться. Уже через несколько дней она настояла на том, чтобы вернуться к урокам. И пусть её путь из спальни в зал для занятий занимал вдвое больше времени чем обычно , а служанки то и дело поддерживали её под локоть, она шла — с прямой спиной, даже если внутренняя сила временами едва держалась. Занятия проходили в светлом зале с высокими окнами, обрамлёнными витражами, через которые солнце стекало на пол, образуя цветные пятна. Мебель была старинной: тяжёлые дубовые столы, чернильницы с резными крышками, перья на подставках. Преподаватели — пожилые женщины и одинокий старик с длинной бородой — сменяли друг друга, внося в распорядок дня то строгость, то едва уловимую теплоту. Большая часть уроков вызывала у Ынче скуку, с которой она сражалась изо дня в день: этикет, рукоделие, составление меню для приёмов, как держать веер с грацией, как не допустить дрожи в голосе при обращении к лорду. Уроки по осанке напоминали ей больше пытку, чем знание: часами она должна была сидеть, не шевелясь, с книгой на голове и с указкой наставницы, скользящей вдоль позвоночника. Но были и уроки, что разжигали внутри неё искру: история старых династий, сказания Первого Народа, рассказы о потухших вулканах и исчезнувших ледниках. Тогда она оживала — задавала вопросы, делала записи, порой даже забывая о боли. Её глаза горели особенно, когда речь заходила о том, что уже кануло в Летописи, — как будто там, в далёком прошлом, были зацепки к её собственной мечте. И так текли её дни — в череде компромиссов между долгом и страстью, между выздоровлением и непокорным сердцем, что по-прежнему не забывало об одном — о снеге, что был настоящим. Солнце стояло высоко, заливая землю мягким золотом, когда Ынче, накинув лёгкий плащ поверх платья, вновь вышла во внутренний двор поместья, с зажатым в руке поводом. Айша, её верная спутница, мирно пощипывала траву, но, завидев хозяйку и знакомую упряжь, тут же выпрямилась и насторожилась. Её уши дёрнулись вперёд, а хвост нетерпеливо дёрнулся. — Ну же, Айша, — мягко, почти умоляюще проговорила Ынче, притягивая лошадь ближе. — Нам всего лишь нужно немного пройтись… чуть-чуть. Только до тропы. Но едва она потянула повод вперёд, как Айша всем своим телом упёрлась в землю. Светло-коричневое тело дрогнуло, и мощные ноги, словно вросшие в камень, остались неподвижны. Лошадь откинула голову назад и тихо фыркнула, как бы говоря: «Нет». Ынче закусила губу, выдохнула сквозь зубы и на миг опустила руки, отпуская повод. — Я знаю, — прошептала она, положив ладонь на сильную шею Айши, — я тоже… ужасно боюсь. Всё внутри сжимается, как только вспоминаю. Пальцы её чуть дрогнули, когда Айша медленно наклонила голову и осторожно ткнулась мордой в висок девушки, прямо туда, где под волосами всё ещё был скрыт бинт, хоть уже почти незаметный. Ынче тихо рассмеялась сквозь дыхание, едва касаясь этого места пальцами. — Это уже давно зажило, милая… правда, — мягко сказала она, и улыбка её была светлой, но в глазах теплилось волнение. — Так что можешь не переживать. Мы просто сходим взглянуть, и всё. Никаких подвигов, никаких глупостей. Айша снова фыркнула, но отступила лишь на шаг, словно всё ещё сомневаясь. — Что же… — надулшись, протянула Ынче, театрально надувая губы. — Неужели ты оставишь меня? Одну? Мне… одной идти в это страшное, загадочное место? Айша молчала. Но глаза её смотрели пристально, внимательно. И, спустя томительное мгновение, лошадь сделала крошечный шаг вперёд. Потом ещё один. Её уши были всё так же насторожены, но она не сопротивлялась, когда Ынче вновь взяла повод и осторожно повела её к калитке во внешний сад, где начиналась старая тропа, ведущая к холмам. — Айша… — прошептала девушка, с сияющей улыбкой обнимая её за шею. — Спасибо тебе… Она легко запрыгнула в седло, поправив полы плаща, и, склонившись к уху своей спутницы, добавила: — Только взглянем. Просто… Я должна... кое что сделать. Сумка, висевшая на плече Ынче, будто хранила в себе целую весну — и не только потому, что внутри были угощения. Девушка прижимала к себе ремешок с едва сдерживаемым восторгом, в глазах её пылал свет — свет надежды, свет тайны, которую она вот-вот коснётся вновь. Айша же, обычно спокойная и уверенная, на этот раз двигалась нервно, отзываясь на каждый треск, каждое шевеление листвы. Её уши дрожали, а дыхание было чуть прерывистым. Они дошли до того самого места — до поворота, где всё изменилось. Узкая тропа уводила вниз, в тень и траву, туда, где земля когда-то предательски поддалась под ногами Ынче. И она, взглянув вниз, лишь тяжело выдохнула. Нет… туда спускаться слишком безрассудно даже для неё. Соскочив с седла, она поправила пышные складки серо-голубого платья, коснулась рукой края капюшона и стянула его с головы. Волосы рассыпались по плечам. Затем она откинула клапан сумки и аккуратно достала свёрток — тёплые медовые лепёшки, ещё хранящие аромат цветка альмарии, редчайшего из растущих в южных лугах. Говорили, что его лепестки пахнут как первая весна, как утро мира. Оглядевшись, Ынче сделала несколько шагов вперёд и, склонившись, положила лепёшки на плоский камень, будто алтарь лесу. Затем опустилась на колено и сложила руки на груди, закрывая глаза. — Я… не знаю, кто вы, — произнесла она, негромко, но искренне. — Но… благодарю вас. Вы спасли мне жизнь, и я принесла дары, как велит обычай. Примите их — и пусть духи леса хранят вас. Вслух она прошептала старую молитву — древние слова, которым её учили с детства, как знаки уважения тем, кто живёт между ветвями и туманами. Затем, поднявшись, она в последний раз посмотрела на поляну, села в седло и, не оглядываясь, тронула Айшу вперёд. Они скрылись за поворотом — и всё вокруг вновь стихло. Ветви дрогнули. Высоко над землёй, почти растворяясь в листве, сидело нечто. В чёрном. Длинная фигура, облачённая в лохмотья и тень, задумчиво наблюдала, как исчезают следы копыт. — Какая глупая дитя, — выдохнул он, низким, почти насмешливым голосом. — Не ведает, с кем играет… — Но ведь это ты ей помог, не так ли? — раздался тонкий, хрипловатый голос чуть сбоку. Из-за ветки вынырнуло существо — не то зверь, не то призрак: чёрная, почти бесшумная летучая мышь с глазами, мерцающими серебром. Она вертелась в воздухе, смеясь. — Заткнись, — отозвался тут же тень в ответ, не меняя выражения, отвернулся от света. — Это ничего не значит. Но голос мыши, шепчущий за его плечом, не унимался: — Ты ведь ты уже пришел на ее зов. Это ведь уже что-то значит… не так ли? Ветви сомкнулись. Аромат альмарии медленно рассыпался в воздухе, и тень через секунду снова растворился в тени деревьев. Дни текли, и жизнь возвращалась к привычному ритму, будто тени леса и те события были всего лишь сном, развеянным утренним светом. Матушка, не теряя времени, начала вновь водить Ынче на светские приёмы — залы, залитые свечами, мерцание хрустальных подвесок и гул разговоров, в которых девушка тонула, как в чужом языке. Каждый выход был испытанием. Тугой корсет сжимал талию, высокие каблуки резали ступни, а под платьем пряталась целая конструкция из металлических обручей — панье, придающее подолу объём и величие. Но величавой себя Ынче не чувствовала — скорее марионеткой в роскошной оболочке. Матушка, ласково улыбаясь, незаметно подталкивала её к новым лицам — сыновьям других домов, добродушным или хмурым, красноречивым или заносчивым. Кто-то дарил комплименты, кто-то кланялся так низко, будто уже был готов на колено сесть. Ынче же лишь вежливо кивала, беседовала о погоде, о последней музыке в Корине, но ни разу не позволила себе подумать о ком-либо из них всерьёз. Всё это было будто не с ней. Её мысли были где-то под кронами деревьев, среди шороха листвы и дрожи неведомого холода. Несмотря на все балы, приёмы и нескончаемые уроки хороших манер, Ынче упрямо продолжала наведываться в лес. Под покровом ночной мантии, скрывая светлые волосы и знакомую походку, она пробиралась тропами, что уже выучила наизусть — будто искала нечто, что ускользало в первый раз. Но лес встречал её безмолвием: не было ни шорохов, ни теней, ни чуда. И каждый раз, возвращаясь с лёгкой тоской, она чувствовала: это отсутствие — одновременно и облегчение… и разочарование. Потому что душа всё ещё ждала чуда. Коридор был затянут мягкой вуалью лунного света, серебро которого струилось сквозь высокие окна, будто небеса сами проливали на пол замка свою холодную, безмолвную благодать. Тени колонн вытягивались, как часовые, вдоль каменного пола, и каждый шаг эхом отдавался в пустоте — хрупкий, осторожный, словно бы даже стены старались не спугнуть эту тишину. Ынче, в мантии с капюшоном, кралась вдоль стены, уставшая после бесплодного ночного похода. Глаза её потускнели от разочарования, плечи чуть опущены. Она уже собиралась свернуть о коридору к своей комнате, когда резкое движение вывело её из мыслей: чья-то рука схватила её за запястье, и прежде чем она успела вскрикнуть, капюшон с её головы был сдёрнут. Светлые волосы рассыпались по плечам и затрепетали в луче луны, как водопад из золота и льна. — Ынче?.. — голос, знакомый до дрожи. Перед ней стоял её брат — Хонг Джису. Высокий, широкоплечий, с уложенными назад тёмно-каштановыми волосами и тем самым строгим взглядом, который унаследовал от отца. Его лицо, впрочем, сейчас не выражало ни осуждения, ни гнева — лишь растерянность и тревогу. Он сразу отдёрнул руку, будто только что понял, что прикоснулся к сестре впервые в жизни. — Прости… — сказал он тихо, почти неловко, и сделал шаг назад. — Я увидел силуэт… в чёрном… среди ночи. Подумал… Погоди, ты чего тут в такой час? Ынче смутилась, глаза забегали, как у пойманного оленёнка. Губы чуть дрогнули: — Я… я была у подруг, — выдохнула она, низко опуская голову, чтобы прядь волос скрыла щёки. Не умела она врала, даже слепой бы догадался. Джису нахмурился, один угол его губ чуть дёрнулся — то ли от иронии, то ли от грусти. — Странно, — произнёс он негромко. — Матушка сказала, что у тебя нет подруг. Девушка приподняла голову и бросила на него сердитый, полный укора взгляд: — Ты грубый, — едва слышно, но с выражением, как у ребёнка, которому наступили на гордость. Он почесал затылок, отводя взгляд: — Прости. Я не хотел задеть тебя… просто… волнуюсь, — голос его стал мягче, и в нём зазвучала забота, незаметная раньше. — Ты ходила в горы снова? Она замерла. Ни одного звука. Ни одного слова. Только чуть слышное дыхание, дрожащие пальцы, прижатые к складке мантии. Она не умела лгать. Никогда не умела — особенно родным. Поэтому просто молчала. — Матушка рассказывала мне… о твоих мечтах, — продолжил он сдержанно. — И о горах. О… снеге. Губы Ынче чуть приоткрылись, но слов не последовало. Внутри вспыхнул глухой, обиженный гнев. Мама. Она опять рассказала. Снова — не спросив, не подумав. Снова открыла то, что было личным, хрупким. Раскрыла то, что было тайной, перед тем, кто, быть может, этого и не поймёт. Когда-то, в раннем детстве, она рассказывала о своей мечте каждому — детям слуг, соседским детям, даже наставникам. И над ней все смеялись. Избегали. Дразнили. Считали странной. С тех пор всё изменилось. Она закрылась, больше никому не говорила. Только Айша осталась — единственная, кто не называла её мечты глупостью. Или просто не могла. И вот теперь — брат. Он тоже посмотрит на неё с жалостью? Или с насмешкой? Или хуже — с равнодушием? Она так и стояла, не зная, что сказать, как выпрямиться под этим взглядом, который, как ей казалось, мог прочесть её насквозь. Джису молчал с минуту, будто перебирая в мыслях слова, прежде чем позволить им сорваться с уст. — Я… — начал он спокойно, не отводя взгляда. — Я понимаю, что ты пережила много. И понимаю, что сердце у тебя полное мечтаний… но я не могу поддержать эту идею. Как и отец. Гнаться за тем, чего в поместье никогда не было… — он на мгновение замолчал, его голос стал жёстче. — Это пустая трата времени. В этих горах нет ничего, кроме опасностей. Жизнь слишком хрупка, чтобы растрачивать её на сказки. Он говорил не грубо, но с тем холодом, что присущ людям, научившимся душить чувства разумом. В голосе его звучала не враждебность, а та сдержанная суровость, в которой угадывалась забота, закованная в броню здравого смысла. Ынче не проронила ни слова. Лишь едва заметно склонила голову, сжимая в тонких пальцах ткань своего платья. Ногти почти впились в ладонь, но она не подняла глаз. Не позволила брату увидеть, как дрожит подбородок, как в горле встала тихая, обиженная ком. — Я тебя поняла, братец, — прошептала она, почти не слышно. — Спокойной ночи, я пойду. И, опустив голову ещё ниже, склонилась в поклоне, после чего обошла его и исчезла в тени коридора, не оглянувшись. Оставшись один, Джису невольно остался смотреть ей вслед. Каменные стены молчали, а луна вновь заполнила пустоту. В этом свете он вдруг почувствовал что-то странное — лёгкое беспокойство, будто совершил ошибку, которую не сразу распознал. Он остался стоять там, один, в тишине, окружённый шелестом своих собственных мыслей. Лес был затянут серой тенью облаков — не мрачной, но и не приветливой. Ветер почти не шевелил кроны высоких, древних деревьев, лишь изредка доносился мягкий шелест листвы, словно лес сам затаился в ожидании. Трава под ногами мягко пружинила, влажная от недавней росы, и лёгкий туман вился меж корней, придавая всему месту призрачную, почти сказочную тишину. Ынче стояла у края тропы, одна, но с верной Айшей, что лениво пощипывала траву, изредка поднимая голову и принюхиваясь к воздуху. Девушка была одета в тёмно-бирюзовое платье, немного тяжеловатое от влажности, но всё равно подчёркивающее её осанку. Передние пряди волос были аккуратно убраны назад, заплетены в две тугие косы и соединены за затылком. Остальные же волосы, распущенные, струились по спине, мягко колыхаясь от каждого движения. Чёлка, тщательно уложенная, обрамляла лицо, но в этот раз на нём не было той прежней лёгкости — взгляд её был задумчив и немного печален. Она молчала долго, наблюдая, как серые облака плывут медленно над головой, будто давили небом прямо на плечи. Наконец, вдохнув поглубже, она заговорила — не громко, но с той естественностью, с какой говорят старому другу: — Странно… — начала она, глядя в никуда. — Сегодня погода словно читает мою душу. Она уселась на мох рядом с Айшей, скрестив руки на коленях. Лошадь подняла голову, будто вслушиваясь. — Я разговаривала с Джису вчера, — продолжила она чуть громче. — Точнее пришлось. И он, конечно же, тоже не верит в это. Сказал, чтобы я перестала тратить своё время. Словно бы я… глупая. Или, хуже того, потерянная. Она усмехнулась. Слишком резко. — Но я ведь уже слышала всё это, знаешь? — сказала она, повернув голову к ветвям над собой. — Слышала в детстве, слышала позже. Меня называли странной. Смеялись. Сначала дети, потом и взрослые. Только вот… теперь мне всё равно. Она от нервах сжимала пальцы, словно пытаясь унять напряжение. — Когда это говорит Джису, я вовсе не злюсь. Мы с ним и не были особенно близки и скорее не будем. А вот когда это говорила матушка… Она замолчала, уголки губ чуть приподнялись — не в искренней улыбке, а в защитной гримасе, что прятала всё то, что таилось глубоко под ребрами. — Словно бы кто-то крошечный внутри меня обиделся. Глупо, да? Ветер прошёлся по деревьям, тихо, но ощутимо, и на мгновение всё вокруг словно замерло. Ынче поджала губы, отвернулась и прижала ладонь к груди, будто хотела унять что-то неровное внутри. — Мне просто хотелось… поговорить о зиме, — прошептала она. — Хоть с кем-то. И лес, как обычно, ответил ей тишиной. Слеза, одинокая и почти невесомая, скользнула по щеке Ынче, отражая тусклый свет пасмурного неба. Она смахнула её неторопливо, словно не хотела признавать, что та вообще была. Посмотрев на Айшу, стоявшую в нескольких шагах, девушка натянула на себя улыбку — едва заметную, печально-смиренную. — Знаешь, Айша… может, они и были правы, — прошептала она. — Может, я действительно схожу с ума. Может, всё это мне пригрезилось… Мургхабы, ледяной воздух, магия — всё плод моего воображения? Ударилась, пролежала без сознания, вот и всё. Голос её был тих и устал, как у того, кто надеялся слишком долго. И всё же, сказав это, она помедлила, словно где-то глубоко внутри хотела, чтобы лес её опроверг. — А если… если это был просто сон? — продолжала она, более поникшим голосом, глядя в землю. — Сладкий, страшный, полный волшебства. Может, льда и вовсе не было… только грязь, кровь и стук сердца в ушах. Айша подняла голову, встревоженно фыркнула, но Ынче лишь выдохнула, тяжело, будто в первый раз призналась в чём-то слишком болезненном: — Пойдём домой. Здесь нам больше нечего искать. Она поднялась, стряхнула с платья прилипшие к подолу листья, поправила пряди, выбившиеся из причёски, и потянулась к поводку. Айша шагнула к ней… и вдруг резко отпрянула, глаза её расширились, уши прижались. Лошадь захрипела, заметалась, будто ощутила что-то невидимое, древнее. Ынче замерла. — Что… что с тобой? — испуганно прошептала она, но уже знала ответ. Словно провал во времени, словно ответ на мольбы, что звучали в пустоту все эти дни — девушка обернулась. Спиной прижавшись к тёплому боку Айши, она всматривалась в лес, в воздух, думая встретить тех монстров снова … и вдруг. С неба начали падать… снежинки? Сначала одна — крошечная, дрожащая в воздухе, как испуганная звезда. Затем другая. Потом ещё. Воздух словно застыл в немом трепете. Всё вокруг притихло — и деревья, и птицы, и сама Земля, будто склоняясь перед этим чудом. Ынче стояла, не в силах пошевелиться, её глаза округлились, губы чуть приоткрылись, дыхание перехватило. Она сделала шаг вперёд, осторожный, словно приближалась к какому-то святому откровению. Протянула ладонь, дрожащую от волнения, и снежинка коснулась её пальцев. Холодная. Настоящая. И исчезла. — Это… Это… — губы её задрожали. — Это снег?!… И в следующее мгновение будто что-то прорвало внутри. Она вскрикнула, но не от страха, не от боли — от ликующей, неописуемой радости. Радости настолько чистой, что она показалась почти безумной. Она закружилась, раскинув руки, запрокинув голову к небу. — Снег! Айша, ты видишь?! Это снег! Я не сошла с ума, я не сошла с ума! Он настоящий! — закричала она, почти рыдая от счастья. Смеясь, она прыгала по поляне, как ребёнок, впервые увидевший море. Снег ложился на её волосы, на ресницы, на платье — и таял, оставляя за собой крошечные следы воды, но для неё это были следы чуда. — Спасибо! Спасибо! — кричала она в небо, в лес, в пустоту, не зная, к кому обращается. — Спасибо тебе, кто бы ты ни был! Я верила! Я знала, что он существует! Айша стояла позади, настороженная, но спокойная, глядя на свою хозяйку с удивлением и лёгкой тревогой. А Ынче в этот миг была другой — ослепительно живой, обжигающе счастливой. Словно впервые действительно дышала. Словно впервые была по-настоящему живой. И вдруг — где-то в глубине леса, между деревьев , под сводом пасмурного неба, раздался треск. Хруст ветки — короткий, чёткий, будто само пространство вздрогнуло. Айша вздыбилась и резко мотнула головой, но замерла, не издавая ни звука. Ынче остановилась, её ноги будто приросли к земле, но улыбка ещё светилась на лице — почти безумная, полная восхищённого ожидания. Снег всё ещё падал, тихо и медленно, окутывая всё вокруг призрачной пеленой. Он не был холодным — он был знаком. Как отклик. Как приглашение. И сердце девушки знало: это не угроза. Это… кто-то. Она сделала шаг вперёд, едва касаясь земли. Голос её был тих, почти шёпот, но звенел в морозном воздухе яснее колокольчиков: — Я знаю, что вы здесь. Пожалуйста… покажитесь. Я вам не враг. Я пришла не для того, чтобы вас прогнать… Я лишь хочу увидеть. Просто увидеть. Узнать, кто вы. Она стояла неподвижно, будто в ожидании чуда. Ни страх, ни сомнение не дрогнули на лице — только затаённая дрожь пальцев, сжатых в кулак, как напоминание о том, что она всё ещё человек, живая, испуганная… но стоящая. И долго, долго — словно вечность — ничто не нарушало этой тишины, кроме падающего снега и стука её сердца. А потом… из тьмы леса, между обледеневших деревьев, начало вырисовываться нечто. Сначала — тень. Затем очертания. Высокий силуэт, тёмный, словно вытканный из самой ночи. Он двигался неспешно, как будто лес сам расступался перед ним, не решаясь преградить дорогу. Это был не человек. И не зверь. Это было неизвестное. Это было… он. И в тот миг Ынче впервые поняла, что именно этот страх — страх перед тем, кого нельзя объяснить, кого не существует в книгах или рассказах — был самым древним и самым глубоким. Но всё же она стояла, не отступая. Потому что знала: назад пути уже не будет.