Глава IV: О трещине в хрустальном вечере. Часть 1

Ночь стояла тревожная, плотная, будто не просто тьма спустилась с неба, а древний дух безмолвия окутал всё вокруг своим холодным покровом. Ветер бился о ставни, завывал в каминных трубах, словно знал — в этом доме случилось нечто, что нарушило порядок вещей. Воздух был липким, натянутым, как перед бурей. А над особняком графа Хонга сгущались не только тучи — сгущалась весть. В великом зале всё ещё чувствовался запах гари, воска и испуганных тел. Люстра, некогда гордо висевшая под сводами, теперь лежала на полу — изломанная, посеребрённые цепи свисали, будто обрубленные жилы, кристаллы раскатились по мрамору, отражая холодный свет фонарей, что трепетали за окнами. Столы были перевёрнуты, остатки еды и бокалов — повсюду, среди цветочных лепестков и разорванных тканей. Слуги, бледные и дрожащие, спешно убирали следы бедствия, бросая тревожные взгляды друг на друга, будто боялись, что кошмар вот-вот повторится. В кресле у камина сидела графиня, закрыв лицо ладонями. Плечи её дрожали не то от слёз, не то от унижения, и рядом стоял Джису, сжав челюсти и опустив взгляд, но всё же осторожно положив руку на плечо матери — будто этим жестом пытался хоть немного вернуть ей спокойствие. И перед ними, посреди разрушенного зала, стояла она. Ынче. Девушка, в чьём облике всё — от порванного подола платья до спутанных золотых волос — воплощало суть этой ночи: хаос, страх и… вызов. Её дыхание было сбито, на щеках — дорожки слёз, но в глазах, что неотрывно смотрели вниз, горел огонь. Не стыд, не раскаяние — гнев. Её пальцы были сжаты в кулаки, а платье испачкано пеплом и грязью, как будто она сражалась не на балу, а на поле битвы. Перед ней — в тени огромного витражного окна, сквозь которое проникал лунный свет — стоял граф Хонг. Его лицо застыло в маске ярости, но это была не та ярость, что рвёт на крик — это был холодный, застывший, отцовский гнев, который режет не громко, но до кости. Он молчал. Потому что если бы заговорил — слова, возможно, были бы страшнее крика. — Я… — голос Ынче дрогнул, соскользнув с языка, как осенняя капля с холодного стекла. — Это… это недоразумение… я могу объяснить… Но каждое её слово звучало тонко, хрупко, почти беспомощно, как слабая свеча, которую вот-вот задушит сквозняк. Граф медленно шагнул вперёд. Его тяжёлый плащ тянулся за ним по мрамору, а глаза, холодные как северная сталь, вонзались в её взгляд. — Объяснить? — голос его поднялся, но не сорвался на крик — он гремел, как глухой раскат грома над притихшей землёй. — Ты хочешь объяснить, как посреди вечера, где были лорд Меркано, послы Корина, советники с востока — явилось… это? Этот… кошмар. Этот позор?! Он резко взмахнул рукой, будто хотел смахнуть с воздуха само воспоминание. — Люди убегали в панике, слуги рыдали, мать твоя едва не потеряла сознание. А ты — ты стоишь и пытаешься объяснить? Джису поднял голову, взглянув на сестру. Его пальцы сжались в кулак. Он знал, что стоит сказать хоть слово — и будет следующий под гнев отца. Но глаза его метнулись к Ынче, полные тревоги. — Отец… — начал он тихо, сделав к нему шаг.  — Нет. — Граф Хонг обернулся к нему с такой силой, что воздух между ними будто стал плотнее, заставив того застыть на месте. — Не сейчас. Я говорил не с тобой, Джису. Я говорю со своей дочерью — как с той, кто опозорил имя Хонг перед всей Эстарионской знатью! Он снова посмотрел на Ынче, и в голосе его зазвучал не просто гнев, но почти отвращение.  — Я думал… ты выросла. Что ты стала достойной носить наш герб. А ты… играешь в сказки, шепчешься с тварями из леса, и водишь в наш дом нечисть. Ты опозорила наш род. Девушка чуть задрожала, но не заплакала. Нет. В её глазах горели слёзы — но не слабости. Скорее — боли. Глухой, тяжелой, словно в груди всё стянулось железными кольцами. — Они не нечисти..… — прошептала она. — Молчать!— взревел граф, вытянув перед ее лицом палец, с угрожающим взглядом.— С этого дня — ни шагу в лес. Ни шагу за ворота. Я запрещаю тебе! Никогда! Слышишь? Никогда! Он не кричал — он приказывал. Его голос был как клеймо. Как печать, поставленная на приговор. Её губы дрожали, но не от страха — от той боли, что будто царапала изнутри, рвала медленно и немилосердно. Сначала это был гнев — острый, пульсирующий, как раскалённая стрела под рёбра. Как он смеет… как он может… не слышать её? Но с каждым его словом, с каждым ледяным обвинением и приговором, эта злость в ней медленно гасла, как догорающая свеча на сквозняке. Оставалась только усталость… и горечь. Глубокая, вязкая. Такая, от которой хочется спрятаться куда-то в себя — под кожу, в собственные ребра, чтобы больше ничего не чувствовать. Ынче опустила голову. На её ресницах блестели капли, но она не всхлипывала. Она просто стояла — как сломанное дерево посреди бури, красивое и гордое, но надломленное под напором ветра. Медленно, словно во сне, она подняла руку и прикрыла лицо ладонью — хрупкой, тонкой, побледневшей. Пальцы дрожали. Сквозь них прорвался первый глухой, еле слышный всхлип. Один. Потом второй. Ещё. — Простите… — едва слышно прошептала она, словно больше себе, нежели отцу. Граф Хонг задержал взгляд на дочери. И в этом взгляде не было ни сожаления, ни тепла. Только окончательное решение — холодное, отточенное, как клинок, вынутый из ножен. Он молча развернулся и скрылся за массивной дверью, оставив после себя только гул опустевшего пространства. В ту же секунду, когда за ним закрылась дверь, ноги Ынче не выдержали. Она села на пол, прямо на гладкий камень, не заботясь о достоинстве, о шёлке платья, что волной разлился вокруг неё, как серебристое облако. Её плечи дрожали, словно от холода. Холод был внутри. Джису стоял рядом. Несколько долгих секунд он не двигался, словно не знал, как поступить. Он видел её спину, поникшую, хрупкую, и эту боль — тихую, почти священную в своей уязвимости. Он хотел подойти. Протянул руку, уже почти коснулся её плеча… но в последний миг остановился. Сжал пальцы в кулак. И шагнул прочь. Дверь снова закрылась. На этот раз — совсем тихо. Как последняя точка в разговоре, который никто не хотел заканчивать. Три месяца назад. В те дни, когда ещё не было ни криков, ни запретов, ни слёз, Эстарион, казалось, жил в своём собственном дыхании — в тихом, медленном и тёплом. Небо было светлым, утро — прозрачным, как вода в ручьях, и даже лес, где таилась память о Зиме, дышал иначе — без тревоги, без страха. Словно мир знал, что на краю гор случается нечто иное. Не беда. Не буря. А начало. Ынче приезжала в лес почти каждый день, как только спадала жара дневных занятий. Подскакивала на своенравной Айше, ловко придерживая длинные юбки и шепча что-то коню, будто подруга, которой можно доверить свои маленькие мечты. И с собой она почти всегда несла что-то — то книгу с золотыми краями, то корзинку, укрытую белым платком, то шкатулку с красками и пергаментами. Она входила в лес, словно в дом, где её давно прянили. Он… не ждал. Или делал вид, что не ждал. Восьмой сначала лишь наблюдал. Он никогда не подходил первым, лишь сидел на верхних ветвях, укутанный в тень и холод. Не из стеснительности — из природы своей. Он был создан быть далёким, быть стражем, а не собеседником. Но с тех самых пор, как впервые позволил ей приблизиться, не прогнал и не испугал — в нём будто бы что-то треснуло. Не сломалось. Но тронулось, как лёд под весенним солнцем.  Они сидели у подножья скал — она на траве, расправив платье, он на корнях, вытянув ноги вперёд. Она читала вслух, а он слушал, будто бы это была самая важная речь в мире. Сначала молча, не отведя и на секунду глаза от девушки. Потом, спустя время, с интересующимся его вопросами, устав молча сидеть. — А зачем вы, люди, придумываете такие слова, если их невозможно понять? — спросил он однажды, нахмурившись над страницей, где влюблённый герой называл свою возлюбленную «светом жизни». — Хороший вопрос , – посмотрев в небо, она действительно задумалась. — Может, потому что… чувства не всегда можно объяснить, — ответила она тогда, мягко улыбаясь, и взгляд её скользнул по его лицу — внимательному, будто вырезанному из мрамора, и всё же живому.  Он отвечал скупо, но с каждым днём всё глубже. Она смеялась, когда он упрямился. Он фыркал, когда она снова забывала спрятать чернильницу от муравьёв.  Она узнала, что ему и Хоши пришлись по вкусу медовые лепёшки с лепестками альмарии, которые она принесла в качестве благодарности тогда, и с тех пор стала приносить не только их, но и всё, что в доме Хонг считалось лакомством: финиковое варенье, кедровые булочки, маковые кружева, тонкие как перо; застывший мёд с лавандой, запечатлённый в прозрачной смоле; сухофрукты, сложенные в ткань, вышитую её рукой. Слуги с изумлением глядели, как тихая леди вдруг стала интересоваться десертами. — Вижу, аппетит к вам вернулся, миледи, — с почтением замечал старый повар, продолжая месить тесто, улыбаясь.  — Пожалуй, — уклончиво улыбалась она, пряча за спиной очередной мешочек. Но внутри девушка молилась, что бы они не рассказали об этом матери. Ведь если она узнает, то точно задаст парочку лишних вопросов. Вскоре Ынче начала приносить книги по истории, и лежа на траве, с босыми ступнями в шёлковой траве, зачитывала ему строки о морях, которых он не знал, о городах, что никогда не видел, о народах, где люди смеялись и плакали одинаково. Он слушал. Не потому что должен был — потому что хотел. Его тень, до того немая и тяжёлая, вдруг начинала дышать рядом с ней. Он задавал вопросы. Простые. Глубокие. Иногда — почти наивные, как будто хотел понять, что значит быть человеком. Иногда он молчал, просто смотрел, как она говорит с Айшей, или рисует, сидя на колене, или поправляет волосы, задуваемые ветром. И сам — брал кисть в руки, сдержанная и холодная, вдруг вела по бумаге точные, лёгкие линии. Она ахнула, когда увидела, как он изобразил вечерний лес, — в деталях, будто в нём было не сердце сосуда, а душа художника. Её рассказы он слушал с неожиданной сосредоточенностью. Сидел тихо, не перебивая, будто в этих строчках слышал отголоски чего-то давно забытого — мира, в котором никогда не жил, но будто когда-то знал. А Ынче было только рада найти собеседника который бы не высмеял ее идеи, не высмеял бы ее мечту а слушал бы без тени издательства. Иногда Айша фыркала, когда Хоши, недовольный вниманием, дарованным не ему, начинал кружить над её головой, норовя сесть на шею или влезть в корзину с фруктами. Но иногда когда Айша, уставшая от беготни за летучей тенью Хоши, без страха лежала рядом с ними, а тот взбирался к ней на холку и рассказывал им всем  истории, преувеличенные, с хрипотцой актёра, а Ынче смеялась, словно ребёнок, которому разрешили не спать допоздна. Так проходили недели. Становились месяцами. И если когда-то он хранил её шаги, сидя в тенях деревьев, то теперь — подходил. Не сразу. Но ближе. Так, что мог видеть её ресницы. Так, что когда она смеялась — чувствовал, как что-то внутри него греется. Не сгорает. Но греется. Всё началось в конце одного из тех долгих летних дней, что он вызывал по её просьбе — нечасто, но с упрямой преданностью немного снега. Он не говорил вслух, но она уже знала: каждый раз, когда он создавал снег, часть его самого исчезала. Холод, что он даровал, был не игрой, а жертвой. Его сила — не бездонный источник, а сосуд, связанный с жизнью. И всё же он стоял там, напротив неё, сдерживая слабость, что медленно ползла под рёбра, и творил зиму, пусть и маленькую, но настоящую. Снега было не так много — едва ли достаточно, чтобы устелить землю сплошным ковром. Но и этого ей хватило, чтобы глаза загорелись, как у ребёнка. Смеясь, она упала на колени, подбирая ладонями белый мягкий слой, почти просвечивающий от скудной толщины. Он смотрел на неё в молчании, как смотрят на огонь, в котором хочется сгореть. Девушка пыталась слепить ком, но тот распадался, и тогда он подошёл ближе, протянул руку, и под его пальцами снег стал плотнее, податливее. Он делал это для неё, несмотря на усталость, несмотря на то, что в глубине груди холод становился тише — не потому что исчезал, а потому что вытекал наружу. — Такой крошечный… — с улыбкой прошептала она, рассматривая наполовину сложенного снеговика. — Но самый настоящий. Она с замиранием сердца подхватила снег, ловя его в ладони, как драгоценность. Они построили крошечного снеговика, скрестив взгляды, когда вместе втыкали последнюю веточку в его бок. Он вышел кривой, с глазами из рябины и шишкой вместо носа. Но, о чудо, он стоял. — Он уродлив, — усмехнулся Хранитель, говоря что думает без никакого фильтра.  — Вообще то грубо, он довольно таки симпатичный , — с гордостью ответила она, дуясь в ответ. — И главное он сделан с любовью. Восьмой словно ребенок, задумался о словах что сказала девушка, будто впервые слышал что-то такое. А Хоши, сидевший поблизости, недовольно заворочался, уже устав смотреть на них, но неожиданно Айша подошла и легла рядом, прикрыв глаза. И кажется они и вправду поладили. Тот день подходил к закату. Снеговик уже стоял, склонённый набок, будто задумался о чём-то своём. Воздух был прозрачен, и между стволами деревьев уже начали таять тени, отступая перед фиолетовым вечерним светом. Они сидели рядом, на пледе, который Ынче предусмотрительно притащила из дома — вместе с очередной корзиной, полной сладостей. От одной из лепёшек с мёдом и лепестками альмарии Хоши восторженно захлопал крыльями, пробуя на вкус и тут же уронил её, когда Айша ткнула носом в бок. Восьмой молчал, как обычно, но не так, как раньше. Не из равнодушия, а из сосредоточенного, тёплого молчания — словно вникал в течение мира, наслаждался его медленным ходом. — Можно я спрошу?.. — прошептала Ынче, прижав колени к груди, глядя на медленно исчезающее солнце. — У тебя есть… мечта? Он чуть повёл бровью, будто это слово задело нечто давнее, спящее в глубине. — Мечта? — переспросил он, почти не дыша. — Ты имеешь в виду что-то… невозможное? — Не обязательно, — мягко усмехнулась девушка. — Просто то, чего ты хочешь. Как я хотела потрогать снег. Или… увидеть эльрины.. Или однажды… уехать далеко-далеко, куда ещё не ступала. — она вдруг осеклась, будто испугалась, что сказала лишнего, и добавила почти шёпотом: — И… может, я бы смогла тебе помочь, если это в моих силах. Прямо как ты мне. Восьмой не ответил сразу. Он лишь смотрел на неё какое-то время, склонив голову. Потом вдруг отвёл взгляд, и его голос прозвучал странно осторожно, почти задумчиво: — Давным-давно, в этом лесу… я однажды видел двух людей,  прятавшиеся от кого то. Мужчину и женщину. – он на секунду замер, словно подбирая нужные слова. — Они… странно касались друг друга. Губами. Долго и медленно. — он прищурился, будто от отвращения, когда наоборот Ынче застыла.— Это выглядело… как заклинание, хоть я и не понял сути, это… передаёт энергию? Или… пищу? Или это нечто иное? Можешь рассказать? Ынче похлопала глазами. Она чувствовала, как щеки вспыхивают жаром, будто сама вдруг стала фонариком среди холодного леса. — Э… Это… — она нервно засмеялась, пряча лицо,  за волосами. — Это… не еда. И не заклинание. Это… называется… поцелуй. — Поцелуй? — повторил он, будто пробовал слово на вкус. — И… зачем он? Все люди так делают? — Это… — она сжала пальцы, держа на коленях. — Ну… вовсе нет. Только те люди которые чувствуют… привязанности друг другу. Или любовь. Или просто… близость. Тогда они иногда… делают это, наверное. Восьмой снова взглянул на неё, и на миг в его лице проскользнуло нечто — не насмешка, не любопытство, а скорее… недоумение, будто он и сам не знал, почему это вдруг стало для него важным. — Хм, — выдохнул он. — Странно. — Ты спросил это… потому что… это твоя мечта? — спросила она слишком быстро, будто хотела взять слова обратно сразу после того, как их произнесла. Он посмотрел на неё. Долго. Молча. Слишком долго. Сказать что это его мечта, наверное было бы через чур. Но и солгать что не хотел, тоже странно было бы. У него было особое чувство по этому поводу, будто он внутри хотел почувствовать то же что и те люди. — Нет, — наконец сказал он, выдохнув и отведя глаза в сторону.— Остановимся на том что у меня пока нет мечты. Но мысль было заманчиво. Ынче почувствовала, как щёки предательски вспыхнули, и тут же неловко вскочила с пледа, отряхивая невидимую пыль с юбки. Её пальцы нервно поправили прядь волос, хотя волосы и так лежали идеально. Глаза мельком метнулись в сторону, и голос её прозвучал слишком звонко — почти как у человека, спасающегося бегством: — А… вообще-то, послезавтра у меня день рождения! — заявила она, будто вдруг вспомнила об этом важном событии. — И я подумала… — она сделала паузу, осмеливаясь взглянуть на него снова, — может быть… вы могли бы… ну… прийти? Хранитель, сидевший на земле, не шевельнулся, но в его бровях появилась лёгкая складка. — День рождения? — переспросил он почти с подозрением. — Что это? — Ну, это… — Она закусила губу, затем попыталась объяснить: — Это день, когда ты родился. Обычно его отмечают каждый год. Это весёлое событие, приходят гости, дарят подарки… Иногда даже поют песни. — То есть… день рождения — это просто напоминание о том, сколько ты уже прожил? –более четче сказал тот, слегка нахмурившись.  — Не совсем так! — возразила она с жаром, интенсивно двигая руками. — Это… день, когда ты особенно важен для близких тебе людей. Когда рядом собираются те, кто тебя любит и ценят...— и тут её голос дрогнул. — Или хотя бы помнит твое день рождения.— она тихо усмехнулась и добавила, почти шёпотом, устало:— Это просто день, когда ты не совсем один. Ответа не последовало. Но вместо него раздался глухой пух — и едва слышный писк. Мгновением позже Хоши, который всё это время сидел на спине Айши, перекатился по крупу лошади и шлёпнулся прямиком в траву. Его тоненькие крылья растопырились в разные стороны, и голос возмутился с неслыханной драмой: — Что?!— завопил он. — Что ты сказала?! Пригласить Хранителя на людское празднество?! В дом, полный людей?! Да он даже птицам не улыбается, а ты хочешь, чтобы он в толпу пошёл?! Да он же… он же… — …в жизни не суётся в людские места, — продолжил он уже деловито, вытирая морду от травинок. — Зря ты, дитя, зря спросила. Он скорее отрежет себе палец, и мне хвост, чем согласится. Хранитель сидел, как и прежде, молча. Только тень от капюшона дрогнула на его лице, будто он хранил в себе ответ, но ещё не решил — молчать или всё же… Ынче между тем уже смотрела только на него — прямо, с затаённой надеждой в уголках глаз. Глаза, которые невинном, но прямом и тёплом свете, таилась лёгкая грусть, которую он сразу уловил — как ветер чувствует дрожь в листве. Она, конечно, не сказала ничего вслух, не сделала ни одного жеста, но восьмой, внимательно следящий за каждой тенью её эмоций, не мог не заметить — её плечи чуть опустились, уголок губ дрогнул, будто дыхание сбилось от несказанного. Молчание повисло между ними, и даже птицы будто затаились. Парень встал с места, равняясь с девушкой и медленно выдохнул и склонил голову, усмехнувшись, но в этой усмешке не было насмешки. — Так ты зовёшь меня… потому что я тоже стал… кем-то важным для тебя? — негромко, почти лениво произнёс он, будто вопрос сорвался случайно, между прочим. Но глаза его блеснули — слишком точно, слишком ясно — он знал, куда целит. Девушка вспыхнула. Лёгкий румянец сначала тронул её щеки, потом разлился по лицу, точно утренний свет по холмам. Она поначалу хотела что-то ответить, может быть, отшутиться, отмахнуться. Но вместо этого, — медленно, с искренней серьёзностью, — она кивнула. — Да, — произнесла она. — Ты… вы стали для меня близкими, пусть иногда ты и груб как не знаю кто, и принимаете меня за ребенка, но все же ты стал мне другом. Хранитель застыл. Словно кто-то вытащил из-под ног землю. Он не ожидал, не был готов к простому признанию, сказанному с такой прямотой. Её голос был мягким, но решительным, и от этого слова прозвучали особенно звонко — как удар меча в пустом зале. Он отвернулся, будто разглядывая невидимую трещину в дереве, но уголок его губ чуть дрогнул. Не улыбка, нет — скорее память о ней. И через мгновение он негромко пробормотал: — Тогда хорошо. Я приду.  Она замерла а Хоши будто током швырнула. На лице Ынче словно вспыхнуло солнце — настоящее, весеннее, яркое, как те первые лучи, что растапливают лёд. Глаза округлились, губы распахнулись в счастливой, чистой, безудержной улыбке. На миг она даже не дышала, будто боялась спугнуть тот миг, в который не поверила бы ещё секунду назад. — Правда?.. — прошептала она, словно отказываясь верить.— Ты… правда придёшь? Восьмой кивнул едва заметно, глядя в сторону, будто слова его были сказаны слишком легко и теперь он хотел забрать их обратно. Но было поздно. Радость девочки — нет, молодой мечтательной девушки — была слишком яркой. — Но,— одним словом остановил ее радость Хранитель. — с одним условием. Она подняла голову, затаив дыхание, так же как и Хоши, который с раскрытым ртом, сидел в ауте.  — Я появлюсь последним, но уйду первым. Я не создан для людского шума и света… — он замолчал, потом едва заметно пожал плечами. — Но если ты и мышь будет там… быть может, всё окажется не столь невыносимо. Ынче, закивала головой соглашаясь с его условием, и  резко повернулась к Айше, сжав поводья и чуть ли не подпрыгивая на месте. Лошадь фыркнула в ответ, качнув головой, но это не остановило хозяйку — она захохотала, звонко, весело, искренне, так, как смеются только дети и те, кто долго ждал ответа и, наконец, услышали его. — Это будет самый прекрасный день рождения на свете! — воскликнула она, взмахивая руками, как будто уже видела зал, цветы, свечи и две знакомые фигуры у дверей —  О! Надо будет попросить поваров сделать еще сладостей, Хоши же из обожает. Она рассмеялась, и её голос был лёгким, как ветер в полях. А в это время с лошади раздался сдержанный смешок. Хоши, сидевший в гриве Айши, многозначительно фыркнул: — Всё, конец света. Хранитель соглашается на людские празднества. Записывайте дату, дитя, её ещё будут пересказывать в хрониках леса! Восьмой, не оборачиваясь, кинул в него хвоинкой, и та, точно стрела, выбила мыша из седла прямо в траву. Айша при этом даже не вздрогнула — она уже привыкла к этим драмам. Утро в замке графа Хонга началось не с пения птиц, но с лязга ведер, криков поваров и стука каблуков по мраморному полу. Всё гудело и трещало, словно готовилось не к торжеству, а к осаде. Гобелены развешивались на стенах, пахло свежим воском и лепестками альмарии, еда, словно из сказки, текла рекой — карамелизированные яблоки, пудинги с фисташками, марципановые розы, пироги, наполненные лавандовым кремом, и печенье, обсыпанное золотистой пудрой из перетёртых цветов. Над всем этим витал пряный дух праздника — тревожный, сладковатый, тянущий за ноздри, как напоминание: сегодня важный день. Слуги, как маленькие муравьи, носились по залам, шепча, споря, подбирая последние украшения. Под сводами зала развевались прозрачные ткани, будто лунный свет сам спустился и завёл свой танец. А в её комнате… — Ещё чуть-чуть… потерпите, моя леди, — бормотала служанка, с трудом затягивая на талии Ынче корсет, который она уже во второй раз пыталась стащить с себя. — Ну, вот-вот… сейчас вдохните — нет, не так! Только не дышите! — Я уже не дышу! — выдохнула Ынче, облокотившись на перила кровати. — Нет, ну правда… если умру — скажи отцу, что это было на его совести. — Если умрёте, кто же будет блистать на балу? — с улыбкой поддела её другая служанка, заплетая светлые волосы девушки в сложные узоры, вплетая туда нити жемчуга и веточки искусственной магнолии. — Сегодня же весь свет Эстариона будет здесь. И говорят Лорды из Корина тоже. Надеюсь они заценить нашу красавицу, сияющую прямо — как рассвет. — Я, скорее, как пылающее солнце, которое вот-вот взорвётся от жара этого платья, — проворчала Ынче и попыталась пошевелить плечом, но наряд сдержал любое движение. Наряд и правда был роскошен. Небесно-голубой шёлк, лёгкий как дыхание весны, переливался при каждом шаге, а подол — расшитый звёздами из серебряных нитей — будто бы хранил в себе целое небо. Однако всё это богатство нисколько не радовало девушку. Она тихо вздохнула, глядя в зеркало. Сегодня был её день рождения, и по всем законам дворянской жизни — день, когда всё должно было быть прекрасно. Но в её груди жила странная тревога, будто за каждым светом таится тень. С сегодняшнего дня наверняка отец не упустить и шанса выдать ее замуж, если не начнет прямо на празднике. Многие покидают дома как только им исполняются восемнадцать, а если еще из семьи Графа, их разбирают намного быстрее. И всем было бы все равно на мечты молодой девушки. Она мысленно возвращалась в лес, к голосу, хриплому от молчания, к взгляду, что порой казался ледяным, но рядом с ней теплом полнился. И где-то там, за стенами замка, в самой глубине чащи, возможно, кто-то сейчас стоял в раздумьях, соглашаясь на безумие — прийти в мир, который когда-то его изгнал. В лесу стояла та самая тишина, которую не найти нигде, кроме как среди древних деревьев. Ветер почти не дышал, только лениво перекатывался сквозь мох на корнях и изредка поднимал в воздух тонкие листья. Восьмой стоял, опершись плечом о ствол, взгляд его был направлен в никуда, словно он слушал шёпот самого леса. А рядом, с невозмутимым лицом и горящими глазами, стоял Хоши. — Я сказал нет, — медленно, с нажимом произнёс Хранитель, даже не повернув головы. — Это слишком опасно. Сила эльринов — древняя, и использование её в таких целях может быть замечено… особенно Старейшинами. Они чувствуют искажение, чувствуют перемены. Хоши, завис в воздухе перед ним, раздражённо хлопая крыльями: — Ну почему ты всегда всё усложняешь! Да не будет никакого искажения, если всё сделать аккуратно! Всего на несколько часов, прошу! Я же не прошу навсегда! Ну, хотя бы в лошадь! Я буду выглядеть солидно, гордо, и — самое главное — не напугаю никого! Восьмой бросил на него долгий, недоверчивый взгляд. — Ты это из-за Айши? — спросил он тихо, с едва уловимой насмешкой в голосе. — Нет, — тут же отозвался Хоши, слишком быстро, чтобы это было правдой. Он мотнул головой. — Я это из-за тебя, балбес. Ты только представь, как это будет выглядеть — ты, в человеческом обличии, входишь в зал, весь такой загадочный, хмурый, с ледяным взглядом, величественный, как принц, а снизу - черный конь словно из угля. — Которым ты и будешь, — сдержанно уточнил Восьмой, продолжив слова мыша. — Именно! — радостно подтвердил Хоши, изящно развернувшись в воздухе. — Мы произведём эффект, достойный легенд! Ну и… — Он кашлянул.— Конечно, бонусом, Айша не станет на меня так рычать, если я буду хотя бы более… привычного размера. Восьмой вздохнул, выпрямился, пересёк небольшую поляну и устало провёл рукой по волосам, словно желая стереть остатки сомнений с лба. — А костюм, — сухо уточнил он, — тоже из эльринов создашь? –Хоши хотел был мотнуть головой, и опровергнуть сказанное. — Или украдёшь у какого-нибудь ничего не подозревающего аристократа? Хоши похлопал глазами, зависая теперь чуть выше. Он что прочитал его мысли?  — Просто оставь это на мне, обещаю, наряд будет роскошным. С золотой вышивкой, возможно. Надеюсь. Или хотя бы с воротником! Главное — чтобы блестело и сияло. Хранитель скрестил руки на груди, тихо вздохнув. Он был вовсе не убеждён, но в глазах мыша — того, кто прожил с ним не одно столетие — сейчас горело нечто детское, почти наивное, но вместе с тем искреннее. И впервые за долгое время Восьмой почувствовал, что, возможно… стоит поддаться. — Только на несколько часов, — процедил он наконец. — И если ты облажаешься… — Я буду образцом благородства! — подхватил Хоши и сделал в воздухе крошечный поклон. — Ты не пожалеешь, друг мой. Это будет вечер, который она запомнит навсегда!  Хоши с ликующим писком скрылся среди деревьев, растворяясь в небе, будто искра, вылетевшая из костра — и только тонкий шлейф магии дрожал в воздухе после его стремительного полёта. А Восьмой остался стоять на месте, вцепившись пальцами в рукав своего плаща, напряжённо глядя в ту сторону, где исчез мыш. Неведомое чувство медленно сжимало грудную клетку — странная, непривычная смесь из предчувствия, опасения и чего-то почти… трепетного. Он не боялся битвы, не страшился тьмы или штормов — но сейчас, впервые за сотни лет, он должен был войти в сердце мира, от которого сам себя изгнал. В город, к людям. К свету, от которого столько веков прятался. Он провёл рукой по волосам, будто хотел уложить несуществующие вихры. Пальцы слегка дрожали. Лес, всегда бывший его прибежищем, внезапно показался слишком тесным. Слишком тёмным. Он оглянулся — будто ища укрытие, убежище, но там была лишь тень, его вечная спутница. — Что же я творю…— прошептал он в пустоту, — ради одного человеческого праздника… ради одной девушки... И в этой хриплой, глухой фразе звучала растерянность, такая, какой она бывает лишь у тех, кто слишком давно не позволял себе слабости. В это время, в зале графа Хонга праздник был в самом разгаре. Сотни свечей горели в хрустальных канделябрах, отбрасывая золотистый свет на колонны, обвитые лентами и свежими цветами. Из высоких окон струился вечерний воздух, наполненный ароматом душистых трав и пряностей — в садах разложили дымящиеся курильницы. Столы были покрыты тончайшими скатертями, вышитыми серебряной нитью, а на них — яства, достойные королей: жареный фазан с гранатовым соусом, пироги из инжира и козьего сыра, медовые орехи, лепёшки с лепестками альмарии, виноград в карамели и редкие вина с севера. Гости в пышных нарядах — бархат, парча, шёлк, жемчуг — переливались в свете люстр, смеясь, перешёптываясь, водя разговоры о политике и последних слухах. Музыканты, играющие на лютнях и флейтах, наполняли зал лёгкой живостью: кто-то вёл неспешный танец, кто-то любовно угощал даму сладостями, кто-то обсуждал прибытие важных гостей из Корина. Зал притих, когда встал граф Хонг. Его высокий силуэт в парадном плаще цвета вина отражался в витражных окнах, и голос, звучный и властный, разнёсся по мраморному залу: — Сегодня моей дочери исполняется восемнадцать лет. Отныне она — не дитя, а женщина. Наследница моего имени, чести и рода. Да будет её путь благословлён, а сердце — ведомо светом. Благодарю вас всех за присутствие и прошу поднять кубки — за леди Ынче. Раздался звон бокалов, и за этим последовал черёд поздравлений. Один за другим к девушке подходили знатные дамы и лорды, преподнося подарки: серьги из сапфиров, расписные веера, гребни с золотыми прожилками, изысканные флаконы с духами. Ювелирные работы Корина, шёлк из Салетийских портов, редкие книги с миниатюрами на страницах. — Для самой прекрасной леди Эстариона, — склонился один старик, вручая коробку с тонкой вуалью, тканой серебром. — Надеюсь, вы носите наш кулон на первом же балу в столице, — подмигнул другой, протягивая украшение в виде цветка магнолии на цепочке из светлого золота. Молодые дворяне, изрядно напомаженные, в расшитых камзолах и слегка смущённые, подходили один за другим. Кто-то неловко пожимал её руку, кто-то отряхивал выдуманный сор с плеча, стараясь впечатлить. — Я сын барона Эльрадора, — представился один, с неестественным пафосом. — Люблю охоту… и поэзию, конечно. — А я — будущий рыцарь Круна, — добавил другой, при этом едва не споткнувшись о край ковра. Ынче улыбалась вежливо, сдержанно, благодарила каждого — хоть и чувствовала усталость. Ни один из них не вызывал в ней даже лёгкого трепета. Всё было как в спектакле, где она — главная актриса, но текст написан не ею. И только сердце, словно держа руку на чём-то невидимом, где-то глубоко ощущало: тот, кого она ждёт, ещё не появился. Разгар праздника. Сияние люстр отражается в хрустальных бокалах, музыка звучит грациозно, и слуги вежливо скользят между гостей с подносами полными яств. В центре зала, среди цветущих улыбок и расшитых одежд, вдруг возникает тяжёлое движение — Граф Хонга, величественный и прямой как меч, медленно идет рядом с мужчиной, чей облик сразу выделяется на фоне молодых дворян. Лорд Меркано. Мужчина лет двадцати семи, высокий, с широкой грудью и тяжёлой поступью, будто привык не рассыпать комплименты, а издавать приказы. Его лицо украшает аккуратно подстриженная борода, но она не добавляет благородства — лишь подчёркивает резкость подбородка и холодность взгляда. Глаза цвета угля скользят по залу не с любопытством, а с видом человека, который всё уже оценил и готов предъявить счёт. Он одет в плотный камзол цвета вороньего крыла, расшитый серебряной нитью, но даже в этих нарядах не выглядит изысканно — скорее, грозно. В его движениях чувствуется уверенность, граничащая с самонадеянностью. Когда они подходят ближе, он не кланяется, а лишь слегка склоняет голову, и сразу же — не дожидаясь, пока его представят как положено — бросает: — Так вот вы какая, дочь великого Хонга. Должен признаться, я ожидал… меньше. Но вы превзошли даже слухи. Его голос глубок, но тон его не лишён самодовольства, как будто каждое слово уже было заранее отрепетировано перед зеркалом. Ынче, вежливо опустив веки, кивнула в ответ на приветствие Лорда Меркано, слегка присев в глубоком поклоне, как того требовали правила хорошего тона. Но стоило её глазам подняться и встретиться с его надменным взглядом, как в груди промелькнул холодок. Ни во взгляде, ни в манере речи этого человека не было ни капли уважения — лишь самодовольство и ощущение, будто она уже принадлежит ему. Она чувствует, как её губы натягивают улыбку, но в сердце будто капает лёд — и не тот, что знаком ей от Хранителя. — Рада знакомству, милорд,— произнесла она спокойно, но в голосе её чувствовалась скованность, которую не могла скрыть даже выученная улыбка. Граф, довольный, не замечает напряжения. Он хлопает Лорда Меркано по плечу: — Вот с кем ты должна говорить сегодня больше, дитя. Он — человек действия. И тот, кто будет способен защитить тебя… и наш дом. А Лорд Меркано тем временем, без приглашения, подаёт ей руку: — Что скажете? Отправимся на террасу?– довольно близко поддавшись  спросил он, и в ту же секунду девушка почувствовала неприятный запах, словно потухшей рыбы. — Мне хотелось бы узнать вас ближе… или, если быть откровенным, оценить вас лично. От его слов щёки девушки вспыхивают не от стыда, но от гнева, и только строгий этикет удерживает её от резкого ответа. По правилам она не могла ему отказать, тем более когда смотрел ее отец, будто специально следя за тем, чтобы они ушли вместе. Глаза девушки забегали, а руки сжали платье. Её мать, стоявшая чуть позади, пристально наблюдала за всем происходящим. Графиня Хонг, женщина проницательная и утончённая, сразу почувствовала неприятную ноту в тоне мужчины — и это её не обрадовало. Чуть сжав веер в руке, она сделала шаг вперёд, встав между дочерью и Меркано. — Прошу простить нас, лорд Меркано, но у моей дочери ещё много гостей, которых необходимо приветствовать. Надеюсь, у вас будет возможность продолжить беседу позже. Сказано это было с изяществом и холодной вежливостью, которой владели лишь дамы высшего круга. Не дожидаясь ответа, она мягко взяла Ынче под руку и, повернувшись, повела её прочь — сдержанно, но достаточно быстро, чтобы не дать Меркано возразить. Граф слегка нахмурился, но виду не подал. — Я не хочу, чтобы ты снова оставалась одна при таких мужчинах,— шепнула мать дочери, когда они миновали ближайшую колонну. — Он не тот, с кем тебе следует говорить долго. Я знаю, твой отец упрям, но я пока жива — и я рядом. Ынче молча кивнула, сердце её всё ещё глухо стучало от напряжения. Её пальцы всё ещё чувствовали остаточное прикосновение ледяного взгляда Меркано — и это ощущение, казалось, не так скоро исчезнет.   *** Раздались первые хрустальные ноты вальса — утончённого и светлого, будто сотканного из серебряных нитей луны. Музыка всплыла из глубины зала, словно лёгкий туман над озером в рассветный час. Струны, смычки, флейты и виолончели — все они влились в единое дыхание, и по мраморному полу закружились пары, плавно вплетаясь в вечный танец благородных. Словно по команде, молодые джентльмены, облачённые в лучшие свои камзолы, двинулись вперёд, сдержанно вежливо, но нетерпеливо стремясь быть первым, кто осмелится пригласить юную хозяйку праздника — графскую дочь, светлую Ынче. Она стояла, как цветок в пору расцвета, на миг показавшийся недоступным. Внимание к ней, казалось, было не просто данью этикету — оно пылало, оборачивалось желанием, расчётом, восхищением. Один за другим молодые лорды подходили с изящными поклонами, протягивали руку, называли свои имена, но девушка, сохраняя безупречную учтивость и лёгкую улыбку, мягко отказывала каждому, будто сердце её было отдано давно или вовсе унесено ветром. Но внутри — внутри она замирала с каждым новым взглядом, бросаемым через зал. Потому что на краю этого бала, в тени одной из колонн, стоял лорд Меркано. Высокий, с мощной фигурой, подчёркнутой дорогим камзолом из чёрного бархата. Его глаза — слишком настойчивы, слишком осведомлённы. В них было не восхищение — а собственнический интерес. Он не глядел, он пожирал. Как охотник, уже уверенный в том, что дичь его. И Ынче, сохранив на лице спокойствие, молча взывала ко всем известным богам — старым и новым, звёздным и безымянным — лишь бы он не подошёл. Пусть кто угодно, пусть хоть самый неловкий юноша в зале, хоть чудаковатый старик, хоть мальчик из деревни… только не этот человек с тяжёлым взглядом и жирным именем. И в тот самый момент, когда Меркано сделал первый шаг, когда его сапог щёлкнул о камень, пророча приближение, словно тень над горизонтом… к ней, точно по воле небес, приблизился другой. — Прошу простить мою смелость, — сказал он мягко, с лёгкой улыбкой, — меня зовут Ли Докем, из дома Севинталь. Рыцарь королевской стражи. Он был выше многих в зале, с мягкими чертами и открытым лицом. Его голос был тих, но в нём звучала искренность. Коричневые вьющиеся волосы мягко обрамляли его лицо, а в глазах не было хищничества, лишь лёгкая робость и уважение. Она не знала его. Ни имени, ни происхождения. Но в тот миг он стал её спасением. И хотя её голос, отвечавший согласием, был столь же ровен, как и прежде — в груди бушевала безмолвная, но искренняя радость. “Спасибо…” — прошептала она внутри себя, выдыхая. А где-то за спиной парня лорд Меркано остановился, зрачки его сузились, а рука недовольно сжалась в кулак. Высокий юноша перед ней, с расправленными плечами, в костюме цвета осеннего каштана с золотыми застёжками, плащ его был мягкого бархатного шёлка, а меч на боку — с тонко выгравированным эфесом. Его каштановые волосы ниспадали кудрями на лоб, а глаза… глаза были светлыми, чистыми, словно утреннее озеро.  Девушка замерла на миг, её глаза расширились от удивления — ведь впервые за весь вечер она по-настоящему заинтересовалась кем-то. Его манера речи была тёплой, без лишней надменности, а голос — мягким и ровным. Он был красив, несомненно, но было в нём и нечто большее — спокойствие, доброта, благородство. Она опустилась в изящном реверансе. — Ынче Хонг, дочь графа Эстариона, — ответила она, и впервые за весь вечер её голос звучал не дежурной вежливостью, а с лёгкой искренней ноткой. — Приятно познакомиться, сэр Докем. Музыка продолжала звучать, и воздух в зале будто стал чуть теплее. — Леди Ынче, — сказал Докем, когда они неспешно двинулись в сторону от центра зала, — вы сегодня, если позволите мне это сказать, ослепительны. Даже звёзды за окнами наверняка спорят между собой, кто из них светит ярче — они или вы. Девушка чуть опустила голову, улыбаясь. Щёки её затеплились румянцем, и она сдержанно, но с лёгкой ноткой кокетства ответила: — Надеюсь, они не обиделись. Я вовсе не хотела конкурировать с небом. Благодарю вас, сэр Докем. Вы говорите с такой учтивостью, что я почти поверила, будто действительно хороша собой. Он усмехнулся, поднося руку к груди в мягком жесте: — Это не учтивость, миледи. Это искренность, обёрнутая в скромную ткань рыцарской манеры. Их беседа продолжалась в том же тоне: непринуждённой, лёгкой, будто они знали друг друга не несколько мгновений, а долгие недели. Он рассказал, как род Севинталь с давних времён хранит земли у озера, как он сам предпочитает конные выезды по утрам и учился фехтовать у мастера из Вирейна. Она же поведала ему, сдержанно, но с теплом, о своих увлечениях природой, о книгах и, как бы невзначай, о своей лошади Айше, с такой интонацией, что тот сразу понял — Айша для неё не просто животное. Издалека, наблюдая за ними, леди Хонг едва заметно приподняла уголок губ — довольная. Она знала Докема, знала его родителей и часто говорила, что рыцари такого воспитания ныне редкость. В её глазах читалось: «наконец-то». Джису же, стоявший рядом, не разделял этой лёгкости. Его взгляд был пристальный, острый, и вся мягкость, обычно присущая ему в общении с Ынче, исчезла. Он не вмешивался, не говорил ни слова — но стоял, будто статуя у входа в храм, в напряжении, которое читалось в каждом застывшем мускуле. На удивление Ынче, молодой рыцарь не спешил, как большинство юношей в этот вечер, предложить ей танец. Он не говорил громких комплиментов, не пытался блистать перед ней знанием поэзии или умением подбирать изысканные слова — нет. Его внимание было сосредоточено именно на ней, и в этом внимании было что-то тёплое, настоящее. Он задавал простые вопросы — о том, какие книги она читает, любит ли гулять в одиночестве, как зовут её лошадь и почему именно такое имя. А она, сама того не замечая, отвечала с искренним увлечением, с той лёгкостью, с какой редко делилась чем-либо с людьми. И в какой-то момент, не сговариваясь, они оказались вдвоём на балконе второго этажа. Там, где под шум весёлой музыки зал немного затихал, где сквозь широкие арочные проёмы веяло прохладой весенней ночи, и звёзды блистали над башнями. Балкон был украшен гирляндами светляков в тонких стеклянных шариках, — оттого воздух там казался зачарованным. Докем, склонившись к перилам, обернулся к ней, слегка прищурив глаза: — Мне кажется, леди, в вас живёт душа леса. Столько света в ваших словах — и при этом столько тишины. Ынче, стоявшая с полуприкрытым веером, чуть опустила глаза, улыбаясь: — Думаю, это потому что лес — одно из немногих мест, где я могу быть сама собой. — Это редкое умение, — ответил он. — И ещё более редкое — желание сохранить себя такой, какова вы есть. Большинство стремится стать тем, что от них хотят. На мгновение между ними повисла тишина, наполненная ароматом ночного жасмина и далёкими отголосками музыки. Где-то внизу смеялись гости, звон бокалов смешивался с перекликом слуг, но здесь, на высоте, всё звучало глуше, мягче. Почти интимно. — А вы? — вдруг спросила она. — Вы тоже стремитесь быть тем, кем от вас ждут? Он усмехнулся, отводя взгляд к звёздам: — Я — рыцарь, миледи. Мы воспитываемся быть нужными, а не настоящими. Но… — он медленно повернулся к ней, — в этот вечер я хотел быть не рыцарем. Просто человеком, рядом с вами. И эта фраза — простая, тёплая, будто обронённая между дыханием и ветром — задела что-то в груди Ынче. Она не знала, что ответить. Лишь вновь посмотрела на него — и вдруг почувствовала, как её сердце, словно упрямое весло в лодке, сделало первый нерешительный взмах. Но она быстро пришла в себя, отведя взгляд в сторону, будто пытаясь отогнать от себя глупые мысли. В груди всё ещё пульсировало лёгкое, почти невесомое волнение, но разум уже сдерживал сердце: слишком рано, — тихо напомнила она себе. Вокруг всё напоминало о её статусе, о том, где они сейчас находились, сколько глаз наблюдают. Её улыбка стала чуть сдержаннее, дыхание ровнее. И как будто по заказу судьбы, в ту же самую секунду к ним на балкон поспешно вошёл один из слуг, остановился с поклоном и, чуть запыхавшись, обратился к Докему: — Простите, господин, но ваша лошадь… она беспокойна. Конюхи не могут её успокоить. Кажется, она раненa в ногу. Рыцарь сразу напрягся, повернулся к Ынче с извиняющимся лицом: — Простите меня, леди. Обязан немедля спуститься. Животное мне доверено — не могу оставить без внимания. — Конечно, — мягко кивнула Ынче. — Я понимаю. Он задержал взгляд на ней всего лишь миг, но в этом взгляде было больше, чем в любой произнесённой за вечер фразе. Затем поклонился сдержанно, благородно — как и полагалось рыцарю перед принцессой — и стремительно удалился прочь, оставляя её одну среди светящихся гирлянд и шороха шёлковых занавесей. Ветер с улицы тронул пряди её волос, и где-то вдалеке, за пределами музыки, что лилась из зала, будто снова зашептал знакомый шёпот леса… На балконе она осталась одна. Музыка в зале казалась теперь далёким эхо́м, тени свечей колебались в витражах, а ветер, будто чувствуя её одиночество, осторожно заиграл с её волосами, перебирая пряди, трепетно касаясь щёк. Она задумчиво смотрела на дверь, за которой исчез рыцарь, — но сердце её, как ни странно, не стремилось вслед за ним. Оно будто чувствовало, что не с той стороны нужно ждать. И вдруг… воздух вздрогнул. Лёгкий порыв превратился в резкий вихрь — прозрачный, холодный, пронизанный серебром. Она вздрогнула, схватилась за перила, оглянулась — и замерла.