Глава IV: О трещине в хрустальном вечере. Часть 2.

Перед ней, высоко в воздухе, парил он. Его фигура, будто выточенная из белого камня и облачённая в темные, странно благородные одежды, казалась частью самого ночного неба. На нём был тёмно-синий камзол, расшитый тонкой серебряной нитью — как морозный узор на стекле, ворот возвышался с отточенной строгостью, а чёрный плащ развевался, сливаясь с ветром. Его волосы — те же, как всегда, чёрные как уголь, но теперь аккуратно уложенные, лишь чёлка упрямо падала на лоб, сохраняя то самое, знакомое ей лицо. Глаза — по-прежнему бездонные, отражающие свет луны. А вокруг — снежинки, медленно кружились, словно танцуя с ним. Он смотрел прямо на неё. — …Ты что, — выдохнула она, отшатнувшись к перилам, не веря глазам, — умеешь летать? Парень чуть склонил голову, уголок губ едва заметно дёрнулся. Его голос был спокоен, но с хрипотцой холодного ветра: — Или это ветер просто умеет нести того, кто с ним сроднён. Он опустился мягко, словно ступал не по каменному полу балкона, а по тонкому льду. Снежинки падали вокруг, и в свете фонарей он действительно был похож на принца из старинных легенд, что пришёл сквозь ночь к ней одной. И сердце Ынче внезапно забилось совсем иначе. — Хм… — с прищуром выдохнула девушка, обойдя его по дуге, медленно, будто бы осматривая витраж из живого стекла. Платье её, цвета лунного жемчуга, легонько касалось пола, а на губах заиграла лукавая, теплая улыбка. — Никогда прежде не встречала никого столь… необычного. Она остановилась прямо перед ним, склонила голову набок и, слегка приподняв юбки, с изящной грацией сделала поклон — как подобает знатной леди в честь неожиданного, но почётного гостя: — Принцесса Ынче Хонг, дочь графа Эстариона. К вашим услугам, мой таинственный гость. Восьмой, мгновение постояв в молчании, вдруг нахмурил брови, осознав её тон. Его губы дрогнули в мимолётной, почти неуловимой усмешке. Он тоже склонился, слегка сутулившись, но с неожиданно достойной манерой, будто видел это когда-то в чужой жизни. — Восьмой, — тихо ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Заключённый стужи. Хранитель холода и всех неуместных снежинок. И, чуть склонившись, приложил руку к груди, воспроизводя в меру скромный, но забавно точный поклон. На этом они оба не выдержали: на лице Ынче расцвёл звонкий смех, лёгкий, как ранняя весна, а уголки глаз Восьмого предательски задрожали — от чего-то мягкого и неожиданного внутри. Восьмой, всё ещё слегка склонившись после поклона, посмотрел на неё искоса, и на его губах появилась почти мальчишеская, дерзкая улыбка: — Пришлось подождать, пока тот рыцарь уйдёт. — Он выпрямился, откинув за плечо чёрный плащ. — Хотел появиться… эффектно. Признаю, пришлось пойти на крайние меры. — Крайние?.. — Ынче сузила глаза, вспоминая обеспокоенного слугу и всполошённый вид Докема. — Подожди… ты что-то сделал с его лошадью? Восьмой откинул голову назад, глядя в сторону, будто разговор не касался его вовсе. Склонил голову на бок, чуть вскинув брови. — Кто, я? Нет. — Помолчал, затем нехотя добавил: — Но может быть летучая мышь…просто щекотал ей копыто. Пару раз. — Щекотал?! — Глаза Ынче округлились. — Это, выходит, всё ради «эффектного появления»?! Она была возмущена, и даже обижена, но едва скрывала смех, который прорывался сквозь упрёки. — Вот же… ты… ты ведь правда это сделал, да? Он молчал. Лишь пожал плечами, но уголки его губ говорили о многом. Не признание, нет — слишком горд для этого. Но в его взгляде, который невольно скользнул в сторону, туда, где всего несколько мгновений назад она стояла рядом с другим, читалась нечто другое. Не слова, не ирония — а глухая ревность. Он не понимал её полностью, не признавал её силу управляющим им, но стоило ему увидеть, как она улыбается чужому, и сердце — та самая часть, о существовании которой он предпочитал не думать — закололо чем-то острым. Ветер всё ещё гулял по балкону, лениво теребя полы платьев и раздувая лёгкие пряди волос, когда Ынче, оглянувшись через плечо, вдруг спросила, чуть прищурясь: — И где Хоши? Ты оставил его там внизу? Восьмой, стоя чуть в стороне, откинулся локтем на балюстраду, вглядываясь вдаль. Легкая тень усмешки пробежала по его губам, но прежде чем он ответил, из глубины сада вдруг раздался знакомый высокий голос: — О, звёзды мне в хвост, как же неудобно на этих четырёх! Девушка вздрогнула, а затем с удивлением наклонилась вперёд, опершись на холодный камень перил. Внизу, под серебристым светом фонарей, возвышался чёрный жеребец — статный, величественный, словно вышедший из мифов. Его грива спадала волнами, как шёлковый водопад, копыта были крепки, словно отточены из обсидиана, а в его глубоких тёмных глазах мерцал… неестественный ум. — Что… это? — выдохнула Ынче. Восьмой, не меняя выражения лица, чуть наклонился к ней, лениво отвечая: — В душе он всегда был лошадью. — О, нет… — зашептала она, прижав ладонь к губам, но в глазах её уже плясал смех. — И ты позволил ему…? — Он умолял. — Парень закатил глаза, облокотившись об перила локтями. — Сначала хотел быть принцем. Потом котом, потом вовсе драконом… Вот я и не выдержал. Лошадь — лучшее из зол. — О, как благородно, — прыснула со смеху девушка. — Настоящий жеребец с философской натурой. Снизу чёрная лошадь — то есть, Хоши — мотнул головой, задрав нос к ним: — Это очень странно, знаете ли, иметь хвост и моральный долг. Между прочим, я достойно несу оба! — Милостью Неба, это лошадь только что заговорила?! — раздался застывший женский голос где-то со стороны фонтанов. Девушка и Восьмой одновременно замерли. — Хоши… — прошептала Ынче с паникой в голосе. — Прочь. Сейчас же. — В конюшню! — бросил Восьмой, уже поворачиваясь к выходу с балкона. — Но как же моё достоинство?! — возмутился Хоши. — Без него проживёшь! — отрезал Восьмой. Хоши тяжело фыркнул и сорвался с места. Его копыта гулко застучали по булыжнику, пока он уносился прочь, сливаясь в толпе обычных лошадей, скрываясь в тени конюшен. Внизу за ним метались фонари и всплески криков. А на балконе осталась только хрустальная тишина и лёгкий шлейф смеха, рождённый от испуга и абсурда. Ынче и Восьмой поспешно скрылись в сторону внутренней галереи, сердце девушки всё ещё прыгало в груди от ужаса, но в глазах её светилось веселье. — Напомни мне, пожалуйста, — прошептала она, всё ещё утирая слёзы с уголков глаз, — с какой головы начинается дисциплина для волшебных существ? — У него? — Восьмой бросил на неё косой взгляд. — С хвоста. Восьмой лишь сейчас осознал, что их спешная прогулка по галерее незаметно вывела их прямиком в главный зал. Двери распахнулись, и на него хлынул водоворот света, звуков и людской суеты. Хрусталь люстр искрил над головами, отражаясь тысячами бликов в полированных колоннах, а музыка — живая, звонкая, будто сотканная из серебра и вина — оглушала своей жизнерадостностью. Толпа кружилась в танце: дамы в платьях всех оттенков драгоценных камней, господа в расшитых камзолах, маслянисто блестящие причёски, перья, драгоценности, смех, слова, шаги — всё сливалось в один сплошной вихрь.  Восьмой остановился как вкопанный. Его чёрный наряд резко выделялся среди блеска и шелка, как ночь в зале рассвета. Он никогда прежде не видел ничего подобного. Всё вокруг казалось излишне ярким, кричащим, ненастоящим. Его взгляд метался от одного к другому: здесь — мужчина, громко смеющийся с бокалом в руке; там — девушка с алой лентой в волосах, поспешно убегающая от назойливого кавалера; чуть дальше — слуги, ловко лавирующие между гостями с подносами, наполненными золотыми бокалами и фруктами, столь сочными, что казались нарисованными. Он стиснул челюсть. Его пальцы невольно напряглись — будто под ладонью всё ещё был ледяной воздух леса, который был ему домом. Слишком много света. Слишком много глаз. Слишком много живого. Она, словно почувствовав его внутреннюю скованность, тихо наклонилась, заглядывая ему в лицо из-под завитков своих золотистых волос. Её улыбка — тёплая, мягкая, беззаветная — озарила для него этот зал с куда большей силой, чем все свечи и люстры вместе взятые. В том свете её взгляда не было ни насмешки, ни притворства — лишь доброта, искреннее участие и та тонкая, почти неуловимая радость, что бывает у тех, кто нашёл в толпе родную душу. Он не заметил, как дыхание стало ровнее, а плечи чуть опустились. Её присутствие, её простое молчаливое “я рядом” стало для него опорой в этом хищном, ярком, чужом мире. Где-то в груди будто бы щёлкнуло — тихо, почти беззвучно, но с ощутимым эхом внутри. Он вдруг отчётливо понял: он не принадлежал этому залу. Ни этим стенам, ни этим людям, ни этим песням и сладким ароматам пиршества. Нет — его место там, где гулкий ветер шепчет сквозь хвойные кроны, где снег ложится мягкой вуалью на камень и корни, где шаги слышны на милю. Он взглянул на неё ещё раз, на её пальцы, чуть дрожащие от волнения, на свет в её глазах, и понял, что хотел бы вернуть всё обратно — чтобы они вновь были одни. Только она, он, Хоши, Айша. Лес. Тишина. Смех, книг, немного сладкого — и всё. Без блеска золота. Без чужих взглядов. — Было бы лучше, если бы всё это исчезло, — шепнул он, почти не двигая губами. — Хотя бы на миг. Только ты и я. Девушка краем глаза заметила, как по направлению к ним уверенным шагом двигается Джису — лицо его было серьёзным, а взгляд пристально ловил каждое движение. Она не стала ждать ни объяснений, ни предупреждений. Лишь коротко, почти шепотом, произнесла: — Не отставай и беги за мной. Не успел Восьмой задать хоть один вопрос, как тонкие пальцы её сомкнулись на его запястье — мягко, но решительно, и в тот же миг она потянула его за собой, увлекая сквозь толпу сверкающих гостей, будто два тени, сплетающиеся в потоке людской суеты. Он не сопротивлялся. Он и не мог бы. Слишком неожиданным был этот жест. Слишком непривычно... тёплым. Он чувствовал, как её рука держит его. Живое прикосновение, настоящее. И откуда-то из глубины, там, где уже давно царила ледяная пустота, пробежал странный, почти болезненно сладкий жар. Его грудь наполнилась странным, щемящим ощущением, будто он — не просто оболочка, не просто сосуд. А кто-то. Кто-то живой. Они вышли под своды каменных арок, где мраморный сад раскинулся серебристыми дорожками, подсвеченный мягким светом фонарей и луны. Воздух был свеж, пахло цветущим лавром и прохладой наступающей ночи. Гости проходили мимо, с вежливыми поклонами приветствуя леди Ынче, то и дело останавливая её на короткий разговор или рассыпаясь в комплиментах, на которые она отвечала с привычной грацией и доброжелательной улыбкой. Она была здесь словно птица, свободная и сияющая в своём родном небе — и Восьмой шагал рядом, молча наблюдая, почти заворожённо. Он никогда прежде не видел её среди людей, в её мире, вне леса. Всё это казалось ему… странно прекрасным. Здесь она смеялась иначе, двигалась иначе, даже голос её звучал чуть по-другому — наполненный уверенностью, принадлежностью этому миру. И он не мог отвести взгляда. Вот, значит, как живут люди. Вот, значит, каким был её день, когда она исчезала из леса. В разговорах, в добрых словах, в бесконечной суете и танцах. Неужели… будь он иным, будь он просто юношей, а не созданием, заключившим в себе зиму, — смог бы он встретить её на каком-нибудь балу, подойти и пригласить на танец? Смогли бы они, как и эти юные пары, просто говорить обо всём и ни о чём, смеяться, пить сладкое вино и забываться в беззаботности? Тень лёгкой грусти коснулась его мыслей — слишком далёкая мечта, слишком не по нему. — Всё в порядке? — услышал он голос рядом, и словно выпав из сна, обернулся к девушке. Они уже были в саду. Зелёные аллеи уводили в глубину, украшенные фонарями и лентами, в центре распускался круглый фонтан, журчащий мягко, как шёпот. Девушка, стоявшая рядом, смотрела на него с лёгкой тревогой, в её глазах плескалась лунная нежность, золотая в отблеске фонарей. Парень снова посмотрел на неё. И непроизвольно подумал, как бы он хотел просто быть частью её жизни.  Восьмой смотрел на неё — в отражении фонарей её лицо казалось светлым, почти нереальным. Лёгкий ветер колыхал её волосы, она улыбалась — легко, искренне, будто мир был всего лишь её садом. И в этот момент он подумал, не озарением, но тихим, неотвратимым чувством: быть может, это и есть та самая мечта, о которой он не смел даже думать. Простая, невозможная — быть рядом. Просто так. Не как тень, не как хранитель холода, не как забвённое проклятие, а как кто-то, кто может идти рядом, слушать, как она смеётся, и в ответ творить для неё снег. Снова и снова, пока может. Пока внутри ещё пульсирует жизнь. Он, конечно, не сказал ничего из этого. Лишь фыркнул, как обычно, и склонив голову в сторону, выдал с лёгкой тенью сарказма: — Я уже начал думать, что ты всех этих людей пригласила исключительно ради того, чтобы по очереди побеседовать с каждым. Ты что, и правда знаешь всех по именам? Она засмеялась, мягко, с лёгким смущением. Склонив голову, чуть придерживая волосы, чтобы ветер не унес локон на лицо, она кивнула. — Знаю, — ответила с улыбкой. — Почти всех. Я специально изучала их, за несколько дней до праздника… у меня были записи, кто чем живёт, кто откуда родом, с кем можно говорить о музыке, с кем — о политике . Знаешь, чтобы не было неловкой тишины. Она повела плечами, как будто извиняясь, и добавила с чуть грустной усмешкой: — Нас обучают этому с детства. Уметь быть любезной, знать каждого, не теряться. Это полезно… но в итоге ты знаешь всех, а близко — никого. Даже прислугу знаешь лучше, чем всех этих гостей. Он смотрел на неё внимательно, но ничего не ответил сразу. Лишь в его взгляде мелькнуло то неуловимое — смесь удивления, уважения… и, может быть, тоски. Она после небольшой паузы, ,снова заговорила и её голос стал мягче, почти шепчущим: — Ты — мой первый настоящий друг. Не считая Айши, конечно. Слова Ынче ударили в грудь, как неожиданно теплая ладонь. Он замер. И сердце его, вечно холодное, дрогнуло в ответ, будто в нём зазвучал отголосок чего-то давно позабытого. Он хотел что-то сказать… но вместо этого отвёл глаза и тихо произнёс, с лёгкой усмешкой: — Тогда будет несправедливо, если друг придёт без подарка. Он протянул ей небольшую коробочку — тёмное дерево, гладкое, словно отполированное ветрами севера. Внутри, на бархатной подложке, покоилось тонкое серебряное ожерелье, в центре которого был заключён кристалл — прозрачный, как утренний иней на стекле, но в глубине его мерцал мягкий голубоватый свет, словно он дышал. — Это не просто камень, — произнёс он негромко, будто опасаясь разрушить тишину между ними. — Один из тех, что рождаются в самых высоких ледяных гротах, туда не ступала ни нога человека, ни след зверя. Его зовут Эль’мириэль — «дремлющая звезда». Он не тает, потому что не принадлежит миру, где пылает солнце. Там, в холоде, он спит веками, пока его кто-то не разбудит… прикосновением или словом. Восьмой помолчал, взгляд его остановился на её лице, а голос стал тише: — Я думал, он слишком мал для подарка. Но потом решил, что если ты сможешь заставить светиться даже рядом с  о мной... значит, я всё-таки правильно выбрал. Она молча смотрела на ожерелье, дыхание сбилось, словно сердце её попыталось вспомнить, как стучать иначе. Свет кристалла в самом деле дрожал, отражаясь в её глазах — будто отзываясь. Ынче прикоснулась к нему с трепетом, как к драгоценной тайне, и в её улыбке было всё: благодарность, нежность и тронутый восторг. — Он чудесен, — прошептала она. — И даже если бы ты принёс мне простую снежинку… я всё равно хранила бы её, пока жива. Молчание, опустившееся между ними, не было тяжёлым или неловким — напротив, оно дышало тем особым покоем, когда слова теряют необходимость. Восьмой смотрел на неё, не отводя взгляда, словно пытался вырезать её образ на внутренней стороне век, врезать в себя этот миг — её улыбку, лёгкий ветер в волосах, свет ожерелья на ш ее руке. Всё казалось слишком хрупким, слишком настоящим, чтобы принадлежать ему, созданному из холода и тишины. Но ничто не длится вечно. Звуки шагов на гравии сада мягко нарушили безмолвие, и вслед за ними послышался вежливый голос: — Простите, что прерываю, миледи. Я обыскал половину замка, прежде чем вас нашёл. Рад, что вы здесь. Это был Ли Докем — тот самый молодой рыцарь, всё ещё с лёгкой улыбкой на лице, несмотря на очевидное чувство, будто он вторгается туда, где не его место. Он склонил голову, удерживая тон вежливым, но взгляд ненароком скользнул по Восьмому, изучая. Ынче чуть дёрнулась, вернувшись к реальности, и, собравшись, сделала шаг вперёд. — Ах… Докем, — проговорила она тепло, но с какой-то поспешной неловкостью. — Позвольте представить… это мой друг. Его зовут… Эриан. На мгновение глаза Восьмого сузились — имя было выдумано, он знал это, но не возразил. Просто молча принял игру, понимая, что у неё есть причины. — Мой поклон, — произнёс он негромко и чуть наклонил голову, повторяя за рыцарем. Голос его был прохладен, но ровен, а взгляд — настороженно вежлив. Докем кивнул в ответ, всё ещё не теряя доброжелательной маски, но Восьмой уловил: то, что было их моментом, безмолвной связью в полутьме сада, внезапно распалось. И в груди его что-то сжалось. Не от ревности — от осознания хрупкости тех секунд, что он успел полюбить когда был с Ынче вдвоем. В лёгком, благоуханном воздухе вечернего сада, где над арками вился виноград, подсвеченный золотом фонарей, повисло едва ощутимое напряжение. Трое — девушка в платье, белом, как лепестки альмарии, юноша с тенью зимы в глазах и рыцарь, столь учтивый, сколь и настороженный — стояли, будто судьба их свела на сцене, вырезанной из мрамора ночи. Ли Докем сдержанно улыбался, но в его взгляде читалась тщательно завуалированная тревога. Этот незнакомец рядом с Ынче — он не был обычным человеком. Слишком прямая осанка, слишком тихий голос с ледяным эхом, слишком неземная, будто древняя, грация. И Докем, уже привыкший к залам при дворе и шепчущим интригам знати, уловил в этом молодом человеке — не опасность, но нечто необъяснимое. Он опустил взгляд, как и полагается рыцарю, и произнёс с учтивостью, в которой сквозила сдержанная ревность: — Простите мою смелость… Но могу ли я украсть у вас её — всего на мгновение? Слова, не предназначенные быть вызовом, вдруг зазвучали остро. Восьмой, стоявший рядом с девушкой, повёл плечами, словно отразил удар. Его лицо оставалось спокойным, но в чёрных, бездонных глазах промелькнула искра — не гнева, нет, — но холода. Он наклонил голову, будто медленно переводил сказанное, и произнёс вкрадчиво, почти лениво: — Украсть… любопытное слово. Странно слышать его от того, кто просит. Она ведь не украшение с шеи или книга с полки. Разве не так? Он говорил спокойно, но каждый звук, будто иней, ложился на кожу. Ынче, стоявшая между ними, почувствовала, как дрожь пробежала по её плечам, и потому поспешила прервать опасную волну. Прежде чем кто-либо успел ответить, в воздухе зазвучали тяжёлые шаги. В арку сада вышел Хонг Джису, в парадной тёмно-синей одежде, с золотой вышивкой на вороте и перчаткой, снятой с одной руки. Его лицо, утомлённое, но внимательное, скользнуло по Восьмому, задержавшись, будто пытаясь прочесть его, как незнакомый герб. — Я искал тебя, Ынче, — тихо сказал он, подойдя ближе. — Мать уже обеспокоена. А ты тут с этими... Он взглянул на Восьмого, взгляд был ровный, но в нём чувствовалось: брат наблюдает, брат запоминает. Всё, как и должно быть в их мире — мире, где даже тени могут предать. — Мы ещё не знакомы, — проговорил Джису, обращаясь прямо. — Должно быть вы... — Эриан, — повторил за Ынче он, мягко, чуть тише, склонив голову в полупоклоне. — Из северных земель, старый друг, — ловко добавила за ним Ынче, нервно улыбнувшись. – Прибыл ненадолго… по семейным делам, и уже скоро уйдет, правда ведь Эриан? Молчание проскользнуло меж ними. Восьмой отвёл взгляд, в груди сжалось — не оттого, что она лгала, нет, — но потому что её ложь была сказана так мягко, с таким доверием, как будто она действительно хотела, чтобы он поскорее ушел, оставив ее с этими подозрительными для него парнями.  Мгновение застыло, как капля дождя на кончике ветки, готовая сорваться. Вечерний сад, утопающий в тенях и запахе росы, стал вдруг тесным, будто стены сошлись слишком близко. Ынче стояла меж трех взглядов, как меж каменными сводами: слева — Докем, сдержанный, но ждущий, взгляд его был прям, словно меч, благородный, честный, но с оттенком надежды, что пронзал её насквозь. Справа — Джису, брат, старший, требовательный, с тем холодным спокойствием, что бывает лишь у тех, кто давно выучил, как защищать честь семьи любой ценой. А прямо перед ней Восьмой – Хранитель зимы, который терпеливо ждал любого ее вердикта. Они все молчали, но в их молчании таилось куда больше слов, чем если бы они заговорили: «Пойдём со мной », «Ты должна. Ты нужна. », «Ты — не просто сестра или девушка — ты наследие». И она, бедная Ынче, с распахнутыми глазами, ловила это напряжение каждым нервом. Хоть никто и не сказал вслух, что хочет увести её прочь, — их взгляды твердили об этом. Хотели увести, не спросив в первую очередь чего же она сама хотела.  А Ынче не хотела ни с кем уйти. Не сейчас, не так. Сердце её сжалось, будто пойманное между пальцами, и волна тревоги подступила к горлу. Она чувствовала, как в ней поднимается протест — тихий, но упрямый, растущий с каждым ударом сердца.  Мгновение стало острым, словно клинок — воздух натянулся, будто готовый разорваться. Восьмой стоял рядом, забытый, словно тень, словно призрак, которого никто не замечал, пока он не шелохнётся. Докем и Джису — оба сосредоточены только на Ынче, словно между ними — предмет спора, не человек. И вот — Джису, не скрывая ни власти, ни порыва, берёт её за руку. Это движение, пусть и родственное, прозвучало, как приказ. И тогда Восьмой, в молчаливом, почти инстинктивном порыве, схватил её за другую — крепко, не враждебно, но с такой решимостью, словно хотел остановить сам ход событий. Ынче замерла, словно между двух берегов — растерянная, не веря, что всё происходит наяву. Докем, нахмурившись, отступил на полшага. А Джису, медленно обернувшись, посмотрел на Восьмого взглядом, в котором было больше недоумения, чем ярости. — Что ты творишь? — спросил он, голосом холодным, как сталь. — Как смеешь прикасаться к незамужней леди без дозволения семьи? — и каждая его интонация дышала традицией, законами, кровью рода. Но в этот момент Восьмой уже не был тем, кем они его считали — незаметным, безмолвным. В нём что-то изменилось. Сквозь кожу проступил иней, будто живая печать древней зимы. Из-под его рукавов вырвался пар, дыхание стало хриплым, будто в груди пробудилось нечто, давно спящее. Он не поднял голоса — но каждый его слог отзывался дрожью в воздухе: — Не смейте говорить о ней, словно она — трофей. Ни ты, ни он не имеете на неё права, если её самого слова не прозвучало. Тишина повисла тяжёлым саваном. Даже ветер, казалось, замер, вслушиваясь. Джису отступил на полшага, поражённый не гневом — но тем, что не мог понять, что стоит перед ним. Докем сжал кулак, но не сделал ни шага. — Вы, господин, похоже, забылись… — голос Джису обострился, словно лезвие ножа, — …или просто перепутали лес с дворцом. Здесь не мох под ногами и не ветви над головой, а дом моей семьи. И вы не имеете ни звания, ни права говорить так со мной. Эти слова, влитые в воздух, ударили не хуже плети. Восьмой не пошевелился, но и не отступил — напротив, от его тела, словно от печи, повеяло холодом. С каждым вдохом из его рта вырывался пар, тонкий, как дыхание зимы. Под его пальцами рука Ынче стала тёплой, живой — словно последний якорь, удерживающий его от обрушения. Ледяные прожилки начали проявляться на его коже, будто трещины в стекле, тонкие, предвестники силы, которую он сдерживал веками. Ветер поднялся сам собой — закружил по саду, вспугнул факелы, и тени на их лицах стали длиннее, зыбче. — Забавно слышать про честь… — голос Восьмого стал низким, почти рычащим, с легким дрожанием воздуха, — …от того, кто дрожит не перед чудовищем, а перед тем, что она тебя не выбрала. Напряжение сгущалось над садом, точно надвигающаяся буря — невидимая, но ощутимая кожей. Летняя ночь, ещё недавно тёплая и умиротворённая, теперь словно сжалась в тишине, как пружина перед выстрелом. Ветер, что прежде ласково трепал ткани и волосы, стал резким, дерганым, как дыхание того, кто на грани. Пламя факелов замигало, пригнулось, будто само чует беду. Ынче чувствовала, как пальцы Восьмого крепко сжали её руку, но не больно — скорее, с отчаянием того, кто боится снова остаться один. А с другой стороны — рука Джису, властная, требовательная, братская, но не менее крепкая. — Хватит, — наконец выдохнула она, голос сорвался, но она тут же взяла себя в руки. — Прошу… перестаньте оба. Ни один из мужчин не отреагировал сразу — и тогда она резко дёрнулась, вырывая обе руки, шагнула в сторону, как бы рассекая этот клубок напряжения. Её глаза блестели — от гнева, страха и… глубокой обиды. Она чувствовала себя вещью, за которую борются, но которую не слышат. Их взгляды пересеклись в ту самую секунду, когда Джису вновь шагнул вперёд, схватив девушку за руку и толкнув к себе — порывисто, с гневом, не слыша слов сестры, не замечая, что именно сейчас, именно здесь, пересекается та тонкая черта, за которой кончается сдержанность. И именно тогда Восьмой потерял её. Словно треснула ледяная оболочка, сковывавшая его изнутри. Ветер внезапно сорвался с места, пронесшись меж деревьев сада, закружив в вихре сухие лепестки и мелкие искры с факелов, едва не погасив их. Воздух вокруг Восьмого стал другим — густым, плотным, холодным до боли в лёгких, как дыхание древней зимы. Его глаза — всегда тёмные, как ночное озеро — вдруг вспыхнули странным, леденящим светом. Не голубым, не белым — но скорее сиянием тех ледяных эльринов, что однажды она увидела в пещере. Светом, в котором было что-то нелюдское, безмерное, вечное. — Не смей… — выдохнул он наконец, и голос его был низким, почти глухим, но в нём отзывался грохот лавины. — Не смей так касаться её.  С каждой секундой, что он молчал, холод становился гуще. Под его ногами трава покрывалась инеем, лёгкий хруст прошёлся по земле, как будто сад сам сжался от испуга. Его дыхание стало видимым — тяжёлые облака пара, вырывающиеся сквозь стиснутые губы. А на пальцах, что сжимались в кулаки, будто проступил рисунок — невидимый ранее, тонкий узор древних печатей, дрожащий от силы, что рвалась наружу. В этот миг даже птицы в кронах шумели. Звуки природы была полной, напряжённой, и словно лёд громко потрескивал под ногами Восьмого. Молодой Господин Хонг, горячий, резкий, почувствовал на мгновение — то ли страх, то ли недопонимание — к тому, кто стоял перед ним не как человек, а как стихия, воплощённая в живом теле. А Ынче… смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Она впервые видела его таким — настоящим, без маски язвительности, без равнодушной тени в глазах. Настоящим и пугающим.  В то самое мгновение, когда сад застыл от напряжения и первый мороз лег тонкой дымкой на траву под ногами Восьмого, где-то в другом крыле усадьбы, в тёплой, наполненной запахом сена и влажной древесины конюшне, разыгрывалась совершенно иная сцена. Хоши, гордо расхаживая вдоль деревянного загончика, осматривал своё отражение в медном ведре с водой, то и дело поворачиваясь то одним боком, то другим, и довольно хмыкал: — Видела бы ты, Айша, как я шёл, — говорил он, вытянув шею и делая вид, будто ступает по королевскому залу. — Прямо как истинный лорд. Даже грива развевалась, как у тех благородных скакунов, что на гербах. И я был черен, как ночь, и величественен, как… как сама тайна. Айша, казалось, вовсе не впечатлилась. Она медленно жевала сено, взглядом провожая его без особого интереса. Но Хоши, не замечая этого равнодушия, продолжал с энтузиазмом: — А как я подкинул копытом тот золотой платок! Видела бы ты лица! Да они думали, что я дух предков или небесный знак! — Он вскинул морду вверх. — Не зря я просил его дать мне лошадиную форму. Надо почаще так выходить. Думаешь, мне идёт? Айша фыркнула, ударив копытом по полу. Было трудно сказать, одобряла ли она или просто хотела, чтобы он замолчал. — Ну-ну, — буркнул Хоши, подмигнув ей. — Держи себя в руках, дорогая, понимаю сложно, но надо. Он с гордостью уселся рядом, укладываясь в сене с царственным видом, когда, словно холодный порыв ветра, по воздуху пробежала дрожь. Его уши дернулись, словно уловили зов иной природы — не звук, а пульс, удар древней магии, что отзывался в его самой сути. Он резко вскинул голову, глаза сузились. В теле прошла тяжёлая дрожь, как отклик на расколотую печать. — Он… теряет контроль, — прохрипел он, и игривость мгновенно исчезла из его голоса. — Проклятье, не сейчас! Айша заржала, тревожно переступая с ноги на ногу. Она чувствовала то же самое — знакомый холод, тот самый, что однажды спас Ынче в лесу… теперь становился чуждым и опасным. Она потянулась вслед за Хоши, но была привязана, и ремень дернул её назад. В глазах у неё вспыхнуло беспокойство — она не могла пойти, но её сердце ясно знало: где-то там была Ынче. — Айша, — быстро бросил Хоши, оборачиваясь. — Оставайся. Я позабочусь о Ынче, не беспокойся. И, развернувшись на копытах, он сорвался в галоп, оставляя за собой тонкую дорожку от копыт — след, едва уловимый, как дыхание Хранителя. Люди, пробегая мимо, не сразу поняли, откуда взялся этот тёмный конь, проносящийся сквозь внутренний двор. Но его не остановить — его сердце гнало вперёд, к саду, к ней, к тому, кто мог превратиться в бурю, если вовремя его не остановить. Внутри стен дворца, где ещё минуту назад весело звенели бокалы и слышалась живая музыка, внезапно словно сквозняк прошёл по залам. Танцующие замирали на мгновение, недоумённо поглядывая друг на друга. Кто-то бросал обеспокоенный взгляд на окна, кто-то — на потолок, словно ища источник внезапного холода, что будто скользил между тел, пробирая до костей. — Что за…? — пробормотал один из стариков, натягивая плащ потуже. — Вы чувствуете? — донёсся женский голос с другого конца зала. — Здесь… стало как то прохладно. Слуги, убирающие пустые кубки, начали перешёптываться. Дамы в тонких нарядах прикрывали плечи накидками, мужчины настораживались, словно унюхали перемену в воздухе, неведомую, но тревожную. Кто-то заметил тонкую изморозь на стекле, хотя окна были закрыты, а за ними вовсе не должно быть холода. Граф Хонг, стоявший с бокалом вина у дальнего камина, медленно повернулся, нахмурившись. Его взор скользнул по толпе, и всё вокруг — свечи, огонь, разговоры — будто отошло на второй план. — Что это за нелепость… — процедил он, но в голосе уже чувствовалось напряжение. Графиня, сидевшая рядом с тёткой герцога Коринского, вдруг резко обернулась, глаза её метались по залу, и сердце сжалось. Она сразу обеспокоилась когда глаза не смогли найти знакомые лица. — Ынче, — почти беззвучно прошептала она. Её взгляд метался среди лиц, платьев, причёсок, юношей… но дочери не было. Ни у танцующих, ни у столов, ни на балконе. — Джису… где она?! — почти вскрикнула она, но его тоже не оказалось рядом. Резкий, свистящий звук разрезал зал — распахнулись массивные двери, ведущие в сад, и внутрь ворвался ураганный порыв ветра, несущий с собой вихрь ледяного снега. Пламя свечей задрожало, многие погасли, и музыка оборвалась, заглохнув под криками. Люди в панике отпрянули: дамы кричали, уцепившись за своих спутников, бокалы падали наземь, разбиваясь, а слуги бросились к занавесям, которые метались как безумные. Крики поднялись, как хор ужаса. — Кара Небесная! — воскликнула дама, схватив сына за руку. — Это кара! Это гнев богов! Мы разозлили небеса!— заорал кто-то у входа. — Уведите детей! Уведите женщин!  Джису и Ли Докем, оказавшиеся ближе всех к Хранителю, прикрыли лица руками из за слишком быстрого ветра. Первый держался за поручень, второй — вонзил меч в пол, напрягая плечи, словно противостоя буре. Но посреди всего этого кошмара одна осталась невозмутима. Перед Восьмым, стоящим в эпицентре ледяной стихии, снег ложился, не тронув ни складки её платья — словно невидимая сила ограждала её от шторма. Он не хотел причинить ей вреда. — Прекрати! — закричала Ынче, голос её тонул в реве ветра, но он услышал. Словно очнувшись от о сна, парень больно держался за голову, чувствуя сильное давление внутри тело, словно что-то вырывалась наружу.    Он упал на колени, спина его была согнута под тяжестью собственных сил, а дыхание вырывалось облаками пара, с каждым разом слабее. Вены на его шее и руках светились голубым, кожа покрылась инеем, а волосы трепались ветром, словно пепел на костре. Его лицо, испещрённое следами усталости и гнева, смотрела на нее, но внутри ещё теплилась искра — пока глаза его не сомкнулись и он, безвольно, упал ей в руки. — Восьмой… — срывающимся голосом прошептала Ынче, прижимая его голову к своему плечу, — всё хорошо, я здесь… Но он не двигался. Только еле уловимое биение сердца говорило, что жизнь ещё держится за его тело. Стражи, обезумевшие, уже были готовы схватить его, и копья блестели в их руках.  — Он мой друг! — закричала Ынче что есть силы стражам, которые приближались, готовые схватить юношу. — Не смейте его трогать! Я приказываю! Но ветер словно поняв ситуацию, стал слишком сильным, что те даже не смогли приблизиться на пару метров. Хранитель словно заботился о Ынче, даже находясь в таком состоянии. И тут, со скрипом и стуком копыт, в зал влетел чёрный жеребец. Его грива развевалась, глаза сверкали золотом, а копыта выбивали искры из каменного пола. Это был Хоши — и как только его увидели, ужас толпы достиг апогея. — У...уберите этого зверя! — прокричал граф Хонг, отшатнувшись, лицо его было бледным, словно мел. — Это… это же он! Говорящий лошадь!— закричал кто-то из слуг. — Убейте его! — еще раз раздался голос графа, сорвавшийся на крик. — Нет! — закричала Ынче, но было уже поздно. Стражи метнулись в атаку — копья, щиты, топоры. Хоши, фыркая, лавировал между ними, сталкивая стражников, опрокидывая столы, вминая стулья в пол. Один из столов загорелся от упавшей свечи, люди бросились назад, в панике сбивая друг друга с ног. Восьмой. Он лежал в её руках, лицо бледное, как снег, что крошился на плечах. Его тело, некогда источавшее силу, теперь было хрупким, будто стекло, покрытое инеем. Его дыхание вырывалось редкими облаками пара, губы посинели, веки дрожали. Она смотря за его состоянием, прижимала его к себе сильнее, не смотря на его холод, словно пыталась согреть самой жизнью.  — Пожалуйста… прекратите…— прошептала она, голосом, полным отчаяния, и на её щеке застыла слеза, словно кристалл. Но стражи вовсе не собирались слушать девушку, ведь Граф следил за ними. Копья, мечи, ругань — всё неслось на лошадь, как на мишень. И в этот миг кто то смог удержать его за поводок, лошадь брыкался, но стражи стопившись держали его все вместе. И кто то из них медленно направился с мечом в руке в сторону Хранителя и в этот момент внутри Хоши что-то щёлкнуло. Он фыркнул, ставая на задние лапы, заставив всех пошатнуться, и его глаза налились светом, камень на шее вспыхнул, будто вспоминая свою истинную форму — и на глазах ужасающей толпы, лошадь изогнулась, окуталась светом, и в следующую секунду в центре зала стояло нечто иное. Громадный зверь с чешуёй, сияющей как лунный лёд. Крылья, расправившиеся с треском, едва не сбили с ног ближайших гостей. Хоши… теперь был похож на лёгкого дракона — стройного, гибкого, искрящегося. — М...Монстр! — закричал кто-то. — Дьявол! Ведьма! Тут Чудовище! — неслись возгласы. — В доме Хонг водятся чудищи! Графиня, увидев это, побледнела до синевы, губы задрожали, и Джису в панике бросился к матери. Одна из стрел, пущенная в панике, пронеслась над головами и вонзилась в хрустальную люстру. Та, с треском сорвавшись, рухнула вниз, разбив пол и распугав гостей. Плач, крики, удары копыт и разрывы материи — всё смешалось в безумную симфонию ужаса. Граф Хонг, лицо которого пылало от гнева, подобно раскаленному железу в кузне, вырвал меч из рук ближайшего стража с яростью, что редко дозволено человеку благородного звания. Его глаза метали молнии, рука сжимала рукоять с такой силой, что суставы побелели, а голос, вознесённый над гомоном зала, пронзил воздух, будто удар боевого рога: — Явись, демон проклятый! Я сам срубаю головы чудовищам! Клянусь кровью рода Хонг — не пощажу! С этими словами он с безрассудной решимостью бросился вперёд, меч звенел, словно звал на бой, а под его шагами разлетались осколки мрамора и остатков пиршества. Но ещё прежде, чем он преодолел полпути к огромному и взвившемуся в небо зверю, раздался отчаянный, надрывный голос: — Отец, молю! Не делайте этого! Голос дочери, полный ужаса и слёз, пронёсся сквозь хаос как колокол на мрачной заре. Она, всё ещё стоя на коленях, прижимала к себе тело Восьмого, чьё дыхание угасало, как последняя искра в остывающем очаге.  И тогда — Хоши зарычал. Не человеческим голосом, а древним, эхом первозданного льда. Его тело взвилось в воздух, и, изогнувшись, он выпустил кольцо холода, что остановило Графа на месте, заставив прикрыться руками от ветра. Один из страж метнул стрелу в воздух — но она с рикошетом ударила в стену, срывая фреску. Хоши, ныне пред очами толпы предстающий не как забавный зверёк, но как древний зверь, вышедший из легенд, взмахнул мощными, как знамёна войны, крыльями. Его тень легла на мраморный пол, как предвестие беды. Словно само небо сошло на землю, с глухим рокотом он опустился рядом, там, где лежал Восьмой — бездыханный, но живой, обмякший в руках Ынче, словно согнутый ледяной стебель. Крылатое существо склонилось к нему с осторожностью, с какой держат дитя, рожденное в грозу. Острыми когтями он подхватил юношу, прижимая к себе его израненное тело, и вновь поднял взгляд — теперь на неё. Девушка стояла в самой сердцевине бедствия — одна, будто свеча в леденящем мраке. Её волосы трепал ветер, подол платья плясал в ритме бури, но она не сдвинулась с места. Её золотые глаза, полные боли, не могли оторваться от Восьмого, а сердце разрывалось между страхом и невозможностью остановить то, что уже было предрешено. Тогда голос Хоши прорезал воздух, словно скрежет кованой двери в заброшенном храме: — Мы уходим. Пауза. — …Прости… за всё это. Его голос был низким, глухим, с хрипотцой, как дыхание ледяного грота, что веками спал под толщей зимы. Не было в нём ни вызова, ни гнева — лишь скорбь и усталость. Глаза Ынче метались — между тёмным, чужим обликом чудовища, в котором она тщетно пыталась разглядеть того смешного мышонка, с которым делила хлеб и утро, и Восьмым, что висел безжизненно в лапах зверя, как падший ангел в когтях судьбы. Слёзы заструились по её щекам, застилая взор и проникая в самую глубь груди, где что-то защемило, будто её собственное сердце вырывали с этим прощанием. — Восьмой…— едва выдохнула она, протянув руку вперёд, проведя рукой по волосом парня. И тут внезапно копьё вонзилось в колонну, стоявшее рядом с Хоши, оставив трещину, а девушку заставив закричать. А в следующую секунду Хоши, расправив крылья, взмыл в воздух, унося своего товарища прочь из этого холодного страха зала. Дракон задержал взгляд на девушке на секунду — и в нём, пылающем алым светом, промелькнула тень сожаления.  Она смотрела им вслед — ввысь, туда, где лепестки, сорванные безжалостным ветром, кружились в истеричном вальсе с тающим снегом, растворяясь в воздухе, как неосуществлённые мечты. Её ладони всё ещё были простёрты вперёд, словно могли удержать уходящее, унять судьбу, замедлить время. Но было уже поздно. Только тихая, беззвучная молитва на её губах, обращённая ко всем светлым силам, к богам, что, быть может, всё ещё взирали с небес, — молитва о том, чтобы с ними всё было хорошо. Где бы ни оказался теперь он… и тот, кто до недавнего часа был просто мышонком. И именно в этот миг — будто само небо решило отвергнуть её прошение — за её спиной раздался яростный выкрик, и холодный звон металла пронзил тишину. Ли Докем, лицо которого всё ещё хранило следы недавнего ужаса, выдернул копьё из стоявшей у стены стойки. Его движения были быстры и отточенны — как у воина, воспитанного в битвах, а не балах. И с силой, породившей едва ли не звуковую волну, он метнул его в спину дракона, уносившего хранителя холода. — Нет! — вскрикнула Ынче. В отчаянном порыве, не думая ни о последствиях, ни о дворянском приличии, она метнулась к нему и с силой схватила его за руку, сбивая точность броска. Копьё, прошипев в воздухе, неслось чуть в сторону — и с глухим звуком вонзилось в каменную арку, надломив её край. Докем, ошеломлённый, уставился на неё с выражением, в котором смешались непонимание и растерянность, — но, встретившись с её глазами, полными паники, ужаса и нескрываемого горя, он выдохнул. Его брови дрогнули, взгляд стал мягче, и он не сказал ни слова. В этот же момент с другого конца зала раздался крик графа Хонга. Он — опозоренный, охваченный яростью и непониманием — пытался вернуть власть над ситуацией, взывал к гостям, пытался остановить тех, кто в панике выбегал прочь из зала, будто из проклятого места. Его голос срывался, гремел, но уже никто не слушал. Даже глашатаи отпрянули. Лорд Меркано, в окружении своих советников, прошёл мимо с тем же выражением, с каким глядят на падшую статую — не из жалости, но с холодным отвращением. Его тяжёлый взгляд был последним гвоздём в гроб торжественного вечера. Он не сказал ни слова — лишь смерил графа взглядом, полным презрения, и покинул дворец. За ним последовали и другие знатные роды — кто в спешке, кто в холодной молчаливой решимости не быть свидетелями дальнейшего. А Ынче… осталась. Одна, посреди разрушенного торжества, стоя на коленях, в небесно-голубом платье, украшенном теперь инеем и пеплом, словно траурной вуалью. Её руки бессильно опустились, глаза застыл в пустоте, а вокруг — лишь разбитые бокалы, погасшие свечи, сорванные драпировки и холод, стелющийся по мрамору. И где-то внутри она уже знала: вечер, начавшийся как празднество, стал границей. Черта была пересечена. И ничто… уже не будет как прежде.