Глава VI: О пути, ведущем не домой

В тот день, когда тело графини вынесли за ворота поместья, впервые за долгие недели небо Эстариона не пылало зноем. Солнце не ослепляло, не плавило воздух золотыми струями. Вместо него над холмами стлались низкие, тяжелые облака, серо-синие, словно пепел костра, что догорел где-то в неведомой дали. Ветер был хрупким, прохладным — почти зимним, несмотря на разгар лета. Он пронёсся по деревьям, прошелестел по пыльным дорогам, пробежался по полотнищам траурных знамен, и даже цветы на венках, казалось, склоняли головки не только от тяжести, но и от холода. Храм у подножия гор стоял в торжественной тишине, окружённый кипарисами и каменными статуями. Его ворота были распахнуты, и мягкий дым ладана, тонкий, белёсый, как утренний туман, поднимался к сводам. Воздух внутри был плотен от запаха горящих трав, старинных тканей и печали, что копилась в стенах веками. Согласно древним обычаям Эстариона, тело графини было завёрнуто в белый саван, расшитый тонкими серебряными нитями, символами мира и воды. Её ладони были сложены на груди, в пальцах — нитка из сушёных лепестков амириэля, цветка, который растёт только в высоких долинах, и символизирует прощание. Людей было немного. Болезнь, унёсшая жизнь графини, породила страх. Многие, кто при жизни преклонялся перед ней, теперь отводили глаза. Остались лишь те, кто знал её не по статусу, а по сердцу. Несколько слуг, две-три дамы из соседних владений, старый учитель музыки, да пара рыцарей, стоящих в углу, словно тени прошедших лет. Граф стоял у изголовья — неподвижный, как мрамор. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни один вздох не прорвался. Казалось, он уже похоронил её — глубже, чем позволяет земля. А чуть поодаль, среди белых фигур, обвитых лентами скорби, стояли Джису и Ынче. Юноша, осунувшийся, с тенью под глазами, не отводил взгляда от алтаря. На его лице было то самое выражение, которое бывает у людей, чья боль уже не нуждается в словах. Он держал себя прямо, но взгляд выдавал усталость, что не лечится сном. Ынче же — в белом, с венком из тонких сухоцветов на волосах — стояла, опустив руки вдоль тела. Она не плакала. Ни звука, ни рыдания. Только дрожь в плечах, только губы, плотно сжатые, и тяжёлое, непроницаемое выражение лица. В её глазах было столько усилия — не разрыдаться, не броситься на саван, не крикнуть в лицо бездушному небу. Когда священник заговорил, голос его был тих, обволакивающий, как дым. Он говорил о пути, о свете, о возвращении в лоно великого круга. О женщине, которая оставила за собой след — не словами, а любовью. Он говорил, но для Ынче это всё было где-то очень далеко. Будто через толщу воды. Будто её душа стояла в стороне, не веря, что всё это — на самом деле. И когда пришёл час последнего прощания, когда белые ленты были сожжены и пепел их рассыпался по каменным ступеням, Джису мягко дотронулся до плеча Ынче. Он не сказал ни слова — просто обнял, прижал её к себе одной рукой, и она, наконец, позволила себе сделать вдох. И всё же не заплакала. Только закрыла глаза — крепко, будто пыталась удержать внутри океан, что рвался наружу. Прошли недели. Мир в поместье словно потускнел — не от пыли и не от времени, а от чего-то куда более глубоко укоренившегося. Отсутствие матери чувствовалось не как пробел, а как зияющая трещина в самом основании дома. Воздух стал глуше, запахи — тусклее. Даже стены, казалось, слышали тишину. Слуги говорили вполголоса, ступали осторожно, словно боялись потревожить призрак ушедшей. Граф Хонг почти не показывался: с тех самых похорон, что прошли по древним канонам Эстариона, он большую часть времени проводил за толстыми дверьми кабинета, не позволяя никому входить. Даже Ынче, хоть и пыталась однажды постучать, услышала в ответ только глухое: — Не сейчас. С тех пор не решалась больше тревожить. Джису тем временем вернулся в город — в свою лечебницу, в свои бесконечные книги, в бесконечный поиск. Он не говорил ни слова, словно его язык он оставил вместе с матерью в храме, у погасших свечей. Когда Ынче приезжала навестить его, он просто кивал, не отрываясь от бумаг, и лишь один раз, когда она тихо положила руку ему на плечо, он выдохнул: — Прости. Мне нужно… вернуться к работе. Слуги шептались: об обветшавших договорах, о забытых обещаниях, о том, что многие влиятельные дома больше не отвечают на письма Хонга. Финансы пошатнулись, и один из давних союзников отказался от совместного проекта. Даже старый герольд не появился на ежегодном сборе земельной знати. Все это тянуло за собой один вывод: влияние графа Хонга ослабло после той страшной катастрофы. Но всё стало по-настоящему ясно лишь тогда, когда слуга принёс в кабинет письмо, запечатанное знаком королевской печати — золотой грифон на лазури. Сам король. Граф разорвал сургуч, глянул на первые строки — и брови его дрогнули. Он вчитался. Медленно. Внимательно. Чтение шло тяжело: слова будто крошились в пыль у него в руках. «…по причине роста напряжения на границе с Корином, мы вынуждены призвать всех способных мужчин, включая врачей и целителей… Ваш сын, Джису Хонг, обученный искусству врачевания, будет служить на южном рубеже…» Граф сжал кулак так, что кольцо врезалось в кожу. Костяшки побелели. — Нет… — выдохнул он, тихо, с горечью. — Я уже достаточно потерял. Не позволю им отнять и сына. Письмо дрожало в его руке. Он знал — сопротивляться призыву было невозможно. Это не просто просьба. Это приказ. Джису — первенец, наследник дома Хонг. Он должен жить, продолжать род, хранить имя. Тогда-то мысль, уже не раз посещавшая его в долгих размышлениях, окончательно обрела форму. — Осталась лишь одна возможность, — сказал он вслух самому себе, медленно поднимаясь. — Одна жертва ради спасения всего. Если Ынче будет выдана за лорда Меркано, наш род упрочит свои позиции. Нас вновь станут уважать. И Джису… Джису не придётся умирать на чужой земле. Он подошёл к окну. Его плечи были напряжены, пальцы сцеплены за спиной, а в глазах отражались не кроны деревьев, а мрачные картины будущего. Рю, седовласый и сутулый от прожитых лет, неподвижно стоял рядом у его кресло. Его осанка был прямым, а глаза осторожной, как у человека, не желающего тревожить чью-то рану. Он тяжело вздохнул, склонив голову, и тихо произнёс: — Милорд… Позвольте слово. — Говори, — не оборачиваясь, буркнул граф. — Простите мою дерзость, но… госпожа графиня… она бы не согласилась. Она не желала бы, чтобы госпожа Ынче стала пешкой в политической игре. Граф обернулся резко, и в его взгляде сверкнул огонь — гнев и усталость. — Графиня… — выдохнул он, будто само имя болело в груди. — Графиня мертва, Рю. Погребена, как велят обычаи. Слезами мертвых ты живых не защитишь. Он подошёл к столу, сжал письмо так, что пергамент затрещал. — Я остался один. Один с двумя детьми, один перед лицом гибели рода. – делая акцент на каждом слове продолжил он, – Король ясно пишет: война неизбежна. Эстарион слаб, Рю. Если мы останемся на этой стороне, Джису придётся надеть доспехи и умереть в грязи. А я… я не перенесу третьи могилы в доме. — Но, милорд… — голос дворецкого дрогнул. — Госпожа Ынче… она же ещё дитя. — Нет! — Граф ударил кулаком по столу, и чернильница дрогнула. — Она — леди Хонг. И она станет леди Меркано, представительницей Корина. Так мы спасём и род, и Джису, и честь, если она ещё осталась в этих стенах. Даже слепцу ясно — Эстарион без этих камней не выстоит. — Но Меркано… — тихо сказал Рю, не смея поднять взгляда. — Ходят слухи… о его нраве… о том, как он обходится с людьми. — Слухи — это лепет тех, кто боится смотреть правде в лицо, — сухо бросил граф. — Я выбрал путь. И не тебе меня в этом укорять, Рю. Молчание повисло в комнате тяжёлым саваном. Потом граф проговорил глухо: — Передай Ынче, что завтра она отправляется в Корин. Пришло время исполнять долг перед домом. Рю поклонился. Его сердце сжалось, как пергамент над пламенем, но он знал — спорить с Графом было бесполезно.  Шаги его звучали слишком громко в гулкой тишине коридора — словно каждое движение отзывалось глухим эхом в самом сердце. Он шёл медленно, с прямой спиной, как и подобает дворецкому дома Хонг, но плечи его были непривычно натянуты, словно под гнётом невидимого груза. В одной руке он сжимал белоснежный платок, давно забытый в кармане камзола, другой — едва заметно дрожал, скрытая под складками тёмной ткани. Дверь в её комнату казалась вдруг непреодолимым порогом. Из-за неё доносился мягкий, ровный шелест страниц — спокойный звук, который он слышал ещё с тех пор, как она была ребёнком, — и этот звук только сильнее сжимал ему горло. Он выпрямился, сделал вдох и, как будто прося прощения у самой судьбы, негромко постучал. — Войдите, — раздался из-за двери голос Ынче — ясный, спокойный, чуть рассеянный, как у того, кто читает в самом солнечном углу комнаты. Он открыл дверь. Свет из окна ложился на её золотистые волосы, тонкой вуалью сияя по плечам. Она сидела за столом, склонившись над книгой, пальцы чуть касались края страницы. Подняв глаза, она встретилась с ним взглядом. Он поклонился низко, чуть медленнее, чем обычно, и долго не выпрямлялся — будто искал слова, которых не существовало в языке, способном передать то, что он принёс. Когда он всё же выпрямился, то не произнёс ни звука. Только смотрел ей в глаза — ей, юной леди, которую он помнил с колыбели, которой приносил чай в бессонные ночи, чьи слёзы утирал в детстве, и смех которой был для него самой чистой музыкой. Она поняла всё без слов. Книга в её руках чуть дрогнула, но не упала. Лицо её осталось неподвижным, лишь в глазах вспыхнуло что-то, что обожгло — и его тоже. Она кивнула. Едва заметно, но достаточно. Как будто это движение стоило ей больше, чем любой плач. — Я… — начал он, но осёкся, потому что голос предал его. Ынче опустила взгляд, сглотнула, словно глоток был горьким и вязким, и снова подняла на него глаза — крепкие, зрелые, полные безмолвного согласия со всем тем, что она никогда не выбирала. И тогда он снова поклонился — глубже, чем прежде. С той почтительностью, что бывает не к знатности, а к боли. *** Солнце стояло в зените, заливая лес мягким, почти медовым светом, — день выдался на удивление ясным. Воздух был сух, но прохладен, и листья шелестели над головами лёгкими волнами, словно шептали что-то друг другу. Впервые за долгое время не было ни духоты, ни палящего жара, только светлая, прозрачная прохлада, в которой дышалось легко. — Айша, смотри! — вдруг вскрикнула Ынче, и голос её задрожал от волнения. Меж двух деревьев, где тень от ветвей падала причудливым узором, на мшистом камне сидел Он — Восьмой. Тот самый, чьё имя она так и не узнала, но чьё присутствие стало ей дороже любого. Он сидел, чуть наклонившись вперёд, с лёгкой улыбкой, глядя прямо на неё, будто ждал. Ынче не верила своим глазам. Сердце сжалось, и в следующий миг она бросилась вперёд, словно всё остальное исчезло. Шаги глухо отдавались в тишине, и, подбежав, она обняла его, вцепившись руками в тёплый, грубый материал его плаща, как в якорь. — Ты… ты очнулся! Ты правда… очнулся, — шептала она сквозь слёзы, смеясь и всматриваясь в его черты. — Я… я боялась, что ты… О, небеса, это же чудо. Настоящее чудо. Он молча обнял её в ответ. Крепко, почти болезненно. Его дыхание касалось её макушки, а пальцы дрожали на её спине. Но вдруг, будто лёгкий мороз пробежал по воздуху — его объятия стали странно неподвижными, и улыбка исчезла с его лица. Ынче отстранилась и посмотрела на него. — Что случилось? — прошептала она, чувствуя, как внутри зарождается тревога. — Ты… ты не рад? Что-то не так? Он не ответил. Взгляд его был устремлён за её плечо, куда-то вглубь леса. Ынче обернулась. Там, среди деревьев, будто вырастая из самого тумана, стояла фигура. Высокая, тонкая… знакомая. Очертания были расплывчаты, но до ужаса родные. Волосы собраны в привычный узел, платье — старинное, с вышивкой на подоле. Руки сложены перед собой, и взгляд — прямой, глубокий. — Ма… мама? — голос Ынче затрепетал. — Мама… что ты… как ты здесь оказалась?  Она шагнула вперёд, но пальцы Восьмого стиснули её руку. — Что такое, Восьмой? — мягко, но с нарастающим волнением спросила она. — Это же моя мама… я должна… я… Он не отвечал, только крепче держал её. Его глаза были полны мольбы и тревоги. — Восьмой… пусти меня, ты пугаешь меня… — дрожащим голосом проговорила Ынче, оглядываясь между ним и таинственной тенью. Тень её матери вдруг сделала шаг. Но с каждым её движением лицо менялось — искажалось. Платье чернело, волосы опускались, как водоросли в стоячей воде, а глаза — пустые, без света. Лицо исказилось в беззвучном крике, искажённом болью и злобой. В следующее мгновение фигура исказилась, вытянулась, словно изнутри её раздирала чуждая ей сила, и на месте женщины возникло нечто… неестественное. Руки стали когтями, рот — зияющим провалом. — Нет… нет… мама… — выдохнула Ынче, сжавшись в страхе. — Этого не может быть… ты… ты не она! Слёзы вырывались сами по себе, а сердце билось так, будто сейчас вырвется из груди. Её собственный крик прозвучал пронзительно, и в тот же миг — всё исчезло. Ынче резко распахнула глаза. Комната была окутана серым полумраком. Пот стекал по вискам, волосы прилипли к лицу, дыхание рвалось с хрипом. Она вскинулась — тело дрожало, как после лихорадки. — Ч-что… — выдохнула она, и только теперь поняла, где находится. Старый заброшенный дом… Его запах — сырости, мха, старых досок. Её ладонь всё ещё покоилась на краю кровати, где на простынях неподвижно лежал Восьмой — настоящий, спящий, бледный, но живой. Его грудь чуть поднималась в такт дыханию. Хоши, все еще в обличии кота, свернувшись клубком у её ног, лениво приоткрыл глаза, зевнул и промурчал: — Ынче?.. Всё хорошо? Она долго не могла ответить. Её губы дрожали, и только через мгновение она наклонилась и крепко прижалась лбом к краю кровати, сжимая пальцами покрывало. — Это… это был всего лишь сон… Просто… сон. Но дрожь в теле не проходила, а сердце всё ещё било тревогу, будто тень из сна осталась где-то рядом. Или же — уже внутри неё. В заброшенном доме, где пыль лежала слоем на каждом камне, а окна затянуло паутиной времени, царила глухая тишина, нарушаемая лишь робким потрескиванием догорающего угля в очаге. Воздух был неподвижен, прохладен, напитан смутной сыростью и тенью горных ветров, как будто сама зима поселилась здесь — неслышно, незримо, но неотвратимо. Ынче сидела рядом с широкой кроватью, которую когда-то наскоро расстелили в этом углу под тяжёлым, скрипучим балдахином. Она сидела неподвижно, как страж у покоя короля, склонясь к спящему, чей сон затянулся на долгие месяцы. Лицо юноши было мертвенно-бледным, словно вырезанным из мрамора, с резкими, строгими чертами, словно всё человеческое из него ушло, оставив лишь оболочку. Его тёмные волосы за это время успели отрастить мягкие волны и теперь спадали до плеч, небрежно рассыпаясь по подушке. Ынче долго смотрела на него. Слишком долго, чтобы не начать дрожать внутри. Она медленно, почти с опаской, дотянулась до его руки. Пальцы юноши, чуть разжатые, казались вовсе не живыми. Едва её кожа коснулась его мизинца, по руке пронёсся холод — не просто прохлада, а жгучий, леденящий холод, от которого щемило в груди. Она не отдёрнула ладонь. Напротив — медленно, с трепетом, сжала его пальцы, заключив их в своей руке. — …хотя бы в кошмаре… — прошептала она, едва слышно, глядя в его лицо, словно желая выгравировать каждый изгиб, каждый теневой перелив. — Хоть во сне… мы встретились вновь. Я так рада. Слова выходили с трудом, словно прорезаясь сквозь затянутую болью грудь. Она чуть склонилась вперёд, прижимая его ледяную руку крепче к себе. — …и голос твой… я почти забыла, как он звучит. — Её голос задрожал. — Как ветер севера, как звёзды, падающие в тишине… а теперь всё, что осталось — тишина. Внизу, у её ног, мягко ступая по камням, подошёл Хоши в своём зверином облике. Его кошачье тело было пушистым, а движения плавными. Он прижал уши, и лёгким толчком прижался к ноге Ынче, будто пытаясь согреть или утешить. — Хоши, — шепнула она, не оборачиваясь, — скажи… если он спит… слышит ли он мои слова? Кот слегка качнул головой и сел у ее ног, глядя на неё чуть прищуренными глазами. — Хранитель слышит всё, — отозвался он низким, шелестящим голосом, — но слушает лишь то, что хочет услышать. Сейчас его сознание, как птица… в ловушке между мирами. Он не здесь, но и не там. Она молчала — несколько мгновений, вечность, — а затем заговорила, и голос её был тихим, дрожащим, но не ломким: — Мне жаль… что всё обернулось так, – намекая на тот проклятый день когда она пригласила их в дворец, непроизвольно хмурилась она, – Жаль, что я не могу остаться рядом, даже если сильно хочу. Что ты так и не узнаешь всего, что я хотела сказать… и что теперь уже не скажу. Пальцы её легли поверх его холодной руки, и она едва ощутимо сжала её, будто стремясь вложить туда тепло прощания. — Ты стал для меня… больше, чем просто друг, — прошептала она, и губы её дрогнули, не сводя глаза с его бледного лица, — За это короткое время… ты стал сердцем, что билось рядом с моим. Я буду скучать по твоим молчаливым взглядам, по твоим колким словам, по тем минутам, когда ты — не осознавая — умел быть самым живым из всех, кого я знала. Она улыбнулась — не горько, но словно с затаённой печалью — и посмотрела на него, лежащего так, будто спал, только слишком… неподвижно. — Жаль, что нам приходится прощаться вот так. Хоши вскочил на кровать и мягко устроился на покрывале, чуть не задевая Хранителя, его глаза беспокойно следили за ней, уши вздрагивали. Она провела рукой по его спине, и он замурлыкал, едва слышно.Одна ладонь продолжала держать ледяную руку Хранителя, другая скользила по меху Хоши. — Хоши, я доверяю тебе… Восьмого. — Голос её дрожал, но она не позволила слезам выйти наружу. — Будь рядом с ним, когда он… проснётся.. или если… проснётся. Напомни ему, что он не один, что я его не бросала, что был любим. И не дай ему забыть… даже если он захочет. Хоши прижался ближе, его усы дрогнули, глаза расширились. — Ынче, — тихо спросил он, — почему ты говоришь… как будто прощаешься? Девушка застыла, будто её дыхание на миг остановилось. Затем посмотрела на него — взгляд её был полон света и мрака одновременно. — Потому что… так и есть. И всё в этой комнате — и лунный свет, и шелест листьев за окнами, и пламя в лампе — будто замерло вместе с её словами. — Сегодня… — голос Ынче прозвучал тихо, почти неуловимо в покоящейся тишине, — …сегодня, как только часы пробьют полночь, я уйду. Она не обернулась. Сидела так же, склонившись над недвижимым телом Хранителя, с ладонью, сжимающей его бледную руку, и другой — поглаживающей спину мягкого зверя, свернувшегося у кровати. Шепот её был ясен, несмотря на хрупкость звучания — потому что слова исходили не из уст, а прямо из сердца, тяжелого, как свинец. — Я отправлюсь в Корин. И… выйду замуж за лорда Меркано. Хоши, доселе тихий и согревающий, будто почувствовал трещину в воздухе. Он вздрогнул, словно пронзённый ударом грома, и выпрямился, уставившись на неё расширенными глазами. Хвост метнулся в сторону. Из его горла вырвался низкий, сердитый звук — ни то ворчание, ни то болезненное мяуканье. — Что ты… что ты несёшь, Ынче?! — выдохнул он, уже человеческим голосом, из которого исчезло мурлыкающее спокойствие. — Ты не можешь… ты не смеешь… Хранитель этого не позволит! Он забегал по кровати, неуклюже и судорожно, как будто его пушистое тело стало слишком тесным для переполняющих чувств. — Это безумие! Ты... ты же не вещь! Нельзя так поступать с человеком! Хранитель!.. Он!.. — Это не имеет значения, — сказала она чуть твёрже, медленно поворачивая голову. Её взгляд был печален, но без слёз. — Мы живём не в сказке, Хоши. К сожалению. Отец заключил союз с домом Меркано. Мир в обмен на мою руку. Даже если и начнется война, Корин не станет трогать наши земли. Это уже решено. — Но он же мерзавец! Ты ведь знаешь это! — возмущённо взвизгнул Хоши, подпрыгнув и соскочив с места. — Он… он подлый и алчен! Хранитель… если бы он мог — он бы всё разрушил! Он бы не дал!… — Но он не может, — произнесла она горько, опуская глаза. — Он... спит. А отец… Я не смею пойти против отца, даже если я не согласна с его решением. Для него я — лишь звено в цепи долга. Женщина, что должна исполнить своё назначение. Она тихо улыбнулась. Без света. Без облегчения. Так улыбаются перед расставанием — чтобы не пугать тех, кто остаётся. Хоши подошёл ближе и осторожно ткнулся лбом в её руку. И Ынче, не отнимая ладони от Хранителя, другой рукой вновь коснулась его головы, гладя между ушами. Мягкое тепло шерсти чуть дрожало под её пальцами — будто и кот сдерживал слёзы. — Послушай, — сказала она, склоняясь ближе, шёпотом, словно раскрывая тайну. — Я не знаю, слышит ли он меня, поэтому, прошу тебя, останься с ним. Не покидай его, не дай ему вновь остаться одному. Он… он стал для меня больше, чем просто спаситель. Больше, чем друг. Не знаю, как… не знаю, когда. Но моё сердце… оно будет звать его, даже там, в далёких стенах Корина. Хоши смотрел на неё, не моргая. И когда она, тихо вздохнув, выпрямилась, он остался сидеть у кровати, припав ушами и печально мурлыча. А она — осторожно, почти боясь спугнуть мгновение — медленно наклонилась к Хранителю. Лёгкий, едва ощутимый поцелуй коснулся его холодного лба. Это было не прощание, нет. Это было… обещание, запечатлённое прикосновением, которым прощаются с теми, кого носят в душе всю жизнь. Но перед тем как шагнуть прочь, она оставила нечто малое — платок, сложенный и аккуратно положенный на край подушки. Его ткань хранила тепло её рук, запах трав и домашнего мыла, которым она пользовалась с детства. А в углу — вышитое имя: Хонг Ынче. А рядом — герб дома Хонга: солнце, пробивающееся сквозь золотые колосья. Маленький знак. Метка, которую оставляют те, кто не надеется быть узнанным снова… но всё равно хочет, чтобы их помнили. Она смотрела на него, будто стараясь запомнить черты, запечатлеть в сердце. Потом с трудом поднялась, словно каждая часть её тела цеплялась за постель. Капюшон лёг на голову, тень упала на лицо. Пальцы всё ещё дрожали. Но шаг уже был твёрдым. — Я тебя не отпущу! — внезапно взвизгнул Хоши. Он метнулся к ней, и, прежде чем она успела отступить, вцепился в край её платья зубами. Мягкие когти упёрлись в пол. Он тянул её назад, рыча, будто был не котом, а стражем из древних сказаний. — Пусти, Хоши… — Ынче замерла в изумлении, оборачиваясь через плечо. — Мне правда пора. Пожалуйста. Он не слушал. Его глаза блестели от отчаяния, хвост судорожно дёргался. — Нет… нет… ты не понимаешь… если он проснётся и узнает, что я тебя отпустил… он мне голову оторвёт! — голос Хоши срывался. — Он же… он же… — Он поймет, — сказала она. — А если нет… скажи ему, что я ушла с его именем на губах. Медленно — будто освобождая платье из когтей судьбы — она наклонилась и осторожно провела пальцами по пушистой голове Хоши. Кот зарычал тише, понуро опустив уши. Несколько секунд он просто стоял, прижавшись к ней, а потом резко напрягся — его уши, как острые пики, взметнулись вверх, зрачки сузились, а хвост, свернувшийся у лап, расправился, распушившись, будто он ощутил присутствие чего-то, что не должно было быть здесь. — Ынче, — голос его стал тоньше, тревожней, и в нём не осталось ни кошачьей ленивости, ни мягкой задумчивости, — стой. Что-то… что-то не так. Он не отпускал подола её платья, крепко вцепившись в ткань когтями, его шерсть стояла дыбом, как у зверя, чьё чутьё чувствует незримую угрозу. Он всматривался в тень, что колыхалась под аркой полуразрушенного проёма, в мраморную тьму коридора, в искривлённые ветви за окном, которые вдруг, будто по команде, замерли. — Я… не понимаю… — прошептала Ынче, обернувшись к нему, и в голосе её уже дрожала та нотка, которую не смог бы утаить даже самый сильный: нотка страха перед неизвестным. Хоши прижался ближе к её ноге, зарычав глухо, почти зверино, непривычно для него — как если бы внутри него вдруг проснулся не домовой кот, не насмешливый друг, а древний, первородный дух зверя. — Что-то...— выдохнул он почти неслышно. — Их несколько... Ынче, невольно затаив дыхание, взглянула на лежащего Хранителя. Его лицо оставалось таким же спокойным, как и прежде, словно изваяние, вырезанное из лунного камня. Ни малейшего движения. Ни одного вздоха. Но воздух вдруг стал холоднее, тени в углах — гуще, и сердце её, до того глухо сжавшееся от горечи прощания, внезапно сжалось уже от иного — предчувствия беды. — Мы должны быть начеку, — произнесла она вслух, голос её дрогнул, но не сломался. — Кто бы это ни был… я не позволю ему забрать его. Тишина длившийся словно вечность, и сердцебиение который стучал со скоростью света и… …грохот. Сильный, громкий, раздавшийся снизу, сотряснул тишину заброшенного замка, словно сама земля содрогнулась от чьей-то поступи. Он ворвался в залу, будто раскат грома, и на одно, затаившееся мгновение всё замерло — даже огоньки в пыли, блуждающие в свете луны, будто остановились в полёте. Хоши вздрогнул, его уши резко дёрнулись в разные стороны, шерсть на загривке встала дыбом. Он рычал, низко, предостерегающе, словно в каждом его звуке была древняя тоска лесов и звериная ярость, зреющая в недрах. — Они… — прохрипел он, сжав зубы, — мургхары. — Что?.. — Ынче чуть не оступилась, сердце заколотилось так, будто вот-вот выпрыгнет из груди. — Но ведь Хранитель… он же убил их в тот раз… Разве… разве они не исчезли? – Это не те.. которых он убил. Другие. Они почувствовали магию исходящего из Хранителя, его легко перепутать с магической силой эльринов. – смотря по сторонам, взглядом хищника ответил он.   – Эльринов? – тихо прошептала она, все больше сжавшись в стену, словно пытаясь слиться с ним в одно.  Из первого этажа доносились глухие, тяжёлые звуки — будто кто-то или что-то громадное, неуклюжее, с неестественной тяжестью ступало по прогнившим половицам, заставляя деревянный пол глухо стонать под его весом. Скрежет, будто когтей, по камню. Шорох дыхания. Царапанье. Пауза. Шаг. Тишина — и снова шаг. Ынче задрожала так сильно, что зубы начали непроизвольно стучать, но она стиснула губы, прикусила их до крови — она не имела права бояться. Не теперь. Не когда он был без сознания, уязвимый, почти хрупкий в этой бесконечной ледяной тишине. Хоши застыл. Он смотрел в темноту, вниз — туда, где под распахнутыми арками лестницы уже слышалось движение. Шорохи, цепкий хруст когтей по древнему камню, хриплый выдох твари, у которой нет ни разума, ни жалости. И тогда он увидел — из теней на ступенях вынырнул первый. Огромный, с кожей цвета сгнившего дерева, волкоподобный, но искажённый, как в кошмаре. Его спина была покрыта костяными наростами, из пасти капала чёрная, вязкая слюна, а глаза… глаза полыхали мутным пламенем, неотмоленной злобой, звериной жаждой уничтожения. Хоши не дал ему войти. Он рванулся с места как стрела, взревев так, что воздух задрожал, и на лету начал меняться. Его тело выгнулось, вытянулось, лапы расширились, когти удлинились, а шерсть потемнела, став густой, как ночь. Он обратился — в громадного чёрного медведя, зверя с силой холмов, с древним, почти божественным гневом в движениях. — Хоши! — закричала Ынче, отступая и хватаясь за край балюстрады, а затем рухнув на колени, когда взрыв силы швырнул воздух вверх. Грохот удара был оглушительным. Медведь и мургхар, сцепившись, рухнули вниз с лестницы, сбивая камень, круша перила, поднимая тучу пыли и обломков. Они перекатились по полу, как две скалы, сшибаясь телами. Один — из тьмы, другой — от природы, что встала на защиту. Снизу донеслись рычание, визг, хруст ломающихся костей и ударов. Хоши, зарычав, вцепился в морду твари, откинул её к колонне, но из-под ступеней уже вылезали другие — тени, уродливые и злобные, рыская, скаля пасти. Их было не меньше трёх. Один прыгнул на спину Хоши, другой вцепился в бок, третий, сверкая когтями, метнулся сбоку. — Их слишком много… — прошептала Ынче, вставая, — Хоши не справится… Она посмотрела в сторону Восьмого. Он был всё ещё без сознания, недвижим, как тень на холодном мраморе. Лишь лёгкое колебание груди напоминало, что он жив. — Если они доберутся до него… — прошептала она сама себе. Губы задрожали. Снизу послышался рев Хоши, такой, будто древний зверь взывал к самой ночи. Он отбросил одного из мургхаров, подняв его на лапах, и швырнул в колонну с такой силой, что камень треснул. Второй вцепился в его лапу, но Хоши извернулся, прижал его к полу и вгрызся в шею, пока чёрная кровь не брызнула на плитку. Но третий был уже рядом. — Мне нужно что-то… нужно его спасти… — Ынче судорожно озиралась, дыхание сбилось.  И тут — среди шума битвы, глухого рычания, скрежета когтей по камню и оглушительного топота звериных лап — её пальцы, словно сами собой, сомкнулись на тонкой цепочке у шеи. Металл был холоден, даже сквозь жар дрожащего тела, и в голове, как вспышка, воскресли его слова — тихие, сказанные тогда, в сумерках, между снежной тишиной и биением их сердец. — Это не просто камень, — его голос был низким, будто бы боялся разрушить то хрупкое, что возникло между ними. — Один из тех, что рождаются в самых высоких ледяных гротах. Туда не ступала ни нога человека, ни след зверя. Его зовут Эль’мириэль — «дремлющая звезда». Он не тает, потому что не принадлежит миру, где пылает солнце. Там, в холоде, он спит веками… до тех пор, пока его кто-то не пробудит — прикосновением или словом. Она зажала кулон в ладони, чувствуя, как в глубине, под прозрачной гладью, будто бы шевельнулся слабый свет — сине-белый, дремлющий, как дыхание чего-то древнего и по-настоящему живого. Мургхары… они чувствуют магию. Они гонятся за эльринами, за всем, что хранит в себе их след. А значит… — Если они чувствует эльринов то это их отвлечёт, — прошептала она самой себе, едва дыша, и в последний раз посмотрела на Восьмого — лежащего неподвижно, как будто мраморная статуя, оплетённая тенями. — Я должна попытаться... Рывком она сорвала ожерелье, цепочка защёлкнулась на пальцах, словно куснув. И не раздумывая больше ни мгновения, стиснув камень в руке, бросилась вниз по лестнице — мимо выбитых ступеней, мимо осыпавшихся кусков мрамора и стершихся гобеленов, что когда-то скрывали стены великого дворца. На нижнем пролёте Хоши уже валялся на боку, опрокинутый, поверженный тяжестью трёх мургхаров, оседлавших его с хриплым воем. Один зверь впился клыками в шею медведя, и тот издал мучительный, низкий рев, полный боли и гнева. Лапы Хоши ещё шевелились, когти пытались отбиться, но силы таяли с каждым рывком, с каждой каплей крови, что стекала на запылённые каменные плиты. Ынче замерла — на миг, на короткий миг — сердце её сжалось, как кулак, глаза заслезились от ужаса, но затем она шагнула вперёд, распрямившись. Камень в её руке загорелся. — Эй!— её голос взрезал воздух, хрупкий и отчаянный, как стрела. Мургхары замерли. Их головы с рывком повернулись к ней, глаза — мутные, красно-черные, словно затянутые пеленой — уставились на неё. Точнее, на то, что она держала. Эль’мириэль горел — ровно, холодно, как осколок ночного неба, и в этом свете было что-то настолько древнее и пугающее, что даже звери, ведомые яростью и кровью, остановились. На короткий миг воцарилась тишина — если не считать глухого, прерывистого дыхания медведя и слабого поскрипывания камня в руке Ынче. Они не бросились на неё сразу. Они будто… прислушивались. И в этом была угроза страшнее рычания — будто бы кто-то в них боролся с первобытным страхом, узнавая магию, сильнее их инстинктов. Свет Эль’мириэля пульсировал, бросая блики на стены, и это было как зов, как искушение — как запах крови для хищника. Они двинулись — медленно, почти неотвратимо, один за другим, тенью выскальзывая с тела Хоши, оставляя его лежать неподвижным. — Ну же… — прошептала Ынче, пятясь к выходу, чувствуя, как напряжены до боли мышцы ног. — Идите за мной… И она побежала — прочь из дворца, с камнем в руке, словно факелом. За спиной вновь послышался топот — тяжёлый, низкий, звериный. Мургхары бросились следом. – Ын...че! – раздался звериный голос Хоши, который остался на месте, не в силах даже встать. Но уже было поздно, за Ынче началось охота. Она бежала. Бежала так, словно за ней гналась сама смерть — и, быть может, так оно и было. В груди яростно гремело сердце, отдаваясь в висках гулким набатом, заглушая всё, кроме хриплого дыхания и тяжелого, ломающего землю топота позади. Ветер бил в лицо, рвал слёзы из глаз. Юбки мешались под ногами, цеплялись за колючие кусты, и она с резким всхлипом подхватывала подол, прижимала к бедру, чтобы освободить шаг, чтобы хоть на мгновение ускориться, вырваться, ускользнуть. Ветки хлестали по коже, оставляя царапины — тонкие, едва чувствуемые сквозь жар страха, но кровавые. Лес стонал, качался, вздыхал, словно сам сочувствовал её бегству. Она свернула с тропы намеренно — туда, где деревья росли гуще, где между стволами было труднее пробраться, где корни вспучивались из земли, как ловушки. Может, мургхары — эти чудовищные, безумные создания, полные голода и тьмы — задержатся. Может, хоть на миг замедлятся. Хоть на миг. Хоть на миг… Но топот за спиной не слабел. Они шли по её следу — чётко, яростно, с маниакальной точностью, не позволяя ей даже подумать о спасении. Ынче чувствовала, как её тело не справляется. Лёгкие пылали, нога дрожала, и ужас — тягучий, липкий — будто врос в кости.  Проклятие… Как же глупо! Почему она не взяла Айшу? Почему оставила свою верную лошадь? Айша бы унесла её отсюда за считанные минуты. Айша бы не подвела. А теперь… “Я умру сегодня,” — с этой мыслью внутри всё сжалось, и в этот момент она споткнулась. Словно сама земля решилась добить её. Нога соскользнула по скользкому корню, и тело рухнуло вперёд. Она с силой ударилась об землю, грязь хлестнула в лицо, колено вспыхнуло острой болью. Что-то хрустнуло в лодыжке — резкий, сухой звук, будто треснула ветка. Ынче закричала. Отчаянно. Дико. И тут же схватилась за ногу, пытаясь подняться, но не смогла. Нога отказалась слушаться. Их дыхание было уже рядом. Рычащее, затхлое, наполненное первобытной яростью. Она знала этот звук. Узнала бы его среди тысячи. Те самые звери. Мургхары. Они медлили всего на миг, почуяв её рану, её страх, её магию. Их глаза — ярко-красные, как жар углей — вспыхнули в темноте, и один из них бросился вперёд, разрывая воздух. Ынче закрыла глаза. Как тогда. Как в тот день, когда она тоже упала. Когда точно так же сломала дыхание, утонула в страхе, и не успела закричать — потому что тогда появился он. Но сейчас… сейчас никто не придёт. Восьмого здесь нет, он не услышит, не спасёт. Она всхлипнула и в последний раз вдохнула воздух, как прощание с жизнью. Внезапно воздух перед ней взорвался. Глухой, звонкий удар — и рычание перешло в вой. Тело мургхара взлетело в сторону, как тряпичная кукла, отброшенное неведомой силой. Ынче вздрогнула, широко распахнула глаза, сердце на мгновение замерло. Перед ней, осенённый светом луны, стоял рыцарь. Его доспехи были потускневшие, будто покрытые пылью времени, но меч в руке сверкал как молния. Лицо скрывала тень, но она узнала его мгновенно — по силуэту, по стойке, по дыханию. — Докем… — выдохнула она. Он даже не обернулся. Сделал шаг вперёд, встал между ней и чудовищами, поднимая меч выше. За его спиной вдруг загремело — земля задрожала под ногами, и один за другим из леса выбежали ещё люди. Вооружённые. С собранными лицами. Их было около десятка. И они бросились в бой. Звери взревели. Началась яростная схватка, в которой ярость мургхаров встретилась с закалённой отвагой рыцарей. Мечи со свистом рассекали воздух, скрещиваясь с когтями мургхаров, и земля дрожала от натиска. Кровь пропитывала листву, стальные лезвия мелькали в темноте, отблескивая багровым в пламени факелов. Кто-то из рыцарей, с трудом отразив удар, вскрикнул: — Чёрт, да они и вправду мургхары! Настоящие, как в легендах! Существа рвали когтями броню, но королевские клинки, острые, как обещания перед казнью, прорезали плоть монстров, оставляя тьму умирать в агонии. Воздух был наполнен хрипами умирающих зверей, лязгом металла, и горячим дыханием на грани гибели. Ынче сидела в траве, едва дыша, сердце колотилось как пойманная птица. Дыхание рвалось из груди, нога горела тупой, ломающей болью. Если бы не боль, она бы и не заметила, как села прямо в гущу битвы. Тело не слушалось, в голове стучала одна мысль: “Он не придёт. Он не успеет. В этот раз — конец.” — Ты в порядке? — раздался рядом голос, дрожащий, но всё ещё живой. Над ней склонился молодой рыцарь — Ким Мингю. Его глаза были расширены, губы пересохли, щёки испачканы сажей и землёй. Он не сражался, нет — он стоял в оцепенении, едва не дрожа, но, заметив Ынче, бросился к ней. — Нога… — выдохнула она сквозь боль, — …кажется сломала. Он кивнул и, поколебавшись, осторожно подхватил её за талию, явно испытывая неловкость от прикосновения к незамужней леди. Но выбора не было. Ынче отвернулась, прикусив губу, но позволила себе опереться на него — впервые нарушив неписаные правила благородного приличия. И в этот момент сквозь поле битвы, ещё дышащее смертью, прошёл он. Ли Докем. Последний мургхар хрипел у его ног, поверженный одним точным, мощным ударом меча, что вонзился глубоко, словно клятва, сказанная в последний раз. Лицо его было в крови — не только чужой, но, возможно, и собственной, не разобрать под тенью шлема. В глазах же полыхал огонь, сдержанный, но яростный. Он шагал медленно, размеренно, как хищник, и взгляд его не отпускал фигуру Ынче — и руку Мингю, всё ещё поддерживающую её. Парень просто подошёл. Рядом, за спиной, последний мургхар издал сдавленный, предсмертный рёв и рухнул, проткнутый сразу двумя мечами других рыцарей. Бой закончился. Повсюду — лишь обугленные тела тварей, изломанные, дымящиеся. Ынче подняла взгляд на Докема, который поняв что бой закончен снял свой шлем, отдышавшись. Он остановился рядом с ней и Мингю машинально отпустив девушку отступил на шаг, будто почувствовал жар, который не имел отношения к кострам. Ревность была не словом — она была безмолвным напряжением, густым, как кровь на лезвии. Докем склонился рядом, опершись на одно колено, внимательно вглядываясь в её лицо, и, хоть пальцы его почти касались края её туники, он не позволил себе дотронуться до кожи. — Где болит? — голос его прозвучал хрипло, почти срываясь на гортанный рык. Ынче мотнула головой в сторону ноги, и он, прищурившись, скользнул взглядом вниз. Щиколотка её наливалась ярко-алым, словно кто-то под кожу влил пламя. Отёк поднимался вверх, боль была почти нечеловеческой, и она еле сдерживала стон. — Это перелом, — глухо сказал он. — Тебя нужно немедленно отвезти домой. Он выпрямился, смерив Мингю острым, ледяным взглядом. Тот всё ещё стоял рядом, будто вкопанный, бледный, сжатый, виновато потупив глаза, словно его застали за чем-то постыдным. На щеке у него проступила тонкая царапина, кровь сбежала по шее, но он её не замечал. Докем не отводил глаз. В них плескалась ревность, глухая, необузданная, как тлеющий вулкан, что вот-вот разразится. Он не сказал ни слова — только обнял Ынче за плечи, легко и точно, как будто она была хрупкой фарфоровой чашей, и посадил перед собой в седло. Та, не в силах ступить на повреждённую ногу, только крепче вжалась в его грудь, подавляя дрожь и странное чувство защищённости, которое ей не стоило сейчас испытывать. — Убрать всё это. Ни один житель города не должен видеть этих монстров, — бросил Докем, не оборачиваясь. Голос был твёрдым, словно выкованным из стали. — Так точно! — раздалось сразу с нескольких сторон. Рыцари, залитые кровью, с мечами в руках, начали действовать. Но в этот миг один из мургхаров — тот, что лежал ближе к фонтану, — вдруг захрипел, захлёбываясь собственной кровью, его тело вздрогнуло, как будто душа отчаянно отказывалась уходить. По площади прокатился зловещий звук, будто предсмертный рык древнего зверя. — Он жив! — крикнул кто-то. Руки потянулись к рукоятям, несколько клинков блеснули в свете угасающих факелов. Но прежде чем кто-либо успел сдвинуться с места, мелькнул силуэт — и меч с оглушительным звуком рассёк воздух. Меткий, прямой удар — и стальное лезвие вонзилось в череп зверя, пронзив его насквозь. Тишина. Они обернулись. Перед телом мургхара стоял Мингю. Его лицо, ещё недавно дрожавшее от страха, застыло в каменном выражении. В глазах плескалось что-то чуждое — ледяное, отстранённое. Его дыхание было ровным, рука не дрожала. И в эту долю секунды тот Мингю, что казался робким и мягким, исчез, как иллюзия. — Кажется, он… не до конца умер, — пробормотал Мингю и, слегка смутившись под пристальными взглядами остальных, неловко почесал затылок. — Я… просто испугался. Его короткий смех прозвучал неестественно, и Докем, сидевший в седле за спиной Ынче, чуть наклонил голову, вглядываясь в юношу пристальнее. В его глазах что-то мелькнуло — подозрение, неясное беспокойство. Но прежде чем он успел сказать хоть слово, тонкий, сдавленный стон вырвался из груди Ынче. — А-а… нога… Этот звук вернул его в реальность, как плеть. Докем резко выпрямился, повернул голову вперёд и скомандовал: — Но! Лошадь встрепенулась и, мягко, почти неслышно ступая по каменным плитам, понесла их прочь от площади, прочь от дыма, крови и тел, туда, где ещё оставалась жизнь и дом. Мингю остался стоять на месте, глядя в след удаляющейся лошади. Их силуэты — Докема и Ынче, покачивавшейся впереди него, обхваченной одной его рукой, — всё дальше растворялись в предрассветной дымке, но он не моргал. Его зрачки, расширенные от недавнего ужаса, медленно сужались, и в этом взгляде больше не было той робости, что читалась в нём всего несколько минут назад. От прежнего испуганного рыцаря, что дрожал при виде мургхаров, осталась лишь тень. Лицо его будто застыло, словно кто-то срезал с него маску и под ней оказался другой человек — с холодным, лишённым эмоций выражением, с челюстью, едва сдерживающей сжатие, с глазами, в которых больше не дрожало сомнение, только неясный мрак. Он медленно опустил взгляд. В его ладони лежало то самое ожерелье у Леди. Камень мерцал тускло, как будто чувствовал, в чьих руках оказался. Мингю сжал его, и уголок его губ чуть дёрнулся, будто в слабом подобии улыбки — нерадостной, кривой, почти жестокой. Где-то рядом рыцари громко кричали, перекрикивая друг друга: — Быстро! Увозите тела, пока никто из горожан не увидел! — Эй, Мингю! Ты чего стал?! Помогай давай! В голосе была резкость, но Мингю не отреагировал сразу. Он смотрел на камень, как будто тот нашёптывал ему что-то. Его пальцы скользнули по цепочке, коротко, с необычной осторожностью. Только потом, точно очнувшись, он вскинул голову. На лице уже было всё то же мягкое выражение, к которому привыкли остальные — неуклюжий, вечно смущённый парень. Он нервно усмехнулся, почесал затылок и крикнул в ответ: — Извините! Сейчас! — и быстро спрятал ожерелье в карман. Он шагнул к остальным, уже почти бегом, с притворной суетой, но когда снова отвернулся от них, взгляд его на миг задержался в воздухе. Холодный, оценивающий. Ни один мускул на лице не дрогнул. Словно внутри него жили двое. И один из них только что проснулся. ***  Ночь опустилась на Эстарион, раскрыв свой бархатный плащ над крышами, узкими переулками и гулкими мостовыми. Город не спал — он дышал, жил, дрожал в бликах огня. Из окон сочился мягкий свет свечей и масляных ламп, покачиваясь на стенах узких улочек, где скрипели деревянные ставни, и медленно проплывали тени прохожих. Кто-то торопливо пересекал мост через канал, натягивая на голову капюшон от пронизывающего ночного ветра; где-то в отдалении скрипела телега, гружённая корзинами; продавцы закрывали лавки, и только у трактира на перекрёстке всё ещё слышались звуки лютни и хмельной смех. Но чем дальше от центра, чем тише становились голоса и редеющий шум, тем плотнее ложилась тьма — приглушённая, как тяжёлая бархатная ткань. На самой окраине, среди старых каменных строений, окружённых вековыми платанами и высоким частоколом, стоял тот самый дом, что некогда принадлежал рыцарскому роду Севинталь. Дом был не велик, но строение гордое — с башенками, стрельчатыми окнами, острыми крышами, выложенными синеватой черепицей. Ни излишней роскоши, ни запустения. Дом рода, в котором хранились дисциплина, честь и память.  Во дворе под навесом мерно жевал траву крупный вороной конь. Тот самый, что унёс на себе Докема и Ынче. Его чёрная шерсть блестела в свете фонаря, привязанного у входа в конюшню, глаза были полуприкрыты, а на ногах виднелись следы долгого пути. Он время от времени фыркал и переступал с ноги на ногу, но в целом был спокоен, как и все вокруг — будто знал, что его всадница сейчас в безопасности. Внутри дома царила тишина, нарушаемая только потрескиванием очага и шелестом занавесок от сквозняка. По узким коридорам, с гобеленами на стенах и мерцающими свечами в канделябрах, расходились тёплые отблески. За одной из дубовых дверей, в комнате с высоким потолком и резным письменным столом у окна, сидела она — Ынче. Комната была уютной, с полками, уставленными книгами, массивным шкафом с рыцарскими артефактами, и креслом, в котором она и сидела, склонившись вперёд, словно прислушиваясь к собственному дыханию. Волосы её были растрёпаны, прядь упала на щёку, и в лунном свете, что струился сквозь витражное окно за её спиной, золото её локонов сверкало, как оплавленный янтарь. На губах застыла тонкая тень боли, брови были нахмурены, а руки дрожали, сжимая подлокотники кресла. Дверь распахнулась с лёгким скрипом, и в комнату стремительно вошёл Докем — в доспехах, с закопчённым лицом, с грязью на плаще. Он не сказал ни слова. Одним движением опустился на колени перед ней, его руки дрожали от напряжения, но движения были осторожны, точны. — Простите… — выдохнул он, глядя ей в глаза. — Сейчас будет больно. Он расправил ткань на её ноге, под которой уже проступало красноватое вздутие — следствие неудачного падения. Лодыжка выглядела неправильно, слегка смещённой, припухшей. Докем достал кожаный ремень, обмотал его вокруг собственной ладони и подложил под Ынче, будто собираясь ей дать что-то прикусить, но она только покачала головой. — Потерпите, — тихо. Он снял с пояса кинжал, но не для того, чтобы резать — на его обухе была плоская грань, которой он проверил прочность кости. Затем, не раздумывая, достал из сумки две гладкие деревянные планки и длинную ткань. Он выровнял ногу, поставив её точно, и одним уверенным движением вставил сустав на место. Треск был негромкий, но отозвался болью во всём теле девушки. Ынче закричала, следом зажмурилась, стиснув зубы, и уткнулась лбом в стол. — Всё, всё, ты сильная… — шептал он как мантру, пытаясь ее успокоить. — Сейчас зафиксирую. Он наложил шину, обмотав ногу от голени и ниже, туго, надёжно. Остатки ткани он смочил настойкой — грубая спиртовая смесь с травами, чтобы снять жар и не дать воспалению разрастись. Её запах был резким, едким, но успокаивающим. Он осторожно обматывал последний виток ткани, как будто не её нога была перед ним, а древний свиток, который стоило разворачивать лишь в полной тишине. Его пальцы ловко двигались, но в них была настороженность, будто за каждым прикосновением скрывался страх причинить ей ещё боль. На скулах лежала напряжённая тень, и лицо его с каждым мигом темнело — не от гнева, но от невозможности вернуться во времени и остановить её шаг до того, как она ступила туда, где царило безумие. Когда повязка была надёжно закреплена, он задержал руку на её лодыжке, вдохнул медленно, почти незаметно. Поднял глаза. — Зачем вы туда ходили? — голос был тише шороха, но наполнен сталью. — Вы ведь знаете… насколько это место опасно в такие часы. Почему? Он не ждал ответа. Он уже знал, что не услышит ничего, что могло бы утолить тревогу внутри. Но, глядя на неё сейчас, всю — сбитую, в пятнах засохшей грязи, с тонкими пальцами, судорожно сжатыми на ткани платья, — он понимал, что без ответа оставаться не может. Она не подняла взгляда. Стиснула губы, прерывисто вдохнула, будто бы её лёгкие отказывались подчиняться. Лицо её было бледно, на щеке — ссадина, а в уголке губ запёкшаяся кровь, которую она даже не попыталась стереть. Докем тихо выдохнул, опустился чуть ниже и, достав из-за пояса платок, начал осторожно стирать грязь с её щеки. Не спеша. С благоговением. Будто касался чего-то священного. Его пальцы двигались медленно, обвивая её лицо теплом — не только от тела, но и от взглядов, которыми он её охватывал, от внимания, которым окутывал. Он не произнёс ни слова, но каждый его жест был молчаливой мольбой: “Не молчи. Скажи что-нибудь. Поговори со мной" И вдруг его рука остановилась. Взгляд его наткнулся на её — но она не смотрела в глаза. Смотрела мимо. Туда, где ничего не было, кроме трещин в полу и её собственной тени. Он тихо проговорил, не отводя глаз: — Что случилось, миледи? До сих пор болит? Она слегка вздрогнула, будто очнулась, но не сразу ответила. Лишь спустя долгую паузу, в которой уместилось всё — и её бегство, и тяжесть в груди, и страх, который продолжал жить под кожей, — она помотала головой. Едва-едва. Почти незаметно. Потом — вдохнула, будто под водой была, и только сейчас решилась подняться на поверхность. И посмотрела на него. — Неуверенна...— наконец произнесла она, и голос её был сухим, надломленным. — …что мне стоит об этом говорить. Даже вам. Особенно вам.  Она замолчала. Пауза стала слишком длинной, слишком гулкой. Докем не перебивал. Он ждал. Он всегда знал, как ждать. — …но оставить вас без ответа было бы через чур жестоко, — сказала она, и глаза её наконец оторвались от пола и уткнулись в него. Не умоляющие. Не испуганные. Просто… честные. — Я выхожу замуж, милорд Ли. Слова упали в комнату, как обломки крыши во время пожара. Сухо. Глухо. Без предупреждения. И внутри этого огня, который вдруг вспыхнул в его груди, Докем вдруг понял — сердце умеет болеть по-настоящему только один раз. И вот оно. Сейчас. В этот миг. Он молчал — не потому что не хотел говорить, а потому что не мог. Горло сжалось так, что каждое дыхание давалось с трудом. Он молился — всем богам, всем теням и духам, чтобы ослышался, чтобы всё это оказалось дурным сном, нелепой ошибкой, фантазией, вызванной ревностью или усталостью. — Когда? — выдохнул он наконец. Голос его прозвучал глухо, будто через слой воды. Ынче сглотнула, облизывая пересохшие губы. На миг опустила глаза, потом снова подняла — и в них не было ни защиты, ни жалости, только усталость, почти святая. — Сегодня. В полночь. Меня забирают в королевство Корин. Отец уже должно быть заключил договор с лордом Меркано.…союз..— голос её дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. – союз между домами Хонг и Меркано. Докем медленно отвёл взгляд. Его пальцы сжались в кулак, ногти впились в ладонь. Он не чувствовал боли. Сердце билось в висках, слишком быстро, слишком громко. Всё тело будто сжалось в один узел. Он не мог. Он просто не мог отпустить её. — Это… — заговорил он, тяжело вздыхая, — …не то. Это не может быть так. Я… — Он с трудом поднял взгляд, глаза блестели, — А если мы сбежим? Вместе. Сейчас. Я найду работу. Где угодно, хоть шахтером. Я смогу вас защитить, обеспечить. Я сделаю всё, что угодно, лишь бы вы…— голос его сорвался, а губы дрожали, — лишь бы вы не уехали. Он замер, словно от этих слов зависела вся вселенная. Но Ынче… только молча покачала головой. Улыбнулась. Той усталой, едва заметной улыбкой, которая всегда говорит «прости», когда человек уже всё решил. Докем опустился ниже — с поникшими плечами, осел на пол, как человек, с которого сняли броню. Он больше не был телохранителем, не был бойцом. Был просто парнем с разбитым сердцем. Она сидела на стуле, тихая и недвижимая, словно статуя. А он — на полу, перед ней, будто ребёнок, потерявший дорогу домой. Из окна, прорвавшись сквозь полог тьмы, лунный свет пролился в комнату — синим, ледяным светом, рассекая тени. Он лёг на её волосы, на его руки, на холодные пальцы, что всё ещё дрожали. — Я не могу предать свою семью, — сказала она едва слышно, протянув руку и провела ею по его волосам, мягко, с нежностью, от которой ему захотелось кричать. — Это… мой долг. Так же как у вас. Перед страной. Перед народом. Он закрыл глаза. И понял, что проиграл. Не бой, не дуэль. А любовь. В этот миг — словно сама реальность решилась на вмешательство, словно небо, видя, что сердце на грани, решило отвлечь — послышался приглушённый, но отчётливый стук в дверь. Звук был несильным, почти осторожным, будто человек за дверью чувствовал, насколько тонка сейчас тишина в комнате. Ынче вздрогнула, повернула голову, и из-за дверей донёсся мягкий, но тревожный женский голос — уставший, тёплый, и в нём слышалась забота, та самая материнская строгость, что всегда пряталась за сдержанностью. — Докем, дитя моё… всё ли у вас хорошо? — спросила она негромко, но с явной тревогой, которую невозможно было замаскировать. То была Госпожа Ли, вдова, женщина железной воли и бархатного тембра, мать, которой судьба отняла мужа, но не силу сердца. Она редко вмешивалась, но всегда знала, когда её сыну особенно тяжело — как будто чувствовала, даже сквозь закрытые двери. Докем не ответил сразу. Внутри него будто ломалось что-то важное, почти священное. Он ещё сидел на полу перед Ынче, опустив взгляд, сжимая в кулаке собственную ладонь, пытаясь удержать ту боль, которая рвалась наружу с невыносимой остротой. Губы его дрогнули, как будто он пытался найти нужные слова. Лунный свет стекал по его плечам, превращая мальчишеское лицо в застывшую маску — маску потери, смирения, несказанного. Только через несколько томительно долгих секунд, почти шепотом, он всё-таки произнёс: — Да, матушка… всё в порядке. Голос его дрогнул, но был твёрд. Лишь тонкая трещина в интонации выдала, как далеко всё было от «порядка». И за дверью, казалось, воцарилось молчание — будто она всё поняла, но не стала настаивать. Только лёгкий шаг удаляющийся — и снова тишина, словно сама ночь затихла в ожидании. Они вышли все вместе, в ночную тишину, нарушаемую лишь треском цикад и отдалённым шелестом листвы, что будто шептала прощальные слова вслед. Воздух был уже прохладным, пахло увядшими травами, чуть влажной землёй и жаром, сохранившимся в камнях за день. Свет фонаря у крыльца отбрасывал длинные тени, растягивая их, будто сам вечер не хотел отпускать тех, кто задержался в нём чуть дольше обычного. Ынче шла, слегка прихрамывая, но уже без посторонней помощи. Хрупкая, как ветка после шторма, но с прямой спиной и сдержанным, почти упрямым выражением лица. Каждый шаг отдавался в теле тупой болью, но она не позволяла себе кривиться. Рядом — Докем, шаг в шаг, не сводящий с неё обеспокоенного взгляда. Его губы были сжаты, брови сведены — он, кажется, считывал каждый её вдох, каждый кивок, ловил малейшее покачивание, словно боялся, что она упадёт. Плечи его были напряжены, руки то и дело чуть подрагивали — в них не было больше той прежней лёгкости, всё внутри застыло тревогой. Позади семенил его младший брат, Ли Чан — тоненький, с заострённым лицом и глазами, в которых смешивались любопытство и страх. Он шёл почти впритык, заглядывая Докему в лицо снизу вверх, будто старался разглядеть сквозь молчание: куда делся его весёлый, всегда неугомонный брат? Почему тот теперь такой… тихий? Почему не улыбается? Его маленькие руки были сжаты в кулачки — по-детски серьёзно, как будто он чувствовал, что сейчас нужно быть мужчиной. На крыльце, у самой двери, Ынче остановилась и, чуть подняв руки, накинула себе капюшон. Свет скользнул по её лицу в последний раз, выделив тонкую линию скулы и отблеск в глазах, прежде чем тень укрыла её черты. Затем она обернулась к Госпоже Ли, медленно склонила голову и произнесла тихо, но твёрдо: — Благодарю вас, Госпожа… за приют и тепло. Женщина, высокая, сдержанная, с печально-тёплой статью вдовы, лишь кивнула ей в ответ, руки сложены у груди. — Храни тебя небо, дитя, — мягко проговорила она, и в её голосе звучала благословляющая доброта. Рядом — Ли Чан, будто подражая матери, тоже шагнул вперёд, и, вытянувшись, как только мог, важно поклонился. — Хорошей дороги, миледи, — произнёс он почти серьёзно. Ынче невольно улыбнулась, склонив голову в ответ. — И вам доброй ночи, господин Чан, — ответила она. — Спасибо, Леди, — выговорил он серьёзно, почти по-взрослому, но с той неподдельной искренностью и улыбкой, что бывает только у детей. И только тогда, будто очнувшись от сдавленного сна, Докем наконец подал голос — хрипловатый, тихий, но твёрдый: — Я отведу Леди Ынче до дома… не ждите меня, матушка. Засыпайте спокойно. Госпожа Ли кивнула, не задавая лишних вопросов. Лишь взглядом — долгим, пронизывающим — будто благословила их обоих. Докем подошёл к лошади, привязанной к столбу у калитки, и, придерживая поводья — верёвку, что плотно охватывала морду животного, — мягко подозвал его. Животное переступило с ноги на ногу, фыркнуло, встряхнув гривой. Он повернулся к Ынче, и, ни слова не говоря, осторожно подхватил её под локоть, помогая забраться в седло. Делал это нежно, будто касался стекла, и в его движениях чувствовалась не только забота — почти благоговение, тревожная бережность, которой он никогда не позволял себе раньше. Лошадь чуть дёрнулась, когда она устроилась в седле, но Докем уже взял повод за руку, крепко и уверенно, и повёл животное с лёгкой, почти медитативной поступью. Шаг за шагом, прочь от дома, прочь от тени фонаря, в ночь, которая дышала сдержанным обещанием того, что путь — только начинается. Время было за десять. До дома Хонг — всего несколько улиц. Они шли быстро, но не спеша — как те, кто хочет дойти до конца, но не хочет, чтобы путь завершился. Когда же дошли до ворот, Докем, не говоря ни слова, поднял взгляд и подошёл ближе, вновь взяв девушку за талию, помогая ей спуститься. Она почти ничего не весила в его руках. Он опустил её медленно, осторожно, словно что-то драгоценное, и их глаза встретились. В них было так много: тревога, сдержанная нежность, беспомощность. Казалось, он вот-вот скажет что-то — но не решался. Лишь смотрел. Долго. Глубоко. И в этот миг ворота распахнулись. — Вот вы где, миледи! — воскликнул дворецкий с явным облегчением, бросаясь навстречу. — Я уж начал думать, что с вами что-то случилось! За его спиной — две горничные, которые тут же подбежали, подхватив Ынче под руки, и, осторожно, не давая ей и слова сказать, начали увлекать в дом. — Осторожнее… Миледи ранена, — бросил Докем, но его голос почти потонул в хлопотах. Дворецкий, обернувшись, склонился перед ним: — Спасибо вам, господин. Дальше мы сами. Докем коротко кивнул, молча, даже не пытаясь спорить. Но когда девушки увели Ынче, и она уже почти скрылась во дворе, она вдруг остановилась, словно почувствовав его взгляд, и оглянулась. Лицо её было в тени капюшона, но губы улыбнулись — той самой мягкой, благодарной улыбкой, в которой таилось и прощание. Может быть, последнее. Докем застыл. Всё в нём сжалось, будто туго натянутая струна, и что-то тихо хрустнуло внутри — невидимо, но навсегда. Его руки бессильно опустились. Он стоял, один посреди улицы, как тень, оставшаяся за гранью чужого тепла. А ворота уже закрывались. ***** В комнате было тепло и тихо, несмотря на суету. Пахло паром, мылом и душистыми маслами. Свет свечей мягко дрожал на стенах, отражаясь в воде, что едва слышно плескалась в глубокой, медной ванне. Горничные, сдержанно переглядываясь, делали свою работу в молчании, словно боясь задеть ту, что сидела перед ними — чужую и притихшую, будто статуэтка, покрытая слоем земли и пепла. Ынче сидела в ванне, поджав колени, хрупкая и будто прозрачная. Платье давно было снято, а грязь, в которую она была обмазана с ног до головы, упорно смывалась мягкими губками. Кожа на коленях и локтях краснела от тёплой воды, но девушка не жаловалась — просто тяжело выдыхала сквозь приоткрытые губы, а её взгляд, усталый и потускневший, был устремлён куда-то в одну точку — туда, где не было боли. Одна из горничных, аккуратная и внимательная, шептала: — Как вам вода, миледи? Не похолодало? Но Ынче ничего не отвечала. Только выдохнула, прикрыла глаза, чувствуя, как вода смывает с неё всё — и кровь, и страх, и остатки чего-то, что когда-то звалось надеждой. Вскоре тёплое полотенце накрыло плечи, и её, осторожно, будто она могла разбиться, вывели из ванны. На свежем воздухе было прохладно. Её одевали в новое платье — белое, мягкое, с тонкой вышивкой по рукавам и лёгким шёлком на юбке. Чистое. Слишком чистое. Грудь туго затянули корсетом, и Ынче тихо зашипела, схватившись за край сиденья, но сдержалась. Прическа — собранные в сложный узел светлые волосы, украшенные серебристой нитью и тонкой шпилькой в форме цветка льна. Она молчала. Даже не моргнула, когда одна из служанок вздохнула: — Такая красивая, как невеста.… Ынче пыталась улыбнуться, хоть и выглядела очень неестественно. Белая платье и вправду было словно свадебной, и думаю о том что нормально свадьбы ей уже не видать, грусть разом нахлынуло.  «Хорошо что мать меня такой не видит…» А тем временем, в другом крыле дворца, под гул свечей и шелест бумаг, решалась её судьба. — Это в её же интересах, — глухо говорил Граф Хонг, стоя перед столом с документом, где уже сияла его подпись. Голос у него был уставший, но решительный. — Вы можете защитить её, нашу землю, в случае если начнется война. Лорд Меркано, высокий, сухой мужчина с проницательными глазами и неизменной серьёзностью на лице, кивнул: — Она будет под моей защитой. Я гарантирую. И, как было оговорено, земли Хонгов останутся нетронутыми. Рядом, позади отца, стоял Джису. Он молчал. Лицо было бледным, губы сжаты. Он глядел то на отца, то на герб Меркано, выгравированный на печати, — и не мог заставить себя ни заговорить, ни отвернуться. Всё это казалось каким-то безжалостным фарсом. — Это ради неё, — прошептал Граф, будто ощущая на себе взгляд сына. — Она будет в безопасности. А безопасность, Джису… это единственное, что у нас ещё осталось. Полночь. Часы на башне ударили один раз. Потом второй. Потом третий. И каждый удар отдавался в сердце Ынче, будто гвозди вбивали в грудную клетку. Она стояла у главных ворот — ослепительно белая на фоне тёмного неба, словно вырванный из сна силуэт. Над ней тихо шуршал капюшон, лёгкий ветер трепал складки её одежды. Волосы — убраны идеально, ни одной выбившейся пряди. Глаза были полны тишины. Карета стояла у ворот, массивная, дорогая, украшенная гербом дома Меркано. Колёса покрыты свежей грязью, на козлах сидел кучер, терпеливо ожидавший. Это была её карета. Уже её. Отец подошёл первым. Медленно, будто ноги не слушались. Он ничего не сказал — просто взял её за плечи и кивнул головой. Будто наконец свершилось то чего он так долго ждал.  Как бы сильно Ынче не хотела ненавидит этого человека, у нее все время не выходило, ведь он столько сделал ради нее, вырастил и помог встать на ноги. Но кто же знал что за все это, ждет такая расплата ?  Джису шагнул вперёд. Его глаза горели влажным блеском, но он улыбнулся — едва, неуверенно, как будто улыбка могла хоть немного заглушить боль. — Мне жаль… — прошептал он. — Прости, Ынче. Она смотрела на него — и в этом взгляде было столько тепла, столько горечи и любви, что он не сумел показать все эти годы рядом. Но сейчас, когда он улыбался, с нежным заботой, он напоминал ей мать. Ту самую улыбку, ту же доброту в уголках губ. Как же она будет по ним скучать… Она сделала шаг вперёд, хромая, едва удерживаясь на ногах. Сердце в груди било неимоверно сильно, но она держалась. Один шаг. Второй. Кучер поспешил к ней и помог подняться. Дверца скрипнула, и Ынче, поставив ладонь на сердце, глубоко вдохнула. Карета пахла деревом, сухими цветами и… незнакомым домом. Она села. Молча. Только когда дверцу прикрыли, её плечи дрогнули. Страх перед неизвестностью, страх за свою жизнь… и за свою честь. Ынче держалась, из-за всех сил, ведь она пообещала матери, что никогда не отступит. Если она будет в силах защитить брата с отцом и заодно Хранителя с Хоши, она готова пойти на такой шаг.  Тем временем Лорд Меркано стоял в полумраке внутреннего дворика, где стены древнего замка будто впитывали каждое движение, каждую тень. Он опёрся плечом на прохладный камень, в руке держал длинную, изогнутую курительную трубку — дым тянулся ввысь вязкой, душной змейкой, растекаясь в воздухе. Его лицо почти скрывал край темной мантии, но в бликах света от факелов сверкали глаза — усталые, раздражённые, пронизывающие. — Сколько можно тянуть, — пробормотал он себе под нос, будто разговаривая с пустотой, — если ты ещё раз начнёшь свои жалкие актерские игры, я сам уже начну резать… Из тени позади шевельнулось нечто. Тень, сначала слитая с кирпичной кладкой, вдруг обрела форму — высокую, тонкую, с вычурно изогнутыми плечами и капюшоном, закрывающим лицо. — Теперь, — произнёс незнакомец сиплым, почти шелестящим голосом, — когда у меня в руках есть камень, я с легкостью могу вычислить местоположение Эльринов. Можете довериться мне, мой лорд. Меркано сделал долгую, ленивую тягу и выдохнул дым почти в лицо говорящему. Он не смотрел прямо — только уголком глаза, с презрением. — Не тяни больше, — процедил он. — Мне начинают надоедать эти пляски с Графом. Он старый лис, и терпение у меня не вечное. Тень усмехнулась. Хрипло, без радости, с оттенком дерзости: — А у меня создаётся впечатление, что вы не терпите его… потому что боитесь проиграть. Или я не прав? Лицо Лорда Меркано помрачнело в ту же секунду. Он резко отбросил трубку, швырнув её на камни, наступил на неё сапогом с такой силой, что хрупкое дерево треснуло. Затем шагнул ближе к тени, голос стал хриплым и полным ненависти: — Помни, кто тебя из грязи вытащил, мразь. Из гнили и ям, где черви живут. Не забывай, из какого дерьма ты выполз. Без меня ты был ничем. Понял? Он зарычал почти звериным голосом, будто говоря это не в первый раз. Потом повернулся, накинул капюшон и быстрым шагом зашагал к воротам, где уже ждала карета и та, что теперь принадлежала ему — белая, прекрасная, золотая добыча в хрупком теле леди Ынче. Позади него снова сгустилась тень. Несколько мгновений — ни звука. Только ветер, бившийся в железные решетки, словно чей-то затаённый вздох. А потом — раздался смех. Жуткий, неистовый, искривлённый, как будто истерика вырывалась из горла человека, давно потерявшего покой. Он колыхался в темноте, вибрировал, будто сама ночь дрожала от него. — Ха… хах… ахах… — словно ломались гвозди в чьей-то глотке, — …как же… охота… ему башку отрезать… Фигура шагнула в свет — лишь на миг. Капюшон, лицо наполовину скрыто, но в блеске глаз читалось нечто иное — ярость, обида, животная злоба. Это был он. Ким Мингю. Уцелевший из тех, кого нельзя было спасти. И тот, кто затаил имя Меркано в самом глубоком закоулке своей жажды крови. Он исчез, будто растворился в стене — но смех ещё долго эхом отдавался в переулках замка, проклиная всё, к чему прикасалась рука Лорда. Меркано подошёл к карете, задержавшись на мгновение, чтобы обернуться и оглядеть утихающий дворец, с его башнями, словно застывшими в прощальной тишине и с мыслями о завоеваниях этих мест. Тьма ночи обволакивала стены, и только факелы на воротах потрескивали, вспыхивая рыжими всполохами. Он слегка усмехнулся — и вошёл. Внутри кареты царила вязкая, почти осязаемая тишина, наполненная напряжением, которое можно было резать ножом. Ынче сидела у самой стены, почти вжавшись в угол, словно пыталась стать меньше, раствориться в обивке, исчезнуть. Её руки были сложены на коленях, и тонкие пальцы едва заметно дрожали. Глаза исподлобья следили за каждым его движением, полные страха и мучительного ожидания — она не знала, чего ждать, но чувствовала, что ничего хорошего. Меркано уселся напротив с уверенностью хищника, которому не к чему торопиться — всё уже принадлежит ему. Его взгляд прошёлся по девушке с ног до головы, не скрывая ни намерения, ни желания, ни мерзкого, почти животного интереса. Уголки губ поползли вверх в искажённой, извращённой улыбке. — Поспеши, — резко крикнул он кучеру, бросив взгляд в сторону приоткрытого окна. — Мне не терпится… домой. Он выделил последнее слово так, словно оно имело иной, куда более грязный смысл, и вновь усмехнулся. Усмешка была мокрой, тяжёлой, как след от слизня, оставшийся в воздухе. Ынче вздрогнула. Невольно. Почувствовала, как по позвоночнику прошёл холодок, как по коже, будто сквозь шелк, побежали мурашки. Отвращение и страх сплелись в один невыносимо острый ком. Она не проронила ни звука — только сжалась крепче, крепче, будто пыталась удержать в себе всё, что не должно вырваться наружу: слёзы, крик, панику. Колёса кареты скрипнули. Деревянный корпус дрогнул, и она тронулась с места, покидая двор Хонгов — оставляя за собой Джису с его стиснутыми кулаками и прищуренными глазами, и графа, лицо которого застыло в маске холодного рассудка. А где-то — может, в то же мгновение, а может, спустя время, измеренное не часами, а болью — в заброшенном замке, укрытом от глаз и солнца, лежал он. Хранитель.  Тишина. Камни стены тёмные, покрытые плесенью. Воздух в сырости и забвении. Его тело — всё ещё недвижно. Но вот… едва уловимое движение. Тонкая, ледяная, как сама тьма, рука слабо дёрнулась, глаза приоткрылись. Словно что-то прорвало завесу сна. Словно чьё-то горе докричалось даже до него.