Глава 9. Мама.

— Мама. Она не повернулась. Не шелохнулась.  Его голос, такой взрослый и чужой, не пробил её кокон. Она сидела, как всегда, у окна в спальне, укутанная в тот самый старый плед, который когда-то не выносила, потому что «шерсть колется». Теперь он был с ней каждый день, как будто удерживал её от окончательного распада. И всё равно она уже была где-то далеко, если, вообще, ещё здесь была. Она смотрела в тусклое окно, за которым не было ни солнца, ни неба. Хотя, по правде сказать, солнце на их улице никогда и не задерживалось. Северус присел на корточки перед ней. Коснулся её руки, осторожно, словно боялся разбудить призрака. Кожа её была холодная. Тонкая, как папиросная бумага. Она не смотрела на него. — Я… я должен тебе кое-что рассказать. Он замолчал, проглотил ком в горле. Нет, так нельзя. Нужно ровнее, спокойнее, без эмоций. Как всегда. — Я стал Пожирателем, мама.  Веки её не дрогнули. Даже дыхание, будто искусственное, поверхностное, не сбилось. Только за окном что-то скрипнуло, наверное, старые водостоки не выдержали напора дождя.  Северус медленно выдохнул. Горло сдавило и хрип сорвался с губ: — Я думал… думал, это будет сила. Он опустил голову. — Я думал, что так можно стать кем-то. Что страх — это влияние, а влияние — защита. Казалось, в этом и есть сила. Что если меня будут бояться, больше никто не посмеет унижать… нас. Меня. Молчание. Глухое, безразличное. Она смотрела в мутное окно, за которым лето выло дождём. — Но я ошибся... Я так облажался, мама. Он наклонился ниже, прижался щекой к её руке и больше не двигался. Замер так, будто мог вернуться назад: в себя до этой ошибки, до этой жизни. Как будто через прикосновение к ней можно было отменить все неверные решения. В глазах не было слёз. Он не плакал. Но всё внутри будто выворачивалось: горло сжимало так, что воздух рвался хрипами, тело гудело от невыносимой слабости. Он только что произнёс правду, которую прятал от всех. Даже от себя. И с этой правдой из него вырвали что-то живое. Что-то детское, доверчивое, что он считал давным-давно мёртвым. Он просидел так ещё немного рядом, не касаясь, не зовя. Просто вдыхая её молчание, как последний запах дома, который придётся оставить навсегда. Отец умер три зимы назад. Бесшумно, как старый, внезапно выключившийся телевизор. Ни драмы, ни сцены, он просто замолк. И в доме наступила тишина, на удивление похожая на облегчение. Северус тогда ничего не почувствовал. Ни ненависти, ни злости. Только холодную пустоту, как от старого гнилого зуба, который, наконец, вырвали. Но после его смерти мать… исчезла. Не сразу, конечно, но она выцвела, как старая фотография. Она не лишилась ума, нет. Просто потеряла интерес ко времени, к вещам, к жизни. Даже к сыну. Северус злился. Он ненавидел мать за то, что она сдаётся. Что не бьётся, не кричит, не уходит. Просто остаётся в этом доме, который сам был как оживший кошмар. Теперь он понял. Когда он вошёл в круг Пожирателей, ему казалось, слабостей у него нет. Молодой, амбициозный, злой на весь мир, он думал, что любовь — это для глупцов, а страх — для тех, кто не умеет защищаться. Казалось, всё, что могло причинить боль, он уже потерял. Лили… Лили доказала, как он ошибался. Она стала той болью, которую невозможно забыть, выжечь, вытравить до конца. Потеряв её, он понял, насколько беспомощным делает утрата. Как тихо и точно она режет изнутри, если не спрятать вовремя то, что по-настоящему дорого. И он усвоил одно. Безжалостный, но честный урок: Слабость — это не любовь. Слабость — это след, который она оставляет. Слабость — это когда кто-то видит, где ударить. И Эйлин осталась последней. Единственной, тихой, замершей, уже наполовину стёртой временем, но всё же ещё существующей. И если они поймут… а поймут они, обязательно… Они найдут. А он не мог этого позволить. Не после Лили. Не снова. Северус не мог спрятать мать в Лондоне, среди маглов. Не мог просто отдать Дамблдору, (он уже отдал Лили, и чем это кончилось?). Как и не мог защитить. Единственное, что он мог — это уничтожить её прошлое. Стереть всё, что связывало её с ним, с этим домом, с самим собой. Северус медленно поднялся. В последний раз осмотрел комнату: тусклые фото в дешёвых рамках, книги, покрытые пылью, вязаный плед, старый, как все воспоминания. Он подошёл к ней со спины. Наклонился. — Прости меня, мама,— прошептал он. Не за то, что подвёл. Не за то, что не спас. А за то, что допустил всё это и оставил лишь один выход. Палочка дрогнула в его пальцах. — Obliviate. Пауза. Мгновение между «до» и «после». Её плечи чуть вздрогнули. Лёгкое движение, будто от сквозняка. Всё было кончено.  Через несколько дней в Хогвартсе появился новый библиотекарь: строгая, молчаливая женщина, с хрупкой спиной и резким взглядом. Она не терпела шума, грязных рук и беспорядка среди книг. Вся её жизнь теперь помещалась между полками. Ирма Пинс. Никогда не имевшая мужа. Никогда не имевшая сына. Но иногда, в тишине, у неё что‑то сжималось в груди, будто кто‑то остался за гранью памяти. Теперь Северус стоял перед её столом: высокий, молчаливый, с той же упрямой линией губ, с тем же носом крючком, с теми же волосами цвета вороньего пера, что и у неё.  Он смотрел на неё долго. Словно хотел что‑то сказать, но в один момент передумал. — Вам что-то нужно, профессор? — спросила Ирма, не поднимая глаз от журнала выдачи, но уже чувствуя, что он объявился не просто так. Северус выдержал паузу. — Есть тут одна... Постоянный экземпляр. Сидит, наверное, сутками, будто живёт здесь. Ирма хмыкнула, отложила перо и посмотрела на него поверх очков. Взгляд проницательный, резкий, как у птицы, что следит за порядком в гнезде. — Есть одна. Сначала я думала, очередная: книжек набрала, полистает да бросит. А нет. Эта — с душой, — Ирма прищурилась, повернув голову в сторону дальнего ряда. — Сначала аккуратненько, по верхам. А теперь разложилась, заметки делает, шепчет себе под нос. Как будто не просто читает, а с книгой разговаривает. — Приятное исключение в наше варварское время, — добавила она с усмешкой и махнула рукой в сторону дальнего стола. — Вон там. Третий ряд от окна. Сидит уже часа два, не шелохнётся. Северус обернулся и увидел Ребекку. Свет из окна падал ей на волосы, на тонкое запястье, на идеальный профиль. Она записывала что-то, щурясь в книгу. А рядом с ней… однокурсник. Улыбался, шептал что-то, почти касался плеча. И она… не отстранялась. Даже улыбалась, но не искренне, Северус не верил этой улыбке. Однако внутри него всё равно что-то  болезненно дёрнулось. Не ревность, нет. Просто странное раздражение. Абсолютно неуместное, совершенно лишённое значения. Именно так он себя убеждал. Северус задержался на полшага, не оборачиваясь. — Присматривайте за ней, — сказал он негромко… как распоряжение. Но тень в голосе выдала: это была просьба. — Уже, — усмехнулась мадам Пинс. Северус ничего не ответил. Только кивнул и ушёл в ту же секунду. И ветер, будто по команде, провёл за ним лёгкий вздох между книжных полок. Ирма ещё немного смотрела ему вслед, прищурившись.  Никогда сюда прежде не приходил, и вот на тебе. Библиотека не была его укрытием и уж точно не была его миром. Он предпочитал лаборатории, склады зельеварения, старые подземелья: вонючие, холодные, надёжные. Там, где никто не мешал, где никто не смотрел. И всё же пришёл. Встал у её стола. Сказал: присматривайте за ней. Не с просьбой, а с замаскированной болью, выверенной, как и всё в нём. Ирма вновь хмыкнула, но прежде чем вернуться к записям, ещё раз бросила взгляд в сторону Ребекки. — Берегу, — пробормотала она себе под нос. — Ещё бы ты знал, как берегу. Она встала, ловко подхватила перо и со щелчком воткнула его в чернильницу, будто заносила кого-то в список неблагонадёжных. — И всё бы хорошо, — бормотала она, шаг за шагом направляясь в угол библиотеки, — если бы не этот ушастый прилипала с седьмого курса… Подошла к столику, где Ребекка что-то выписывала в блокнот, в то время как сосед-однокурсник заглядывал ей в строчки гораздо чаще, чем следовало. — Мистер Слейтон, — голос Ирмы резанул воздух с мягкой угрозой, — у вас есть книги, но нет причин так наклоняться над чужим текстом. Или вы читать разучились? Юноша отпрянул, запинаясь, пытаясь то ли извиниться, то ли исчезнуть. — Идите-ка за отдельный стол, вон туда, — указала она, как дирижёр палачкой. — И не пытайтесь взять её книги. У девочки аккуратность, как у архивного гоблина. Вам до такого, как до Луны на метле. Она развернулась на каблуках и пошла обратно, ворча себе под нос: — Распустились. Либо дышат в ухо, либо перегибают закладки. Нет чтобы… — снова взглянула на Ребекку, — тихо, бережно, с уважением. Остановилась, бросила взгляд на дверь, за которой исчез Северус. — Присматриваю, профессор, — прошептала она. — Присматриваю лучше, чем умеете вы.

***

Палочка снова дрогнула в пальцах, и вспышка заклинания с глухим треском отскочила от тренировочного манекена. Защита развалилась, не успев оформиться. — Protego Totalum… — процедила Ребекка сквозь зубы. — Да ты издеваешься. Манекен чутка дымился и покачивался, как будто смеялся. У других всё получалось. Кто-то уже удерживал стену из энергии, кто-то закреплял его вариацией Protego Maxima. А она — снова в молоко. Уже третий вечер подряд. — Попробуй сначала обычный Protego? — неуверенно подсказал однокурсник с соседнего ковра. — Если ещё кто-нибудь произнесёт «попробуй», я наложу на него… — буркнула она и взмахнула палочкой снова. Снова мимо. Злость клокотала под кожей. Ребекка чувствовала, что может — точно может — но классические формулы ложились в неё, как одежда не по размеру. Жали, резали и, совершенно очевидно, не слушались. Она опустила руку и шагнула к полке с материалами. Флитвик разрешил пользоваться архивами выпустившихся курсов: подборками, в которых хранились редкие и авторские чары. Почти никто туда не заглядывал. Там было слишком много странного, сложного и «неизвестного происхождения». Но сложности Ребекку никогда не останавливали. Перебирая тонкие потрёпанные страницы, она вдруг заметила почти выцветший лист, затерянный между двумя толстыми свитками. Бумага не была похожа на пергаментную, а больше напоминала магловскую, простую и белую. Вверху красивым уверенным почерком: Aegis Interna — защита изнутри. Прочность зависит от эмоциональной связи с объектом защиты. Можно использовать для защиты себя. Под строками шли пометки, расчёты, попытки формулировки и… дата. 1959 год. И подпись: Э. Фокс. Ребекка замерла. Сердце на секунду остановилось, потом ударило с гулом. — Фокс… — прошептала она, почти не веря. Рука дрожала, когда она вынимала лист. Легкий, как дыхание, казалось, он сам притянулся к ней. Слова — не как инструкция, а как эхо. Не нужно было их учить. Они уже были внутри. Она медленно вернулась на коврик. Встала напротив манекена. Глубокий вдох. Рука поднята. Не усилием — чувством. Легко, едва ощутимо, будто сама магия на секунду выдохнула вместе с ней. — Aegis Interna, — прошептала Ребекка, не вкладывая в слова усилия, просто позволяя им быть. Свет разлился по воздуху. Не вспышкой, не ударом: купол вырос медленно, органично, как будто рос из неё самой. И, в отличие от других учеников, его не нужно было удерживать. Он держался сам… плотный, ровный, тёплый. Живой. — Интересно… — раздалось с кафедры. Флитвик подался вперёд, свесившись через край своей возвышенной платформы. Вечерний класс по чарам был почти пуст, лишь несколько студентов, оставшихся для дополнительных занятий перед СОВ и ЖАБА. В воздухе висел запах пергамента, магии и усталости. — Что? — Ребекка подняла глаза. Профессор соскочил вниз. Легко, с привычной грацией. Подошёл ближе, глядя не на купол, а на неё, как будто что-то искал в её лице. — Это произношение… акцент на interna… Даже движение запястья. Почти точное, — он слегка прищурился. — Совсем как у создательницы. Ребекка сжала губы. — Эленора Фокс, — сказал Флитвик, будто это имя всё объясняло. — Блестящая ученица. Закончила в 1959-м. Разработала это заклинание, Aegis Interna, будучи семикурсницей. Вы не… — он осёкся. — Простите. Это ваша родственница? Ребекка сглотнула: — Моя мать. Тишина. Даже перо однокурсника перестало царапать пергамент. Флитвик на мгновение утратил всю лёгкость. Посмотрел на неё по-другому. Глубже. Теплее. — Ну, теперь многое становится понятным. Магия у вас не просто хорошая — она родовая. У Эленоры был поразительный дар к чаростроению. Не из книжек. Она… слышала заклинания, как музыку. Ребекка отвела взгляд. Купол дрожал в воздухе, словно отражение света в воде. Он был… красивым. Таким красивым, каким могла быть только чья-то память, непонятно откуда всплывшая. — Знаете, — тихо добавил Флитвик. — Когда преподаватель встречает что-то знакомое, почти забытое… это всегда немного магия. И всегда немного боль. Ребекка кивнула. Не потому, что поняла, а потому, что вдруг ощутила. В плоти, в крови, в ладонях, державших палочку. Что-то, что она унаследовала. Что-то, о чём ей никогда не рассказывали, но что-то, что жило в ней всё это время. Занятия закончились поздно. Вечерний Хогвартс был другим: гулкий, тёмный, с тенями, что шевелились в уголках коридоров. Стены будто вздыхали, а факелы потрескивали, как будто предупреждали — не задерживайся. Ребекка шла в сторону подземелий. Усталая, опустошённая, но в каком-то странном равновесии с собой, будто что-то в ней встало на место после заклинания. Мать. Её заклинание. Это было как найти имя на забытом надгробии — своё имя, выгравированное много лет назад. Больно, но как будто… правильно? Ребекка свернула за угол и… резко остановилась. Четверо. Стояли цепью. Молчаливо, но так, что сомнений не было: её ждали. Гриффиндорцы — Томас Грей и Исаак Флинт. С ними ещё один из младших, кажется, Джей Майер, и молчаливый, массивный пуффендуец, Лео Пруэтт. Тот смотрел так, будто не видел её, а что-то вспоминал. — Не торопись, Роули, — сказал Томас, видимо, главный зачинщик. Сердце стучало не быстрее обычного — это было самое страшное. Не было паники. Только пронзительная древняя усталость… и вина. — Ну вот, — сказала Ребекка; голос не дрогнул. — Думала, сегодня обойдётся. — Что, спешишь в спальню? — спросил Исаак. — Устала, конечно. Целый день быть наследием позора, наверное, утомительно. Ребекка не ответила, лишь сильнее сжала палочку в кармане мантии. На губах проступила тонкая, как лезвие, линия. Она знала, что это не случайность. Не просто подкараулили. Это — акт. Приговор. Нарастающая тьма не только в коридоре, но и в них. — Не бойся, — добавил Джей Майер. Голос будто нарочно был тише, почти дружелюбным. — Мы не убьём тебя. — Успокаиваете или обещаете? — Ребекка чуть наклонила голову. И снова голос остался ровным. Они начали двигаться: медленно, по дуге, как охотники, которые уверены, что жертва не убежит. Она не отступила. Только выпрямилась. — Ты ведь знаешь, почему, — сказал Исаак. — Не прикидывайся. — Я не прикидываюсь. Вы просто повторяетесь. — Мой дядя до сих пор не может спать без зелий, — тихо сказал Джей. — Он был в тех деревнях, куда твоего отца присылали «зачистить». Он рассказывал, что слышал, как дети горят. Ребекка сжала губы. — Он жив, — Лео шагнул ближе. — Он сидит в Азкабане. Дышит. Он есть. Ты пишешь ему письма? Она чуть дёрнула бровью: — Конечно, шлю открытки по праздникам. И тут оно началось. Petrificus Totalus — она ушла вбок. Expelliarmus — щит. Слишком поздно, палочка вылетела, ударилась об стену. Ребекка пошатнулась, но не упала. Отчаянно протянула руку, палочка снова легла в ладонь. Заклинания летели быстро и беспорядочно, но слаженно в одном: причинить боль. Разорвать её на части, не физически, разорвать её душу. Напомнить, что она Роули. Что она — то, что им надо уничтожить, чтобы стало легче. Ребекка не нападала. Только защита, только отражения. Она не отвечала ни ударами, ни словами. — Почему ты не дерёшься?! — выкрикнул Лео. Голос сорвался на последнем слове, будто он сам не верил, что кричит. И снова щит. Не из магии, из тишины. Её излюбленный приём. Самый верный. Не дать им поводов. Ни страха, ни слёз, ни гнева. Молчание, как стена между ней и миром. Пусть бьют — оттуда не достать. Она подняла взгляд не вызывающий, не мрачный. Просто смотрела, как смотрят на метель за окном: знаешь, что холодно, но ты там, за стеклом, где всё равно. — Боишься? — процедил Исаак. — Или просто слишком гордая? — Я просто не хочу быть, как вы, — сказала она наконец ровно, почти устало. Это их задело сильнее любого удара. Даже Джей сделал шаг назад, будто она плюнула в них, хотя и не сдвинулась с места. — Ну так почувствуй. Почувствуй, каково это, когда за чужие ошибки платишь ты. — Я и плачу. Каждый день, — она говорила всё тем же голосом без надрыва или жалобы. — Вы просто хотите, чтобы я платила по-вашему. — Потому что по-другому ты не поймёшь, — выкрикнул Томас. — Как моя мать умирала, ты не слышала! Она молила не убивать! А он… твой отец… — Я знаю, — перебила она. И снова пауза. Они не ожидали, что она знает. Что слышала. Что помнит. Ребекка стояла посреди коридора, как пустое дерево после пожара. Без коры, без листвы, только обугленная стойкость — и это было страшнее, чем если бы она закричала или зарыдала. Они снова ударили. Кто-то из злости, кто-то уже из отчаяния. И только тогда, когда ноги перестали держать, когда в глазах поплыл потолок, когда пальцы перестали слушаться, она произнесла: — Aegis Interna. Щит родился без вспышки. Он просто был. Как броня из воздуха. Как стена, которую не пробить ненавистью. И в ту же секунду, когда заклинания ударили по нему — они разлетелись. Беззвучно, бессильно.  И тогда парни начали плеваться словами: обидными, липкими, тяжёлыми, как грязь. Кто-то бросил в барьер пустую банку от тыквенного сока. Она с глухим звуком отскочила от поля и укатилась по полу. Ребекка смотрела в пол. Ни слова. Ни вздоха. Ни слезы. Это была её кара. Её выбор. А потом хлопнула дверь. С гулким шорохом шагов в коридор ворвалась МакГонагалл, мантия за ней вздымалась, как грозовая туча. За ней шёл Снейп. Молчаливый, тёмный, с лицом, как маска смерти. Они оглядели сцену. — Кто это начал?! — прорезала воздух Минерва. — Я спрошу иначе, — прошипел Северус. — Кто посмел? — В мой кабинет. Немедленно, — скомандовала Минерва. — Все четверо! Снейп шагнул вперёд. Он смотрел на мальчишек, как будто выбирал, кого первым закатать в бетон. — Я сам займусь… — Нет, Северус, — резко перебила МакГонагалл. — Заберите мисс Роули. Я сама справлюсь. И посмотрела на него как на человека, которому нужно напомнить, кто сейчас был важнее. Он колебался всего мгновение. Затем кивнул.  — Она не… — начал было Томас. — Ни слова, — отрезала МакГонагалл. Мальчишки пошли прочь, не оглядываясь. Северус проводил их взглядом, сжимая кулаки. Затем, будто бы опомнившись, повернулся к Ребекке. Она по-прежнему сидела на четвереньках внутри купола. Вся в пыли, в крови и ссадинах. Волосы сбились, руки дрожали. Но лицо ровное. И только глаза стеклянные. Очень тихие. — Снимите, — мягко, насколько позволяла клубившаяся в нём ярость, попросил Северус. Купол лопнул, точно мыльный пузырь. Северус протянул руку. Ребекка не приняла. — Я сама, — выдохнула она, тяжело поднявшись. — Только не спешите делать вид, будто вас это волнует. — Перестаньте, — прошептал он. — Просто идите со мной. — Я не пойду в медпункт, — упрямо заявила Ребекка, когда Северус повернулся спиной к подземельям. — Поставьте мне зачёт по публичной казни, да я пойду. Он остановился. Медленно обернулся, глядя на неё так, будто у него под кожей только что лопнула вена терпения. — И кто вам сказал, что я собирался вас туда вести? — А куда ещё? — сухо бросила Ребекка. — Вон из школы ещё рано, в Азкабан — нелегально. — В кабинет, мисс Роули, — процедил он. — Пока вы не рухнули прямо в коридоре. Если, конечно, вы не хотите продемонстрировать ещё одну разновидность благородного саморазрушения. — Не все разрушают себя из гордости, — ответила она, с трудом поспевая за ним. — Некоторые просто не видят смысла сопротивляться тому, что неизбежно. — Неизбежно — это ваша фамилия? — бросил он, не оборачиваясь. — Или привычка быть жертвой? Ребекка усмехнулась сквозь сбитое дыхание. — Что ж, профессор, с этим меня генетика действительно не подвела. Северус не ответил. Идти рядом с ней было невозможно: она хромала, шаг её запаздывал, но он всё равно держал темп чуть ниже обычного… не признался бы, даже под Империо. Тишина затянулась. Её шаги глухо отзывались между камней. Его — резче, отрывистей. И за всё это время ни одного взгляда друг на друга. Наконец, дверь кабинета. Северус распахнул её, молча пропуская внутрь. Ребекка вошла. Осмотрелась. Всё на месте. Стены, пыль, холод, как будто и воздух тут был сварен в склянках. — Сядьте, — коротко бросил Снейп. Она осторожно села. Руки всё ещё дрожали, но не от страха, а от истощения. Он молча прошёл к полкам. Вытащил зелёный флакон и поставил перед ней. — Выпейте. Без глупостей. Вкус отвратительный, но хуже уже не станет. Ребекка взяла флакон, даже не поморщилась, когда проглотила. Всё внутри давно притупилось. Даже раздражение. Северус шагнул ближе, скрестил руки, потому что не знал, куда их деть. Глаза его были полны безжалостной ясности: — Почему вы не защищались? Почему позволили им так обращаться с собой? Ребекка молчала, жевала сухие губы. — Это заклинание — не защита. Это — капсула, кокон. Оно бесполезно в настоящем бою, — сказал он тихо, но каждое слово било не хуже хлыста. — Вы могли ответить. И не сделали этого. Почему? Она сделала вид, что рассматривает флакон, но тот был пуст и не мог дать ответ. А потому Ребекка пожала плечами: — Может быть, потому что я не испытываю тяги к эффектным дуэлям в коридоре. Или потому что предпочитаю не играть в героев на глазах у публики. Или потому что… Она замолчала. Пауза зависла. Он не отводил взгляда. — Или потому что вы боитесь. Боитесь, что если вас ранят — это будет справедливо. Нет, — добавил Северус чуть тише. — Вы боитесь не боли. Вы боитесь, что вас действительно можно ранить. Ребекка медленно подняла на него глаза. — А вы, профессор, удивительно хорошо разбираетесь в страхе. Личный опыт? Или профессиональное искажение? Он вздрогнул: едва заметное движение ресниц. Но этого хватило. — Вам стоит быть осторожнее с тоном, — холодно сказал он. — То, что вас сегодня не разорвали на куски, не делает вас бессмертной. — О, я не бессмертна, — усмехнулась она. — Я просто хорошо натренирована. Держаться. Молчать. Терпеть. Удивительно полезные навыки, когда ты — чья-то ошибка по наследству. Северус подошёл ближе. Не угрожающе, не с агрессией. Просто слишком близко. Облокотился о стол. — Вы не должны были молчать. Вы не должны были позволить им. Это — не благородство. Это — слабость. — Один из них видел, как мать сгорела у него на глазах, — сказала Ребекка тихо, почти шёпотом, но каждое слово раздавалось в тишине кабинета как выстрел. — Второй слышал, как отец кричал, пока не сорвал голос, а потом замолчал навсегда. А третий… третий каждый вечер сидит со старшей сестрой, которая не знает, кто он. Не узнаёт. У неё провалы в памяти, и всё, что осталось, — это имя, которое она боится произнести. И имя это не того, кого-нельзя-называть… профессор. Северус молчал. Только пальцы вжались в столешницу до побеления. — И вы спрашиваете, почему я не защищалась? — Ребекка подняла глаза. В них не было ни слёз, ни мольбы, ни обвинений. Только та же упрямая, изматывающая честность. — Разве это… нечестно? Что я позволила им хотя бы один раз выговорить то, что никто не хотел слышать? Что я не стала притворяться, будто они — чудовища? Она замолчала. И в этой тишине прозвучало главное: она себя считала чудовищем. И поэтому стояла. И принимала. Как расплату, которую никто не просил, но она назначила её себе сама. — Вы думаете, что заслужили это, — сказал он. Не спрашивая, просто констатируя.  — Я сделала то, что должна была, — сказала она. — А вы, как всегда, ждали от меня чего-то другого. Только заранее не сказали, чего именно. — Мисс Роули, — Северус медленно и устало выдохнул. — Люди, которые осознают свою тьму, редко становятся чудовищами. Чудовища — те, кто верят, что правы. Тишина сгустилась. Их взгляды вновь столкнулись: молния в закрытом пространстве. Поцелуй, тот самый, случайный, импульсивный, отчаянный, снова повис между ними, как зависший меч. Они оба не говорили о нём. Не собирались. И всё же он стоял рядом с ними — немой, жгучий, третий наблюдатель. Северус понимал, если она снова сделает это, если снова потянется первой, то он не выдержит. Разложит её здесь, прямо на этом самом столе. Смахнёт перья, зелья, все чёртовы приличия. И стереть попытается — из неё, из себя — эту вбитую дурь, этот внутренний приговор, эту вымученную вину. А вместо этого… вобьёт что-то своё. Тёплое, тёмное, по-животному настоящее. Без магии, без слов. Только руками. Только губами. Без всяких «нельзя». А потом… потом было уже поздно. Он стоял в тишине кабинета, слушая, как за дверью гасли её шаги. В груди пульсировало что-то невыносимо живое — и именно это злило сильнее всего. Не желание. Не страх. А то, что она уже жила в нём. Заняла пространство, где давно ничего не должно было быть. Он опёрся о край стола. Того самого. И понял слишком ясно: второй раз он не выстоит.