Глава 8. Каждый видит, как хочет.

Утро в Хогвартсе пахло гарью. Не потому, что что-то горело, хотя в зельеварении подобное случалось довольно регулярно. А потому, что внутри Снейпа всё казалось каким-то выжженным, сухим, ломким… И ни чашка кофе, ни глоток эликсира бодрости не могли вернуть ему ощущение привычной ясности. Он проснулся раздражённым, и это раздражение не покидало его ни на минуту. Оно въедалось в жесты, в голос, в каждый взмах мантии. Оно срывалось на студентов, особенно на тех, кто был слишком медлителен, слишком глуп или, хуже всего, слишком беспечен. — Трижды повторю для тех, кто явился на мой урок без мозга: экстракт белладонны вводится при остывании, а не в кипящий отвар. Хотите выжечь себе глаза — пожалуйста, но без моего участия. Он не глядел на неё. Почти не смотрел. Почти. Ребекка сидела в третьем ряду. Не ближе. Спина прямая. Перо скользило по пергаменту точно и быстро. Она не задавала вопросов, не искала встречи взглядом. Каждое её движение было вымеренным, стерильным, как операционный надрез. Северус чувствовал себя идиотом, потому что замечал всё это. Потому что всё ещё продолжал замечать. — Ты, часом, не сбежал с битвы при Хогсмиде? — спросил его в учительской профессор Кеттлберн, глядя, как Снейп в четвёртый раз за день швыряет папку на стол. Кеттлберн прищурился своим единственным оставшимся глазом, тем самым, который до сих пор не выгрызли магические твари, за которыми он ухаживал. — Если бы, — отрезал Снейп. — Там, по крайней мере, не было третьекурсников с уровнем интеллекта заколдованной картошки. — Хуже только седьмые курсы, — согласно хмыкнула мадам Хуч, отхлёбывая чай. — У них гормоны и экзамены одновременно. Сущий кошмар. Снейп промолчал и глубоко вздохнул. Неделю назад он вернул бы в ответ что-то язвительное, непременно остроумное. Но сегодня Северус просто молчал… А Ребекка же теперь приходила в лабораторию исключительно по графику. Ровно в шесть-ноль-ноль, ровно на один час, ни минутой раньше, ни вздохом дольше. Она не искала общения, не спрашивала мнения и не поднимала глаз, даже когда Северус стоял в шаге от неё. Он наблюдал за ней боковым зрением: не как за ученицей, а как за чем-то… другим. Слишком взрослым. Слишком хрупким. А однажды он почти спросил: «Ты злишься?». Но остановился. Потому что знал: она не злилась. Просто расчертила границу и не выдала пропуск. И он стоял за этой чертой — чужой, ненужный и, как никогда, слепой. Хотя и видел её слишком ясно.

***

Он сидел за столом, окружённый эссе, бумагами, остатками терпения и начинающимся нервным тиком в левом глазу. Отлично, Северус. Просто потрясающе. Шпионских интриги, бесконечные дуэли с аврорами, двойное дно на каждом шагу, а сломала тебя… девчонка. Ты, конечно, выбрал самую невозможную. Холодную. Недосягаемую. Молчаливую. Которая почти не улыбается и почти не говорит. Тебе ж не женщина нужна, а головоломка на выживание. Он приподнял бровь, заметив ошибку в дате в заголовке сочинения. 1962 год. Гениально. Надо будет вернуть этому идиоту пергамент в лицо и спросить, как ему удалось сдать эссе до своего рождения. Мысли вернулись к ней. Снова. Четыре года разницы. Это всё? Четыре жалких года? Кто-нибудь, остановите меня, пока я не начал высматривать себе пару среди выпускников детского сада. Он откинулся в кресле и потер переносицу. Нет, правда. Великолепный старт карьеры преподавателя. Первый год — и уже тайные взгляды, глупые фантазии и моральные терзания на грани клинического. Если так пойдёт и дальше, к своему сорокалетию я заведу роман с привидением. Он поднял один из пергаментов и прошипел: — «Слизни становятся ядовитыми от стресса». Конечно. А я, видимо, начал распадаться на молекулы от гормонального перегруза. Он отшвырнул лист, как проклятие. Четыре года разницы. Четыре, мать их, года. Это же практически… ничто? Маленький прыжок. Почти незаметная пропасть. Подумаешь, она сдавала СОВ, когда я пытал людей. Мелочи. Он вскочил, прошёлся по кабинету, споткнулся о стопку книг и выругался так, что стены вздрогнули. Ты взрослый человек. Учёный. Преподаватель. Шпион со стажем. Убеждённый циник. И что, теперь ты на полном серьёзе планируешь бороться с внутренними демонами за право смотреть на неё, пока она смешивает отвар? Аплодисменты. Великая трагедия века: профессор влюбился в молекулу. — Проклятье, — пробормотал он, сев обратно. — Это не чувства. Это… пищевое отравление. Он уставился в пустоту. Лили. Ах, Лили. Прекрасная, погибшая Лили. Ты ведь должен хранить её в сердце, как икону на алтаре страдания. А вместо этого потеешь, когда очередной семикурсник слишком громко с ней разговаривает. Он закрыл глаза. Перед ним всплыл момент: её рука на его груди. Лёгкое, почти неуверенное прикосновение. Как будто она касалась не тела, а чего-то запретного. И это его добило. Ты не просто сошёл с ума. Ты снял комнату, купил тапочки и завёл чайник. Уютненько обустроился в собственной психической катастрофе. Это уже не срыв, это полноценная эмиграция в страну бреда с получением гражданства и пропиской по адресу: «идиот, полный, дом 9». Он встал. Взял флакон зелья бодрости, посмотрел на него и лишь поставил обратно. Нет, этого уже не вылечить. Здесь нужно или зелье полной эмоциональной кастрации, или очень срочный отпуск в монастырь и желательно в Антарктиде. Он подошёл к окну, сквозь которое открывался вид на дождливый двор. Там кто-то бежал, укрывшись плащом. Не она. Но он всё равно всмотрелся. Идеально. Теперь ты ловишь силуэты, как безнадёжный романтик. Осталось только начать вышивать носовые платочки с её инициалами. Нет. Всё это — химия. Физиология. Поствоенное истощение гормональной системы. Кому угодно сорвет крышу, если провести целый год в окружении подростков, пубертата и Чарити Бёрбидж… Он вернулся к столу, взял в руки очередную работу и, не читая, нацарапал внизу: — «Вы сдали не зелье, вы сдали бессмысленную жидкость и фразу «а вдруг прокатит». Не прокатило. Минус двадцать». Пауза. Вздох. Тишина. Ты справишься, Снейп. Она забудет тебя. Ты забудешь её. Всё это пройдёт, как аллергия или драконья оспа. А пока… сиди, проверяй, дыши и, ради Мерлина, не вздумай снова вспоминать, как пахли её волосы. Он уткнулся в бумаги. …И, конечно, вспомнил. Всё до последнего чёртового оттенка.

***

Небо нависло низко, почти касаясь плеч. Ветер срывался порывами, будто тоже пытался влезть в голову, выворотить всё наружу, вытряхнуть, как пыльный ковёр. Ребекка сидела на парапете Астрономической башни, свесив ноги в бездну, и в руках у неё снова был флакон. Маленький, стеклянный. Почти пустой. Почти бесполезный. Видит тот, кто должен… Какая жалость, что это не работает в обратную сторону. Он тебя видел, да. Даже слишком хорошо. Но ты-то знаешь, что всё это — химия. Приманка. Фокус с бликами. Ничего настоящего. Просто лёгкая оптическая иллюзия в три капли. Позорище. Она прикрыла глаза. Вспомнила поцелуй. Вспомнила каждый миг. Как он замер. Как смотрел. Как не отстранился. Как позволил. Как если бы… — Нет. Не начинай, — оборвала свои мысли Ребекка. — Ты уже дошла до кондиции, Роули. Выпила магическую самозабвенность. И что получила?  Он отвернулся. Остыл. Замолчал. Ты не нужна ему. Даже с зельем. Даже когда ты прямо перед ним. Он смотрел на тебя. Да. Но зелье не создаёт чувства. Оно просто включает фонарь. Ты — манекен в этой витрине. Освещённый. Видимый. Но, всё равно, лишний. Он увидел, но всё равно прошёл мимо. Ты выставила себя на свет, как товар, глупо надеясь, что кто-то остановится. Но даже в софитах ты проиграла тени. Она с силой встряхнула флакон, наблюдая, как остатки зелья в нём колышутся, как будто смеются над ней. Как ты вообще додумалась, что… можешь ему понравиться? Ему. ЕМУ. Умному. Заносчивому. Ядовитому, как чистый цианид, и в сто раз более притягательному. У него, наверное, есть женщина. Красивая. Сильная. Как ураган. Не такая, как ты. Он, может быть, уезжает к ней по выходным. Может, держит её руку, когда не может уснуть. Целует её… по-настоящему. Потому что она реальная. И не ты. Ни разу не ты. Ребекка прикусила губу до боли. — Может, сварить Амортенцию? — пробормотала она вслух почти с издёвкой. И тут же усмехнулась горько. О да, Ребекка. Когда казалось, что падать уже ниже некуда, ты пробила дно и начала копать. — Давай сразу Империо, чего мелочиться-то? — процедила она. И это тоже подделка. Не чувство и не любовь. Просто костыль для жалких. Для таких, как ты. Невозможно заставить кого-то полюбить тебя, если ты даже сама себя не выносишь. Ты ничтожество, Ребекка. Самая тихая девочка на курсе. Скучная, неуверенная, застёгнутая на все пуговицы. Единственное, что ты умеешь — это растворяться в воздухе. Вот ты опять и растворилась. Она посмотрела вниз. — Было бы драматично, — сказала она, — броситься следом, да? Но я даже на саморазрушение с размахом не способна. Ничтожество. Флакон выскользнул из пальцев, будто сам устал от неё. Полетел вниз совсем без звука, без вспышки, без значимости. Она даже не досмотрела, как он исчез в темноте. — Превосходно, Ребекка, — пробормотала она, обернувшись к пустоте. — Ты только что выкинула последнее, что заставляло чувствовать себя живой. Поздравляю. Ниже только пост директора. — Если бы вы знали, как часто я слышал это здесь, — раздался голос. Холодный, вкрадчивый и глухой, как если бы его произносили не ртом, а эхом из глубокой трещины. Ребекка вздрогнула и резко обернулась. Кровавый Барон висел чуть в стороне. Полупрозрачный, в старинных одеждах, в которых всё ещё блестели пятна крови. Он не приближался. Просто… смотрел. — Милое местечко для саморазрушения, — продолжил он, вяло любуясь пейзажем. — Сам всегда предпочитал башни. Высота придаёт драматичности и делает выбор куда более… окончательным. — Я не собиралась прыгать, — буркнула Ребекка. — Я и не говорил, что собирались. Вы просто пришли, чтобы подумать, как много цен в вас от фальшивки, верно? Ребекка замерла. — Уж простите, милая леди, — сказал Барон. — Призрачная интуиция и немного подслушиваний. Да и у мёртвых обостряется удивительная чувствительность на ложь. Особенно той, что люди произносят внутри себя. Ребекка села обратно на край, не сводя с него взгляда. — И что? Вы хотите почитать мораль? Или рассказать, как глупо жить прошлым? Барон качнулся в воздухе, будто бы хмыкнул, но без звука. — Я убил ту, которую невозможно любил, а потом и себя. Я — наглядный пример того, что даже любовь может стать проклятием, если в человеке слишком много гордыни и слишком мало прощения. Думаете, мне есть, чем поучать? Он дал ей мгновение, чтобы осмыслить. — К счастью, вы пока никого не убили, — продолжал Барон. — Вы просто… слишком хотите, чтобы вас заметили. А это опасное зелье, мисс Роули. Не из флакона. Изнутри… Это яд, мисс Роули. Она отвернулась, глядя в темноту: — Вы ведь тоже… верили, что она вас полюбит? — Конечно. До самой секунды, пока не вонзил клинок. Видите, как прекрасно работает самообман? Он замолчал, а потом добавил почти нежно: — Любовь — это не когда вас замечают. Это когда вас видят и всё равно остаются. — Со мной не останутся, — тихо сказала Ребекка. — Пока вы сами не ушли, это ещё не решено, — сказал Барон. — А теперь… будьте осторожны. Башня высока, а мысли коварны. И он исчез, оставив за собой шлейф ледяного ветра и тихую, оглушающую пустоту. Ребекка осталась сидеть, глядя на то место, где только что был Барон. Потом снова — в темноту внизу. — Призрак говорит, что у меня есть шанс. Великолепно. Всё, что мне нужно — это советы от кровавого убийцы. Надежда растёт, как на дрожжах.