История 5. Роскошная

      Декабрь, будто сытый и неторопливый хищник, прошёлся по Москве мягкой поступью. Снег ложился аккуратно, как будто боялся испортить город своей белизной, и только лёгкий морозный туман напоминал, что зима ещё не показала всех своих карт. Магазины сверкали гирляндами, окна кафе отливали золотистым теплом, и было странное ощущение, что столицу медленно заворачивали в праздничную упаковку — тщательно, с перламутровой лентой.       На площади уже дымили генераторы, подпитывая сотни огней на пушистой ели, что только что поднялась в воздухе над толпой, как будто величественный корабль, вставший на якорь среди каменных волн.       Федеральная Экспертная Служба тем временем шагнула в свой четвёртый месяц. Три — насторожённые, трудные, вязкие как ноябрьская слякоть — остались позади.       Теперь у коллектива появились свои ритуалы, свои шутки, свои легенды о ночных авралах и промозглых выездах.        В отдел пришли новые люди, перестроились процессы, заработала собственная логика, и контора, вопреки скепсису, быстро заняла прочное место в столичном пейзаже.       Отношения Круглова с командой действительно потеплели — он уже не был чужаком, временным, «засланным» сверху. Люди привыкли к его суховатому юмору, к его манере работать.       Кроме одной.       С начальницей — с Рогозиной — всё словно проседало. С каждым днём. С каждым взглядом. С каждым молчанием. Она сторонится. Закрывается. Словно отгораживается от него невидимым стеклом, отполированным до ледяного блеска. И если раньше это были просто сложные рабочие отношения, то теперь её холод измерялся уже не градусами, а — пожалуй — геометрией. Прогрессией. Линии между ними всё быстрее превращались в параллельные, а затем и в расходящиеся.       Но последнее время стало по-настоящему плохо. Сухой, официально-ледяной тон. Взгляд — будто сквозь. Разговоры — ровные, короткие, обязательные.       Николай чувствовал это. Замечал. Отлавливал мельчайшие признаки в изменим её поведения и тихо ухмылялся, ведь предполагал в чем дело, даже слишком.       Круглов и Майский коротали последние минуты рабочего дня в буфете, утопив усталость в крепком, чуть обжигающем чёрном чае.       — Петрович, колись давай! — не выдержал Сергей, хлопнув его по плечу так, что чай едва не выплеснулся. — Что у тебя за женщина появилась?       Круглов хмыкнул и медленно, почти нарочито, сделал глоток терпкого напитка.       — Роскошная женщина, — протянул он, будто смакуя не слово, а воспоминание.       — Кто она? Я её знаю? — сразу оживился спецназовец, подаваясь вперёд.       — Не знаешь. Познакомились мы, считай, недавно.       — Так вы встречаетесь?       Николай не успел открыть рот. Дверь буфета отъехала в сторону, и в помещение вошла она.       Галина Николаевна прошла мимо них, бросив на заместителя долгий, изучающий, почти недовольный взгляд.       — Галина Николаевна… — Сергей вскинулся, как по команде, чуть ли не вытянувшись. — Чайку налить? — уже тянулся к чистой чашке, будто от этого зависела его жизнь.       — Нет, — отрезала она. — Рабочий день окончен. Так что… — её жест был лёгким, но беспощадным, — расходимся по домам.       — Подвезти? — учтиво предложил Круглов, вставая.       Она повернулась к нему так резко, что Майский едва не присвистнул.       — Николай Петрович… — Рогозина чуть приподняла подбородок. — Я в состоянии добраться сама до дома… на своей машине. — И, хлопнув ладонью по барной стойке, будто ставя жирную точку в разговоре, добавила: — До завтра, господа майоры.       И вышла, оставив после себя запах холодного воздуха и чуть раздражённого парфюма.       Майский проводил её взглядом, потом медленно повернулся к другу:       — М-да… И чего она так взъелась на тебя?       — Ревнует, — хохотнул Круглов. Но, встретив потрясённое выражение лица Сергея, поспешно махнул рукой: — Я пошутил.       Именно с этого вечера всё и переломилось. Незаметно, без громких слов, без взрывов — но с той тихой, почти ледяной окончательностью, которая всегда страшнее прямого конфликта.       После случайно услышанного разговора — об «роскошной женщине», сказанном полушутя, полусерьёзно, с тем мягким теплом в голосе, которого Галина уже давно не слышала в свой адрес, — в её взгляде что-то изменилось. Что-то закрылось. Сжалось. Захлопнулось.       Она вошла в буфет и увидела не просто двух майоров за чаем. Увидела улыбку Николая, которую не могла расшифровать. Увидела, как быстро он убрал эту улыбку при её появлении — словно что-то прятал. И всё вместе это ударило сильнее, чем она бы когда-либо призналась.       С тех пор Галина будто незаметно отступила.       Словно сделала шаг назад — и не нашла причин сделать шаг вперёд. Холод в её голосе уже не был оружием. Он стал защитой.       Женщина выскочила на улицу прямо под снег — густой, резкий, внезапный. Холод осел на лице, заставив её сделать глубокий, болезненно трезвящий вдох. И тут же, словно одумавшись, Рогозина резко развернулась и вернулась в гараж.       Через секунду двигатель взревел. Машина сорвалась с места, унося её прочь, будто от погони — хотя убегала она только от себя.       Галине было обидно. Да, обидно — по-детски, по-женски, по-нелепому.       Круглов пытался приударить за ней давно, настойчиво, по-своему неловко, но искренне. Она пресекала все его попытки… или лишь делала вид, что пресекает?       Она бы соврала, утверждай теперь, что Коля ей не нравился.       Нравился. И сильно. И вопреки всему её характеру, службе, принципам, привычкам, защитным панцирям.       Нравился — так, что приходилось держать его на расстоянии, иначе всё остальное, привычное, выстроенное годами, просто рассыпалось бы.       Но теперь у майора появилась какая-то «роскошная женщина».       И что хуже всего — эта женщина была не она.       От этой мысли сжало горло. Хотелось ударить по рулю, чтобы боль ушла. Хотелось выругаться. Хотелось вернуть время назад — туда, где ещё можно было сделать шаг навстречу, пока он не сделал шаг в сторону.       Но Галина Рогозина лишь крепче сжала руль, глядя в размытые снегом огни дороги.       И кусала локти — в прямом и переносном смысле.       Потому что признать, что упустила — было страшнее, чем жить в собственном холоде. И поэтому приняла решение - отстранила сильнее.        Майор Круглов вел свою игру. Слишком уверенно. Слишком демонстративно. Слишком по-мужски-прямолинейно, чтобы не ранить того, кто привык держать лицо при любых обстоятельствах.       Он упоминал свою «новую возлюбленную» чаще, чем это требовалось даже для показной ревности. То между делом нахваливал её — будто невзначай, будто в разговор «само легло». То приносил в контору букеты — роскошные, яркие, пахнущие чем-то вызывающе праздничным — и, конечно же, «случайно» вваливался с ними именно в кабинет начальницы.       И каждый раз замечал, как у Рогозиной на мгновение сжимается челюсть.       Как дрогнут мышцы у глаз — будто она пытается удержать взгляд спокойным.       Как что-то застывает в ней на секунду — ледяное, колкое, но живое.       Он видел это.       Сторонний бы не заметил, но Круглов знал её слишком хорошо — каждую микрореакцию, каждую тень на лице. Видел, как Галина медленно, день ото дня, меняется — не наружу, внутрь. Становится тише, холоднее, отстранённее.       Но он не учёл одного — самого важного.       Галина Николаевна умела терпеть многое, но когда боль становилась слишком личной, слишком острой, она не срывалась и не сцеплялась в драку. Она просто закрывалась. Без предупреждения, без объяснений, без шансов прорваться.              Так и случилось.       Только выверенная, безупречная профессиональная дистанция.       Он добился своего — но не того результата. Начальница закрылась в себе. Окончательно.       И если раньше между ними была стена, которую ещё можно было разбить… то теперь она стала крепостью. Без ворот.       В один из вечеров, когда квартира погрузилась в тишину Рогозина наконец позволила себе то, чего избегала многие недели.       Призналась.       Не кому-то — себе.       Она ревнует.       Ревнует своего заместителя к этой неизвестной женщине. Глупо, нелепо, непозволительно — но от этого не менее правдиво.       Слова сами собой всплыли в сознании и застыли там, как холодный пар над чашкой чая. Галина попыталась отмахнуться, но внутри всё уже рухнуло — защита, уверенность, привычные оправдания.       С каждым новым «букетом», с каждой фразой про «роскошную женщину» в голосе Круглова она понимала: интерес к этой загадочной мадам становился едким, болезненным.       Время от времени ловила себя на том, что вслушивается: не случайно ли назовёт он её имя? Не обмолвится ли, где они познакомились? Как выглядит эта красавица, которая так легко и без труда получила то, что она сама — по собственному упрямству — оттолкнула?       Смешно.       Женщина, способная выдерживать допросы, перестрелки, слежки и политические игры — и вот сидит на кухне, в полутени, опершись локтями о стол, и мучительно пытается понять, кто же она такая, эта чужая «роскошная мадам». И почему мысль о ней больнее любого удара.       Галина закрыла глаза, провела пальцами по виску… и тихо, почти неслышно произнесла:       — Господи, Рогозина… ревнуешь.       Признание было горьким. Но освобождающим.       Утром первого декабря Рогозина вошла в кабинет — быстро, собранно, как всегда. Но шаг её остановился в ту же секунду.       На столе, среди аккуратно разложенных папок и стопок документов, лежал один-единственный крупный багровый ирис.       Цвет казался почти нереальным — глубоким, словно разлитое вино в полумраке. Против её воли что-то дрогнуло внутри: дыхание сбилось на долю секунды, сердце сделало резкое, нелепое сальто.       Она медленно подошла к столу, вытянула руку. Провела кончиками пальцев по бархатистому лепестку — осторожно, будто касалась чего-то живого.       Кто это мог быть? — стучало в висках.       Чужие сюда пройти не могли. Это факт. Но и сотрудников много…       Коля мог.       Эта мысль вспыхнула сама, горячо и отчаянно — и тут же обожгла.       Нет… У него теперь эта роскошная пассия. Зачем ему дарить цветы ей?       — Галина Николаевна, доброе утро, — раздался в дверях до боли знакомый, родной баритон. Круглов стоял, как всегда, уверенно, чуть приподняв бровь. — Тайный поклонник?       От его голоса внутри будто что-то скрутило.       Конечно, он подумает чёрт знает что…       Наверное, новый судмедэксперт. Эта мысль пришла внезапно — раздражённая, колкая.       — Ерунда, — буркнула начальница, демонстративно отодвигая цветок в сторону так, будто он мешал работе. — Зови всех на планёрку.       Глаза на секунду скользнули по лицу зама — быстро, остро — и она тут же отвернулась, закрывая всё, что могло случайно вырваться наружу.       Майор хмыкнул — коротко, неоднозначно — и вышел.       А Галина осталась стоять у стола, чувствуя, как ирис будто прожигает столешницу своим присутствием.       Слишком красивый.       Слишком неожиданный.       Слишком не вовремя.       Мысль о багровом ирисе не отпускала Галины всю планёрку.       Она держалась собранно, уверенно, будто и не было в её кабинете того проклятого цветка… но каждый раз, когда взгляд опускался на бумаги, перед глазами всплывал тёмный лепесток, мягкий, почти живой на ощупь.       Слова коллег звучали приглушённо, не доходя до конца. Майский что-то шутил, Тихонов докладывал, Белая косилась в сторону зама, что скосил глаза на начальницу, едва приподняв уголок губ в подобии улыбки… а Рогозина раз за разом ловила себя на том, что слушает не их — себя. И своё сердце, которое упорно колотилось не в такт.       После совещания она задержалась, будто специально дала всем разойтись, чтобы хоть на минуту облегчить собственную голову.       Кофе. Срочно кофе. Горячий. Крепкий. Иначе я сойду с ума.       В буфет она вошла тихо — почти неслышно. Настолько бесшумно, что мужчины её не сразу заметили.       А говорили они громко. Слишком громко, как обычно.       — Сегодня устрою ей свидание, — поведал довольный Николай, и в его голосе было то редкое, тёплое оживление, которое раньше появлялось только рядом с ней. — И сегодня всё свершится…       Рогозину будто ударило током.       Свершится?..       — Предложение ей сделаешь? — хмыкнул Майский, играя бровями.       — Всё возможно… — протянул Круглов с той ленивой уверенностью, которая так раздражала и… цепляла. — Но букет ирисов в декабре её точно собьёт с ног. И ресторан в центре Москвы, с видом на Храм Христа Спасителя, под прожектора… снег…       — У-у-у, какая романтика… — протянул Майский, явно наслаждаясь реакцией друга.       Галина стояла за дверью, как прибитая. Мир вокруг будто сместился, стал слишком узким.       В висках стучало одно:       Ирисы. Ирисы. Ресторан. Не ей. Предложение…       Она дернулось — почти физически. Словно внутри что-то тяжёлое упало набок и не желало вставать обратно.       Решение пришло не постепенно. Не логично. Не рационально.              Оно ударило.       В одно мгновение, как вспышка в темноте.       Полковник выпрямилась, расправила плечи и с неожиданной для себя ясностью подумала:       Нет. Так не будет.       Что именно она собиралась сделать — она ещё не знала.       Но знала одно: эта «роскошная женщина» больше не будет оставаться неизвестной.       И уж точно не получит того, что Галина когда-то сама отпустила.

***

      Вечер лениво стекал на город — вязкий, оловянный, насквозь пропитанный декабрьским холодом.       За весь день Рогозина успела десять раз отругать себя, девять раз передумать, и ещё пару раз поймать себя на том, что смотрит на часы чаще, чем на оперативные сводки.       Снисхождение к собственной глупости сменялось абсурдным любопытством. Любопытство — раздражением. Раздражение — странным, обидным уколом в груди.       Но теперь она стояла под дверью ресторана — того самого, с видом на Храм Христа Спасителя.       Стояла и переминалась с ноги на ногу, вдыхая свежий, колючий воздух.       Решилась — делай.       Дороги назад нет.       Она дернула ручку большой двери и вошла.       Тепло окутало её мгновенно — густое, ароматное, с нотками пряностей, вина и обожжённого сахара.       — Добрый вечер, — миловидная девушка у гардероба улыбнулась ей профессионально-тёпло. — Сдайте, пожалуйста, пальто…       Галина едва кивнула, стремительно, почти небрежно стягивая с плеч пальто. Словно боялась, что если задержится хоть на секунду, то успеет передумать.       И, не оглядываясь, прошмыгнула в глубину ресторана — бесшумная, сосредоточенная, осторожная, как кошка, идущая по краю незримой пропасти.       Ей нужно было остаться незамеченной. По крайней мере — пока она сама не решит иначе.       В полумраке зала мерцали свечи, играл тихий джаз, пары переговаривались шёпотом.       Галина остановилась на пороге большого зала, чувствуя, как сердце толкнулось в грудную клетку сильнее обычного.       Где он?       С кем он?       И самое главное… почему так стучит сердце?       Её горло пересохло.       Пальцы непроизвольно сжались.       — Я знал, что ты придёшь, — голос, такой до боли знакомый, прорезал её мысли словно тонкое лезвие.       Она вздрогнула — то ли от неожиданности, то ли от того, как легко он снова нашёл её незащищённой.       Галина резко обернулась; сердце — короткая вспышка где-то под рёбрами.       — Мимо проходила… — вырвалось у неё слишком поспешно. И слишком глупо. Она тут же прикусила губу, мысленно закатив глаза на собственную бестолковость. — А твоя роскошная женщина не пришла? — добавила она и тут же зажмурилась, ощущая, как волна досады накрывает её с головой. Ну зачем… зачем она это сказала?       Круглов усмехнулся — тихо, мягко, словно уже давно просчитал её реакцию.       — Ну, от чего же, — протянул он, рассматривая её растерянность с таким вниманием, будто смотрел не на полковника, а на девчонку, внезапно потерявшую ориентиры. — Пришла.       — Где? — Галина мгновенно повернулась к дверям, пытаясь разглядеть ту самую «роковую незнакомку», которая крутила ей весь день нервы.       — Так вот же она, — тихо, почти шепотом.       Николай Петрович шагнул к ней — уверенно, без колебаний.       Его пальцы коснулись её руки, скользнули вдоль тонкой линии руки, и он медленно сплёл её пальцы со своими — так, будто примерял, подходит ли ему этот жест.       Вторая рука легла ей на талию — осторожно, но властно, словно помечая границу, которую он больше не собирался соблюдать.       У Галины перехватило дыхание. Она стояла неподвижно, как под огнём, не зная — броситься ли назад или позволить себе задержаться в этой опасной, слишком правильной близости.       — Я думал, ты поймёшь, — тихо произнёс он, словно оправдывался перед кем-то более значимым, чем весь мир. — Я ведь специально про ирисы в буфете упомянул. Был уверен, что ты цепочку сложишь.       — Круглов… — шикнула Рогозина, в голосе ледяной звон, как хруст замёрзшего стекла. — Ты что за цирк тут устроил? Тебе не стыдно? Как вообще можно было до такого додуматься? — она рванула рукой, будто хотела стряхнуть с себя не его пальцы, а весь этот абсурд.       — А как ещё мне было к тебе подступиться? — мягко, но с явной насмешкой отозвался он, будто давно предвосхитил её вспышку. — Ты же никого к себе не подпускаешь. И уверен: ты бы не просто отказала — ты бы даже слушать меня не стала.       Галина вскинула на него острый, щурящийся взгляд — такой, от которого у целых отделов дрожали коленки.       — Записку бы оставил.       Николай рассмеялся — коротко, тепло, слишком уверенно.       — Спорим, ты бы её даже разворачивать не стала.       Она закусила губу, словно догоняла сама себя, осознавая, как ловко он её загнал в этот эмоциональный тупик.       — Да ты… ты меня дурой выставил! — прошипела она, глядя на него так, будто взгляд мог оставить ожог.       — Перед кем? — он чуть приподнял бровь. — Я тебя таковой точно не считаю. Может, перед собой?       — Это… какой-то бред… — обречённо выдохнула Галина Николаевна и всё же вырвала руку, прикрыв ею глаза, будто от слишком яркого света.       — Галь… — голос Николая стал тише, теплее, опасно искренним. — Я ни о чём не жалею. Более того… сделал бы это ещё раз.       Он не успел договорить.       Она резко вскинула голову — взгляд стал острым, опасным, как у загнанной, но несломленной хищницы. Рогозина уже развернулась, готовая уйти — от него, от себя, от всего этого. Но Николай перехватил её запястье. Она занесла вторую руку для удара — и эта тоже была перехвачена. Её собственная ярость сыграла против неё: мгновение — и она оказалась прижатой к его груди.       — Пусти, — выдохнула Галя сквозь зубы, дрожа не от страха — от эмоций, слишком сильных, чтобы признать.        — Я бы сделал это ещё раз, — повторил он мягко, почти шёпотом, наклоняясь ближе. — Во-первых, ты не оставила мне выбора. Во-вторых, ты пришла сама. В-третьих… значит, у тебя есть чувства. Ко мне. И, в-четвёртых… — его губы едва коснулись её виска, осторожно. — Прости. Это было жестоко по отношению к тебе. Но иначе… никак.       Она зажмурилась — то ли от боли, то ли от того, насколько опасно честным стал этот момент.       — Ты так восхищался этой женщиной… — голос её дрогнул, будто треснул лёд под ногой.       — Это всё было о тебе, — тихо, без тени улыбки сказал он. — И букеты… я покупал, чтобы тебя поддеть. Но каждый раз думал только о тебе.       Рогозина попыталась дернуться, будто слова обожгли.       — Круглов, это жестоко… это бесчеловечно, — прошипела она, и в этом шипении — боль, которую она тщилась спрятать всю жизнь.       Николай только сейчас по-настоящему понял, как жестоко он поступил.       Осознание накрыло его поздно — будто ледяная вода пролилась по позвоночнику. Он увидел то, что раньше упрямо отказывался замечать: как она дышит — коротко, словно воздух режет; как дрожат её пальцы — не от холода, от обиды; как взгляд, ещё недавно острый, гаснет, медленно проваливаясь в ту же тьму, где она привыкла прятать всё, что болит.       Может быть, в эту секунду он действительно сломал то хрупкое, невыносимо дорогое, что едва-едва начинало рождаться между ними.       Сглотнул — тяжело, болезненно, будто ком в горле был не воздухом, а собственной виной.       Её тишина резала сильнее любого упрёка.       Галина Николаевна больше не вырывалась, но и не смотрела на него — просто стояла, сжав губы, так неподвижно, что казалось, если он ослабит хватку, она рассыплется прямо в его руках.       — Я не буду тебя удерживать, — заговорил он наконец, тихо, почти срываясь на хрип. — Если уйдёшь — я приму. У меня нет права требовать твоего… чего угодно. Я… обидел тебя.        Он закрыл глаза, виновато, будто признавая поражение самим фактом дыхания рядом с ней.       — Но если останешься… — он поднял взгляд, открытый, как на исповеди. — Счастливой сделаешь не только меня. Себя тоже. Потому что ты пришла сюда не ради злости.       Николай отпустил её руки — медленно, будто боялся, что резким движением снова ранит. Но не отступил ни на шаг.       Галина подняла взгляд.       Тихо.       Недоверчиво.       Но в нём уже не было той ледяной стены — только растерянность и оглушающая, непривычная для неё уязвимость.       Она приехала сюда, ведомая ревностью — опасной, непризнанной, почти унизительной. Чтобы увидеть ту «роскошную женщину». Чтобы убедиться, что ей всё равно.       Но оказалась, что эта женщина — она сама.       Круглов шагнул ближе — осторожно, как к дикому зверю, который может укусить, но гораздо чаще — просто боится.       Не отстранилась. Коснулся её губ — легко, почти несмело, так, как касаются чего-то бесценного, не желая спугнуть.       Его ладони скользнули на её талию, обнимая мягко, бережно.       — Поужинаешь со мной? — спросил он с теплом, от которого внутри неё что-то нехотя дрогнуло.       — Я… не выгляжу для ужина в таком месте, — тихо призналась она, смутившись неожиданно по-женски.       Круглов посмотрел на неё внимательно: строгие чёрные брюки, малиновая рубашка, тёмная жилетка. Рабочая форма. Будничная. Но на ней — дышащая достоинством и силой.       — Для меня ты самая красивая. Всегда. — его голос стал совсем мягким. — Пойдём. — обнял её, ведя в глубь ресторана.       На столике уже ждали те самые бордовые ирисы — глубокие, насыщенные, будто впитавшие в себя полумрак зимнего вечера.       Их разговор за ужином был лёгким, но под ним текла едва уловимая, теплая тягучая близость, которую они боялись называть, но уже не могли спрятать.       Галина не скрывала улыбки — редкой, осторожной, но такой красивой, что Николай едва дышал, наблюдая за ней.       Майор протянул руку и обхватил её ладонь — бережно.       Пальцы их сомкнулись. Коля поднял её руку к губам и коснулся кончиков пальцев лёгким, дрожащим поцелуем.       И впервые за много месяцев она не отняла руки.