История 6. Не по уставу

             С самого утра Галина Николаевна чувствовала себя так, словно внутри что-то медленно и неотвратимо выходило из строя.       Организм бил тревогу — глухо, настойчиво, без права на игнорирование, — но она упрямо отказывалась прислушиваться. Давила состояние волей, привычкой не останавливаться, не позволять себе слабость. Загоняла тревогу глубже, туда, где она не мешает работать.       В какой-то момент пространство перед глазами поплыло окончательно: линии расползлись, свет резанул слишком ярко, в ушах на секунду зазвенело пустотой. Тело налилось тяжёлой, предательской ватностью, ноги будто потеряли связь с полом, дыхание сбилось, стало поверхностным. Где-то под рёбрами холодно сжалось — ясное, почти профессиональное понимание: ещё немного, и она перестанет управлять происходящим.       — Галина Николаевна, — окликнула Таня. — Кровь на рукаве убитого принадлежит его…       Девушка осеклась, скользнув внимательным взглядом по лицу начальницы, отмечая неестественную бледность.       — Галина Николаевна, вы в порядке? Рогозина качнула головой, сгоняя накатившее оцепенение и резкий приступ духоты.       — Да, Тань. Так… кому принадлежит кровь?       — Сестре покойного… — медленно добавила Белая, не отводя изучающего взгляда.       — Эту сестру к нам в контору на повторный допрос. — сглотнула Галина. — И Круглова ко мне в кабинет.        — А я уже здесь, — словно возникший из ниоткуда, раздался знакомый голос за спинами женщин.       Галина обернулась не сразу. Мир качнулся, и ей пришлось на секунду задержать дыхание, чтобы удержать равновесие.       — Я пойду, — быстро кивнула Таня, уловив интонацию, и почти растворилась в коридорах ФЭС, оставляя после себя лишь эхо шагов.       Рогозина подняла взгляд на заместителя — мутный, расфокусированный — и поежившись, машинально плотнее запахнула пиджак, словно искала в нём защиту от внезапно навалившегося холода.       — Ты замёрзла? — удивился Николай.       Медленно кивнула.        — Странно, — нахмурился он. — кондиционеры, вроде выключены зимой… Сделал шаг ближе, всматриваясь в её лицо. — Галь, ты в порядке?       Галина Николаевна едва осознавала, что происходит вокруг. Тело сопротивлялось, ноги словно забыли, как держать её, дыхание было прерывистым и поверхностным.       Все уже не в порядке.       — В полном… — выдохнула она сипло, слова давались с усилием. — Просто холодно мн…       Глаза медленно закрывались сами собой, веки тяжели. В голове стоял гул.       Фраза оборвалась, не дойдя до конца. Свет перед глазами резко погас, словно кто-то щёлкнул выключателем. Пол ушёл из-под ног, тело перестало слушаться — мгновенно и окончательно.       — Куда…       Майор среагировал мгновенно — шаг вперёд, и его руки сомкнулись вокруг её спины, не давая ей упасть. Он прижал её к себе, чувствуя, как она обмякает, теряя вес и опору.        Голова Галины тяжело, доверчиво опустилась ему на грудь.       — Галя? — позвал он, уже зная, что ответа не будет.       Круглов наклонился ниже, почти касаясь щекой её виска. Осторожно провёл ладонью по её чёлке, убирая пряди с лица, по виску, по волосам — успокаивающе, почти неосознанно.       Касание к щеке заставило его вздрогнуть: кожа была горячей, тревожно горячей.       — Добегалась, упрямица… — прошептал он, сдерживая раздражение, страх и злость на неё же — за это упрямство.       Галина была тяжела в этой слабости, непривычно беззащитна, и от этого внутри него всё оборвалось. Вечно собранная на службе, она теперь казалась ему удивительно хрупкой — каждый её дрожащий вдох бил сильнее любого удара.       Её ресницы чуть дрогнули и, пальцы не заметно шевельнулись, словно она пыталась ухватиться за реальность.       Николай тут же накрыл её ладонь своей, крепко — желание защитить, удержать, быть рядом, пока она снова не станет собой.       — Всё будет хорошо… — прошептал мужчина ей в волосы.        Полковник чуть нахмурила лоб, чувствуя недомогание. Губы дрогнули, пытаясь что-то выдавить, но голос предательски пропадал, уступая место тихому, беспомощному стону.       Перехватил её удобнее, осторожно обхватив под колени и прижимая к себе, уверенно поднимая начальницу на руки. Прижав её обессиленное тело к себе.         Майор быстро направился к кабинету, стараясь держаться в стороне от коридоров и посторонних взглядов. Сейчас ей были не нужны ни суета, ни вопросы, ни свидетели. Только тишина. И он.       Уложил её на белый диванчик и опустился рядом, не выпуская её ладони из своей руки. Пальцы осторожно скользнули по её чёлке, убирая волосы со лба. Нужно было вернуть её сюда. В сознание. К себе.       — Галь?.. Галя… Ты меня слышишь?       В её тяжёлой, гулкой голове этот голос прозвучал не сразу — пробился сквозь плотную пелену, будто издалека. Она поморщилась и с усилием распахнула глаза.       — Коль?.. — выдохнула едва слышно; губы слушались плохо. — Что… произошло?       Он глубоко вдохнул, собирая слова и спокойствие.       — Ты в обморок упала, — тихо и чуть сжал её холодные пальцы, будто передавая тепло. — Испугала меня.       — Ммм…       Она попыталась приподняться, но в висках тут же вспыхнула резкая боль. Рогозина инстинктивно прижала ладонь к голове и зажмурилась.       — Я отвезу тебя домой.       Полковник промолчала. Может, потому что действительно хотелось домой. А может, потому что состояние было слишком плохим, чтобы спорить.       Круглов поднялся и осторожно обхватил её за талию, помогая сесть. Галина чуть приподняла подбородок, слишком ясно ощущая, насколько близко он оказался: его тепло, уверенность рук, дыхание рядом.       На секунду он отстранился, выхватил её сумку из шкафа и тут же вернулся, снова поддерживая, помогая подняться на ноги.       — Я же говорил тебе: езжай домой, — негромко, но с нажимом произнёс он. — Нет. Упёрлась. Остаться до задержания. А потом — разгорячённой стоять на морозе…       — Ну хватит меня отчитывать… — слабо возмутилась Рогозина.       Он молча накинул на неё тёплый шарф, затем — зимний пуховик, аккуратно застёгивая молнию.       — А как тебя не отчитывать? — выдохнул он. — Взрослая ведь. Понимать должна…       — Ну вот и не трогай меня тогда. Сама справлюсь… — попыталась она сказать твёрдо, но голос предательски дрогнул.       Дёрнула ладонь, пытаясь высвободиться из его пальцев.       — Я не знал, что ты такая обидчивая, — заметил он, едва скрывая улыбку.       — Вот ещё… — фыркнула Галина Николаевна, закатывая глаза.       — Вредная ты всё-таки.       — Я тебе выговор влеплю, — шикнула она.       — Если тебе от этого станет легче, — смилостивился майор, снова обнимая её за плечи и мягко направляя к выходу.

***

      В машине было тепло и полутемно. Дверь мягко закрылась, отсекая их от холода, от коридоров ФЭС и чужих глаз. Круглов усадил Галину на пассажирское сиденье, помог пристегнуться, и лишь потом обошёл машину, заводя двигатель. Мотор загудел ровно и успокаивающе, словно подстраиваясь под её сбившееся дыхание.       За окном медленно тянулась зима — тихая, притушенная, почти нереальная. Фонари размывались в тёплых жёлтых пятнах, снег лежал ровным, нетронутым полотном, отражая свет и делая город чуть мягче, чем он был на самом деле. Деревья стояли неподвижно, обтянутые инеем, будто затаив дыхание вместе с ней.       Галина откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как тело медленно тяжелеет, будто усталость накрывает её плотным, вязким одеялом. Горло неприятно саднило, першило, каждый вдох отдавался слабой болью — признаком того, что организм окончательно сдал позиции.       В какой-то момент Николай протянул руку и положил ладонь ей на колено — без вопроса, без колебаний, просто так, как делают, когда хотят убедиться: человек рядом, он никуда не исчез. Его прикосновение было тёплым, надёжным, заземляющим.       — Теплее? — тихо спросил, не отрывая взгляда от дороги.       Начальница чуть кивнула, не открывая глаз.       — Не то чтобы…        За стеклом снег начал медленно кружиться, редкими хлопьями, будто город наконец позволил себе выдохнуть. Дорога была почти пустой, и всё вокруг казалось замедленным, приглушённым — словно мир решил подождать, пока она придёт в себя.

***

      Уже в квартире Галина устало опустилась на тумбочку, словно силы закончились ровно на пороге. Плечи поникли, дыхание стало глубже, тяжелее — безопасное, домашнее.       Круглов молча оказался рядом. Аккуратно расстегнул молнию пуховика, помогая ей избавиться от верхней одежды, не торопя, не дёргая — будто боялся спугнуть это хрупкое равновесие. Его пальцы были внимательны, бережны, и от этого становилось чуть теплее.       — Иди в душ, — тихо сказал он. — А я чай заварю…       Рогозина согласно кивнула, не поднимая взгляда, и, поднявшись, медленно направилась в ванную. Дверь закрылась почти неслышно, оставив после себя тишину, наполненную паром, теплом.       В ванной было тепло и влажно. Галина включила воду и несколько секунд просто стояла, опираясь ладонями о край раковины, наблюдая, как зеркало медленно затягивается паром. Отражение расплывалось — и вместе с ним исчезала необходимость держать лицо, собираться, контролировать.       Горячая вода обрушилась на плечи мягко, почти осторожно. Она закрыла глаза и позволила телу обмякнуть, почувствовать усталость до конца — ту самую, накопленную, загнанную глубоко и потому особенно тяжёлую. В голове всё ещё гудело, но уже не так остро; боль отступала, оставляя после себя только слабость и странную пустоту.       Когда Галина вышла из ванной, закутавшись в теплый халат, квартира встретила её мягким светом кухни и запахом свежезаваренного чая.        Николай Петрович стоял у плиты, спиной к ней, и на мгновение ей показалось, что эта картина — слишком правильная, чтобы быть частью её обычной жизни.       Он обернулся сразу — словно действительно почувствовал её присутствие.       И замер.       Галя была слишком домашней. Без макияжа, с распущенными волосами, мягко ложащимися на плечи. Непривычно настоящей. Болезненно бледной — и оттого особенно уязвимой.       Николай сглотнул.       — Как ты?       — Холодно… — выдохнула она.       Он решительно сократил расстояние, приложил ладони к её лбу, затем медленно провёл к вискам, ощущая жар и лёгкую испарину под пальцами.       — Похоже, у тебя высокая температура… — тихо заключил.       И вдруг его губы невесомо коснулись её кожи — коротко, почти случайно, словно проверяя, настоящая ли она, здесь ли.       Галина резко затаила дыхание, не отводя взгляда.       Рогозина опустил глаза — серо-голубые, сейчас особенно светлые, и в них одновременно мелькнули радость и растерянность, будто он сам не ожидал от себя этого жеста.       — Сейчас чай попьёшь — и потеплеет, — попытался вернуть голосу привычную ровность.       — Я лучше прилягу… — тихо ответила она.       — Хорошо.       Майор снова обхватил её за талию и осторожно проводил в спальню. Скинул с кровати покрывало, откинул одеяло.        Галина тут же опустилась на мягкий матрас, и он укутал её в пуховое одеяло, тщательно, почти педантично, подтыкая края.       Её знобило. Тело мелко дрожало, будто тепло никак не могло добраться до костей.       Круглов задержал на ней взгляд чуть дольше, чем следовало, и тихо выдохнул — теперь уже не как майор, а как мужчина, которому слишком не всё равно.       Вернулся почти сразу. В руках — градусник, стакан воды и таблетки, аккуратно уложенные на блюдце. Он сел на край кровати, стараясь не потревожить её лишним движением.       — Сейчас… — негромко сказал он, больше для себя, чем для неё.       Галина послушно приоткрыла губы, чувствуя, как всё вокруг расплывается.       Холод стекла коснулся подмышки, одеяло чуть приподнялось — он осторожно поправил его, укрывая плотнее, словно знал: сейчас тепло — это главное.       Полковник чувствовала его присутствие кожей. Тепло его ладоней, когда он подал воду. Его пальцы, поддерживающие запястье, — крепкие, уверенные, слишком настоящие.        Таблетки с трудом проскользнули, вода обожгла горло и тут же принесла облегчение.       — Молодец, — мягко, как говорят не взрослым, а тем, кому сейчас особенно плохо.       Галина хотела усмехнуться, но вместо этого только глубже зарылась щекой в подушку. Жар внутри пульсировал, то накрывая волной, то отступая, оставляя после себя мелкую дрожь. Мир сужался до ощущений: мягкость матраса, тепло одеяла, его рука на её плече.       Майор осторожно коснулся тыльной стороной ладони её щеки — проверяя, не стало ли хуже. Прикосновение было невесомым, но от него внутри что-то тихо щёлкнуло, встало на место. Она закрыла глаза.       — Коль… — выдохнула почти неслышно.       — Я здесь, — откликнулся сразу.       Это было последнее, что ей нужно было услышать.       Озноб ещё не ушёл, но страх отступил. В этом полусне, в горячке, Галина Николаевна вдруг ясно почувствовала: сегодня она не одна. Её держат — не словами, не приказами, а присутствием. И это ощущение было сильнее боли, сильнее жара, сильнее усталости.       Её дыхание постепенно выровнялось. А его ладонь так и осталась рядом — на случай, если она снова вздрогнет.       Знобь накатывала волнами. То отпускала, то снова сжимала тело, заставляя её вздрагивать под одеялом. Галина ворочалась, бессильно сжимая край подушки, будто искала опору даже во сне.       — Коль… — выдохнула она едва слышно.       Сразу наклонился к ней.       — Я здесь.       Она с трудом разлепила глаза, мутные, тёплые от жара. Несколько секунд просто смотрела на него, словно собиралась с силами.       — Полежи… — пауза вышла длинной, почти неловкой. — Рядом.       Он замер. Всего на миг.       Этого хватило, чтобы в голове пронеслось слишком многое — границы, работа, правильность. И всё это тут же рассыпалось, стоило ему снова взглянуть на неё: бледную, дрожащую, беззащитную.       — Хорошо, — тихо.       Он скинул пиджак, осторожно лёг рядом поверх одеяла, стараясь не потревожить её.       Матрас чуть просел, и она сразу потянулась к нему — неосознанно, инстинктивно, как к источнику тепла.       Николай осторожно обнял её, укрывая своим плечом, прижимая не крепко — ровно настолько, чтобы согреть. Его ладонь легла ей на спину, медленно, успокаивающе, как будто он знал: сейчас важно не держать, а быть.       Начальница глубже уткнулась лбом ему в грудь. Сердце под его рёбрами билось ровно, уверенно — и этот ритм вдруг стал для неё опорой. Дрожь постепенно стихала, дыхание выравнивалось.       — Спасибо… — прошептала она, уже почти во сне.       Николай Петрович ничего не ответил. Только чуть крепче прижал её к себе и остался так лежать, не двигаясь, боясь спугнуть этот хрупкий покой. Лишь коснулся губами ее лба, ощущая жар.        За окном тихо падал снег. А в комнате было тепло — впервые за долгий день.