История 7. Она не твоя

      Дело об органисте закрыто.       Фраза легла в отчёте ровно и безупречно — как надгробная плита: строгая, холодная, окончательная.       Ни истерик, ни оправданий, ни попыток понять, почему.       Его тело — в морге. Там, где всегда пахнет хлоркой и тишиной, где человеческая история сводится к номеру, времени смерти и сухому заключению. Белая простыня скрывает лицо, но не то, что он успел сделать.       Материалы переданы в суд. Бумаги ушли дальше — жить своей бюрократической жизнью, лишённой крови и криков.       Круглов…       Её хроническая головная боль, её неизбежность, её заместитель — жив.       Это слово — жив — всё ещё отзывалось странным теплом под рёбрами. Он не просто выкарабкался — он уже дышал ровно, шутил, спорил с врачами и раздражал её так же, как прежде. Почти здоров. Почти невредим.       Слишком близко к краю, чтобы это забыть.       Валя сотворила невозможное. Она часами сидела над рукописями Рогозиной: неровные поля, сноски, подчёркнутые формулы, заметки на полях, сделанные в спешке.       Антидот сошёлся. Сработал.       Правда, когда Антонова вводила инъекцию, руки у неё дрожали так, что игла едва не выскользнула. После — она побледнела и почти потеряла сознание.       Чужая жизнь оказалась тяжелее, чем казалось.       Новое дело не спустили.       Подозрительно тихо. Подозрительно пусто.       Видимо, начальство празднует — закрыли маньяка, можно позволить себе вечер с тостами и самоуспокоением. Иллюзия передышки, которой никогда не бывает по-настоящему.       Полковник вошла в кабинет и машинально опустила жалюзи.       Свет исчез, оставив за стеклом суету и взгляды. В полумраке стало легче дышать. Кабинет сразу стал личным — не служебным, не отчётным, а её.       Надо бы и мне… отметить — мелькнула шальная, почти непозволительная мысль.       Завтра выходной. Роскошь. Целый день без звонков, без срочных сводок, без чужих смертей. Можно просто лечь и спать. Долго. До тишины.       Она резко мотнула головой, словно прогоняя слабость, и громко выдохнула.       Тело отзывалось тяжестью — усталость догнала, как всегда, внезапно.       Теперь это её постоянное состояние. Хроническое. ФЭС — её ответственность, её фронт, её ежедневная война. Маньяки, убийцы, рецидивисты — её «невероятное» общество.       А может, к чёрту всё это?       Мысль была крамольной, почти неприличной. Не то чтобы Галина была не рада этой работе. Здесь всё слишком остро, слишком близко к краю. Отвыкла она уже от тих приключений.        Институт…       Он был роднее. Понятнее. Теплее. Вместо отмороженных — студенты… хоть и своими тараканами, иногда, вернее чаще безответственные, но все же — приятнее.         Да и…       Майор…       Имя возникло не вовремя, болезненно, точно ножом по старому шву. Сердце дёрнулось, пропуская удар.       Слишком многое тогда осталось несказанным. Слишком гордо — недоговорённым.

А может… тогда стоило дать шанс?

      Не службе. Не правилам. Себе.       Рогозина прикусила губу — до боли. Иногда физическая боль была проще, чем память.       Дважды в одну реку не войдешь…       — Домой не собираешься? — холодный голос вторгся в её личное пространство без стука, без предупреждения.       — Когда это мы перешли на «ты»? — начальственная интонация вернулась к Галине Николаевне мгновенно, как выученный рефлекс.       — Ну… — Круглов на секунду задумался, изображая поиск в памяти. — Лет… десять назад. Или когда твои холодные пальцы сжали мою руку в скорой.       Зараза.       Его глаза смеялись — тихо, опасно, с тем самым выражением, от которого когда-то у неё подкашивались колени. Николай откровенно наслаждался тем, как её взгляд темнеет, тяжелеет, как на лице проступает напряжение, которое она уже не успевает скрыть.       Это никогда не заканчивалось ничем хорошим.       Он позволил себе задержать взгляд — медленно, почти лениво, будто смакуя каждую деталь. Сначала — линия плеч, выверенная годами дисциплины, затем ниже, по талии, скрытой строгим тёмным пиджаком, который не прятал фигуру, а подчёркивал её собранность и силу.       За эти годы она изменилась. Не внешне — глубже.       Так меняются люди, которые слишком многое видели и слишком редко позволяли себе быть слабыми.       Эта женщина.       Полковник.       Его взгляд на мгновение задержался на губах. Сдержанных, плотно сомкнутых — привычка контролировать слова, не выдавать лишнего. Они казались жёсткими, почти холодными, но он знал: стоит ей выдохнуть, стоит сорваться напряжению — и в этой строгости проступает совсем иная, опасная мягкость.       Она стала пугающе красивой — не формой лица и не чертами, а изнутри. Красотой прожитых решений, сдержанных эмоций, боли, которую она научилась носить молча. Зрелой, опасной — той, что не просит внимания, не заигрывает и не обещает, но притягивает против воли, как притягивает огонь: знаешь, что обожжёшься — и всё равно смотришь.       Ещё совсем недавно майор метался по буфету, механически помешивая давно остывший кофе и взвешивая все «за» и «против».       И «против», конечно, было больше. Намного.       Прийти сейчас к ней в кабинет — означало перейти грань.       Почти самоубийство.       И всё же…       Он рискнул.       Потому, что эта женщина манила. В помещении стоял её дорогой парфюм. В памяти всплывали её очертание. Тонкие линии губ. Холодный, даже дерзящий взгляд.        Сомнений не осталось.        — Преувеличиваешь, — отчеканила Галя, сама не замечая, что взгляд не отпускает его фигуру. — Вы были на грани жизни и смерти.       Круглов хмыкнул и сделал несколько шагов вперёд — неторопливо, уверенно, словно заранее знал, что она не отступит. Расстояние между ними таяло слишком быстро.       — Переживала?       — Сбавь важность, — резко ответила она, следя за каждым его движением, каждым едва уловимым жестом.       — Зато твоя важность при тебе, — спокойно парировал он, припечатывая её взглядом, в котором не осталось и тени шутки.       Стиснула зубы.       Внутри что-то щёлкнуло.       Точка невозврата была пройдена — осознанно, без возможности отката.       — Надоел ты мне за всё это время, — голос сорвался неожиданно резко. — И пошло бы оно всё к чёрту. Я увольняюсь.       Последнее расстояние Круглов преодолел в один шаг. Его руки перехватили её запястья, прижимая к стене, тело перекрывало путь к отступлению.       Слишком близко.       Слишком ощутимо.       Слишком реально, чтобы можно было это игнорировать.       Её дыхание сбилось.       Его губы нашли её резко, почти жестко, без подготовки, без разрешения. Этот поцелуй был полон всего — молчания, сдержанной злости, скрытой боли и слов, которые никогда не произносились вслух, но требовали выхода. Он не целовал — он требовал, притягивал к себе, сметал преграды, стирал прошлое и настоящее, оставляя только это напряжение, этот миг.       Она протестующе замычала, попыталась отвернуться, но он перехватил её лицо, сжав скулы, фиксируя, удерживая, не позволяя уйти ни на миллиметр.       Пальцы её дрожали, пытаясь оттолкнуть, но сила его удержания была мягкой и непреклонной одновременно.       — Ты… н-н-е… — её слова рассыпались, растворились в дыхании, в жарком прикосновении губ, в опасной близости, где каждый удар сердца становился громче, каждый вдох — глубже.       Она вновь дёрнулась, прижимаясь к его широким плечам, ощущая, как тепло его тела переплетается с её собственным. Внизу медленно разливалось желание, будто густая, расплавленная река, заполняющая каждую клеточку, каждый вдох, каждый нерв.       Николай слегка отстранился, но губы его всё ещё находили её, жадные и настойчивые, не отпуская ни на мгновение.       Сердце билось слишком быстро, дыхание сливалось в один общий ритм, тяжёлый и едва сдерживаемый.       — Выйди… и закро-ой дверь… — голос её сорвался, дрожал, когда его рука бесцеремонно скользнула под пиджак, сжимая талию. Она почувствовала лёгкую дрожь, пробежавшую по всему телу.       — Хорошо… я останусь… и открою дверь… — выдохнул майор, и губы его снова нашли её губы, мягко, жадно, оставляя на них тепло и обещание.       Сквозь поцелуй проскользнул её первый стон, едва слышный, скрытый за бронёй сдержанности, которую она так тщательно выстраивала.       Отстранился, лишь на мгновение, чтобы заглянуть в её блестящие глаза, словно пытаясь прочесть там то, что она сама не могла произнести.       — Мне… уйти? — тихо спросил он, оставляя на её губах ещё один лёгкий поцелуй и скользя кончиком губ по щеке.       Уголок её рта едва дрогнул, когда его ладонь, почти осторожно, коснулась груди, словно проверяя, можно ли доверять, можно ли быть открытой.       Галина обвила его голову руками, отвечая на ласку, играя с его губами, покусала их, оставляя лёгкий след.       — Какая же ты… невероятная… — выдохнул, поражённый каждым изгибом её тела, каждым взглядом, каждым движением.       Ладони Круглова охватили её талию, разворачивая от стены и усаживая на стол, словно желая, чтобы она чувствовала себя в его власти и одновременно в безопасности.       Его пальцы пробрались под белый топик, растягивая ткань, чтобы прикоснуться к коже, мягкой и живой, к той части неё, которую он хотел хранить только для себя.       Жарко прижался к её тонкой шее, и её пальцы, тонкие и упругие, попытались оттолкнуть его от ключицы — и неожиданно получилось.       Женщина с остервенением завладела его губами, возвращая силу в свои руки, заставляя его остановиться и восхищённо смотреть на неё.       — Нет… не-не… — тихо, почти шёпотом, кусая губу, чтобы сдержать порыв. — Поехали.       — Чертовка… — выдохнул майор, оставляя на её губах последний долгий, обещающий поцелуй, как знак того, что игра только начинается.

***

      До его квартиры они добрались будто в полусне, где мир сжимался до одного — до их дыхания, до близости, которую невозможно было игнорировать. Машина на мгновение выскочила на красный свет, почти врезалась в ворота, и сердце её подпрыгнуло — странная смесь страха и возбуждения. Но вот он, знакомый дом, почти родной. Каждая его кирпичная стена казалась знакомой, безопасной.       Николай Петрович оторвался от неё, чтобы открыть дверь, повернувшись спиной.       Она не ждала разрешения. Пальцы её скользнули под рубашку, ощущая тепло, напряжение и силу, сжимая, изучая, узнавая заново. Прижалась ближе, почти растворяясь в его теле, позволяя себе забыть обо всём, кроме этой точки контакта.       — Да что ж ты… — голос его дрогнул, срываясь в тихий стон, полный удивления и едва сдерживаемой страсти.       Развернулся к ней, обхватив её лицо руками, губы жадно нашли её губы, прижимая к стене.       Она ощущала силу его рук, но вместо страха — странное тепло и доверие, заставляющее расслабляться, хотя сердце билось как безумное.       Её пальцы невольно начали расстёгивать его рубашку, касаясь кожи, которую раньше можно было увидеть лишь в мыслях. Он же повёл её дальше вглубь квартиры, скидывая её пиджак, белый топик, каждое движение оставляло след тепла, страсти, неуловимой интимности.       — Ну же… — шёпот вырвался из её груди, дрожащий, но решительный.       — Хочу насладиться тобой… — послышалось в ответ, а затем прикосновение жадных губ.        Холодная простынь коснулась её спины, и она вздрогнула.       Казалось, её тело запомнило этот контраст, поместив в каждый нерв ощущение того, что сейчас невозможно думать, невозможно сопротивляться.       Разум и логика исчезли, оставляя лишь желание — жадное, острое, почти болезненное.       Его руки скользили по её талии, узнавая каждый изгиб, каждую линию, каждый тайный изгиб, который существовал лишь для него.       Отвечала тем же, сжимая его, впиваясь пальцами, позволяя себе растворяться, позволяя себе доверять, позволяя себе быть.       В комнате стало душно. Воздух будто растаял, пропитываясь их дыханием, и каждый вдох отзывался дрожью в груди, разрезая пространство между ними.       Сквозь напряжение проскользнул глубокий вздох, а женские пальцы непроизвольно сжали ткань, оставляя на ней след своего желания.       Скрип кровати звучал в унисон с учащённым дыханием, как тихий, едва уловимый аккомпанемент их близости.       — Какая же ты… — в наслаждении выдохнул мужчина, чувствуя её.        Припал к её шеи, втягивая шелковую кожу.        Женщина обняла коленями его за талию, заставляя быть ближе к себе. Одна рука её легла на его спину, сжимая кожу, чувствительно и настойчиво, словно она могла держать его рядом только через это прикосновение. Другая — зарылась в его волосы, держа, направляя, напоминая о себе, о своих желаниях, о границах, которые она уже больше не хочет удерживать. Запрокинула голову, прикрывая глаза от наслаждения.       Каждый вдох, каждый тихий стон, каждый звук их тел создавал свой собственный язык.       — Какая же ты… — выдохнул он с ощущением полного растворения, чувствуя каждое движение её тела, каждое прикосновение, каждый отклик.       Его руки скользнули по её талии, аккуратно, но настойчиво, словно запоминали каждый изгиб, каждую линию её тела. Она слегка прогнулась навстречу, позволяя себе раствориться в этом прикосновении, ощущая одновременно страх и доверие, напряжение и желание.       — Ммм… — тихо сорвалось с её губ, лёгкий стон, который казался одновременно испуганным и счастливым, почти невидимым для постороннего, но острым, как ожог, для него.       Она обвила его шею руками, прижимаясь своей грудью к его, не в силах открыть глаза. В её теле всё тянулось к нему, и каждая клетка требовала этого тепла, этого прикосновения, этого момента полной близости.       — Моя любимая… как же я скучал, — прошептал он, голос дрожал, пробирая до самой кожи. В этих словах было больше, чем признание: желание, забота и тоска, скапливавшаяся годами.       Она нашла его губы, ответила лёгким поцелуем, слегка покусывая, чувствуя, как тепло его дыхания растворяет последние остатки сдержанности. Шелковая кожа под его губами стала румяной, покалывала от напряжения, от возбуждения, от того, что каждое прикосновение отзывалось внутри, будто пробуждая давно забытые ощущения.       Комната сжалась до одного дыхания, одного взгляда, одного прикосновения. Их тела двигались вместе, каждый жест был продолжением слов, которых они не произносили. Он чувствовал её отклик, её дрожь, её лёгкое сопротивление, которое делало их близость ещё острее.       — Коль… — прошептала она, голос дрожал, смешиваясь с его дыханием, — я… уже…       Его жадный поцелуй поглотил её стон, и звук растворился между ними, как будто его мир сжался до одного мгновения. Её руки впились в его плечи, пальцы скользили по коже, удерживая, направляя, подтверждая желание быть здесь, с ним.       Его губы жадно следовали за каждой линией её тела, губы, шею, плечи, словно пытались запомнить всё целиком. Сердца их били в унисон, дыхание слилось, и время будто растянулось, став вечностью, где существовали только они двое и этот поток ощущений.       Финал пришёл с лёгкой, почти обидной неожиданностью. Волна прошлась от головы до самых ног, пробежала по позвоночнику и растеклась по спине. Женская спина прогнулась, тело сжалось и открыло в себе всю глубину напряжения, возбуждения и полного растворения.       Она застонала тихо, почти шепотом, но в этом шёпоте был целый мир — доверие, желание, признание, что здесь, в этом мгновении, они окончательно слились. И он чувствовал это, отвечая ей каждым прикосновением, каждым движением, каждым выдохом.       Комната постепенно стихла. Дыхание, сначала прерывистое и учащённое, стало ровным, глубоким, словно синхронизировалось с ритмом сердца друг друга. Они лежали рядом, ещё тесно переплетённые руками и телами, но уже без прежнего напряжения — только тепло и спокойствие.       Рогозина прижалась к нему плечом, чувствовала, как он обнимает её, и впервые за долгое время позволила себе полностью расслабиться. Майор медленно провёл пальцами по её спине, едва касаясь кожи, как будто проверяя, что она здесь, что они вместе.       Вместе ли? 

***

      Утро пришло неожиданно. Тёплый свет пробивался сквозь жалюзи, а первым его проявлением стал тихий поцелуй в оголённое плечо. Николай пальцами провёл по её волосам, убирая пряди с лица, и на мгновение замер.       Она была невероятно красива. Лежала в его постели, ещё погружённая в лёгкую дрему, и в этом мгновении казалось, что весь мир сузился до неё одной.       Круглов не удержался и склонился, касаясь её шеи, губы касались нежно, почти осторожно. Женщина улыбнулась сквозь сон, слегка повернувшись, ладонь мягко легла на его висок.       — Моя любимая… — прошептал он.       Глаза распахнулись, и Рогозина тут же «выстрелила» на него взглядом, острым и игривым одновременно.       — Всё в порядке? — взволнованно уточнил Николай Петрович, словно ожидая реакции.       — Ты успокоился? — спросила она, слегка приподняв бровь. — Больше не будешь трепать мне нервы в конторе?       Майор напрягся, не понимая намёка.       — Что ты имеешь в виду?       Но Галина не стала ждать объяснений. Припала к его губам, оставляя его без слов, лишь с лёгким трепетом.       — Галь… — тихо начал он, слегка задыхаясь от неожиданности, — мне не нравится это. Я думал, мы… вместе.       — Ну… — её губы едва коснулись его, мягкая и лёгкая, — Ты хотел меня, а я —  тебя. Гештальт закрыт.       Его взгляд потемнел, голос стал холодным, отрезвляющим:       — Что. Это. Значит?       — Просто секс. Мне пора, — спокойно ответила она, в её словах была неожиданная непринуждённость, будто она уже решила для себя, что никакие чувства сейчас их не связывают.       — Ты не можешь вот так взять и уйти. Я не пущу. Не хочу.       Она встретила его взгляд ровно, спокойно, но с лёгкой искрой вызова:       — А что если я хочу? — тихо, но уверенно. — Это моё решение, Коль.       — Я не верю тебе, — холодно, но сдержанно произнёс он, хватая её за запястье. — Наша ночь говорит совершенно обратное.              Она склонилась к нему, оставляя жаркий, едва ощутимый поцелуй на губах, и вырвала руку из его захвата.       — Прости… — мягко, почти шёпотом.       Он отстранился на мгновение, глаза были полны недоумения и растерянности.       — Хочешь сказать, что ты переспала со мной, чтобы я стал мягче? — ошарашенно спросил Николай. Голос дрожал, но не от страсти, а от неожиданности и внутренней уязвимости.       — Разве ты этого не хотел? — встретила его взгляд начальница спокойно, с лёгкой искрой вызова, без раздражения, сдержанно, но уверенно.       — Да как ты могла такое подумать?! Ты не девица же на ночь!        — Не провожай, — отрезала Рогозина, аккуратно вставая с кровати, — я сама захлопну. На работе сделай вид, что ничего не было между нами, хорошо?       — Галя?!       Майор вскочил с кровати и почти бегом бросился следом, догоняя её уже в прихожей. Пальцы сомкнулись на её плече — резко, отчаянно — и он развернул её к себе, не давая сделать ни шага дальше. Прижал к груди так, будто боялся, что она исчезнет, если ослабит хватку хоть на секунду.       Его лицо утонуло в её распущенных волосах, вдох был неровным, глубоким, будто он вдыхал её в последний раз.       — Я больше тебя не потеряю, — глухо, почти хрипло, словно это было не обещание, а клятва самому себе.       Начальница замерла всего на миг — короткий, почти незаметный. А потом её ладони мягко легли ему на спину, осторожно, будто проверяя: можно ли. Чуть прижала к себе.        Нос уткнулся в его шею, туда, где бился пульс, где было тепло и живо.       — Прости… — прошептали её губы едва слышно.       А может войдешь…?