— 𝟏 —

Скрип двери и легкие шаги не заставили оторваться от записей. Эммелина выводила строку за строкой, не отвлекаясь на шум, и подчеркнула «неживое», будто именно это слово означало для нее всю суть — то, ради чего решила ввести традицию «рокового двадцать седьмого ноября». Двадцать седьмого ноября две тысячи четырнадцатого года она умерла и родилась вновь. Красные брызги крови сливались с цветом кулис, за чей бархат Эммелина отчаянно пыталась ухватиться, чтобы поднять свое обессиленное тело, и… нет, тогда у нее не было и мысли спасаться бегством. Лишь устоять рядом со своим убийцей, ведь иных па не было заложено в его хореографии. — Ты вновь пропускаешь репетиции. А еще днем была примерка новых костюмов для «Лебединого озера», — голос приблизившейся Оливии дрогнул. Эммелина почувствовала, как над ней нависла подруга, с которой они служили в одной театральной труппе. Сегодня готовили сцены с участием кордебалета. Будучи занятой в общей массе, Эммелина все ярче ощущала себя «живым фоном» для главных солистов. Не удивительно, ведь за годы труда и практики ей удалось продвинуться с последнего ряда до первого и, увы, ни на шаг дальше. Приходилось быть непримечательной среди кордебалета — не выбиваться из четких линий и танцевать под стать остальным. Сольные партии в театре достигались далеко не талантом, а связями и готовностью идти по головам, пусть даже отрубленным, если заветная роль того стоила. — Меня освободили до вечера, — отозвалась Эммелина и закрыла блокнот. — Нога все еще болит. Оливия смерила ее взглядом и заметила перевязанное колено: — То растяжения из-за недостаточного разогрева перед прыжками, то на ровном месте подворачиваешь ногу и не посещаешь общие репетиции, но на спектаклях это ничуть не сказывается. А теперь в параде травм еще и колено! Я поражаюсь… — Чему? — Эммелина спокойно убрала блокнот в репетиционную сумку и поднялась с пола. Из открытого зала, откуда вышла Оливия, доносились строгие замечания мадам Миллер. В балете редко высказывают похвалу — обычно обращают внимание на то, что необходимо доработать. Интересно, за что досталось на этот раз Оливии, раз ее отпустили первой? Сложилась странная градация еще со времен балетной академии: сначала обращались к худшим, а напоследок — малость, но осаждали лучших, подрезая им крылья. Эммелина служила в «Опере Гарнье» уже третий год и не видела, чтобы комментарии педагогов доводили подругу до слез. «Если они считают меня худшей, то я должна хотя бы быть лучшей из худших», — отшучивалась Оливия, и Эммелина восторженно перенимала ее настроение, не давала ранить и забыть, ради чего однажды пришла в балет — не ради славы и признания, а во имя искры для пламени чувств и переживаний зрителей. Хотя, мешало ли одно другому? Существовала ли такая же грань, как между жизнью и смертью? Тем временем из класса по одной выходили девушки: у кого-то одежда насквозь пропиталась потом; некоторые старались скорее уйти в гримерки, чтобы не показывать эмоции на глазах у остальных; другие тихо переговаривались, решая сразу провести работу над ошибками, пока они свежи в памяти, и собираясь узнать, какие залы освободились к вечеру. Из-за ангелов искусства свет озарял окна балетных помещений даже ночью. Эммелина ждала, пока коллеги покинут небольшой класс, где только что разбирали несколько картин «Лебединого озера». На всех балеринах были светлые репетиционные пачки. Сюжет спектакля облачал всех девушек в одинаковые костюмы прекрасных лебедей, но на репетициях белый фатин сочетался с разноцветными балетными купальниками, создавая буйство красок. Эммелина осторожно заглянула внутрь зала и заметила, что осталась лишь пара девочек в линии перед педагогом. На их лицах не было страха и сожаления, ведь выходить последними — значит, добиться одобрения своей работы. Тронув ее за плечо, Оливия заговорщически прошептала: — Еще спрашиваешь, чему я могу поражаться? Тому, как не даешь удовлетворить мое любопытство и пытаешься скрыть свои отношения. Я видела сердечки на полях в твоем блокноте. Никто не рисует сердечки на полях от нечего делать. От неожиданных слов Эммелина дернулась и задела дверь, которая незамедлительно отозвалась скрипом. Взгляды из зала скользнули к выходу, и пришлось скорее отвести Оливию в сторону. Почему пропуски репетиций, причем по уважительным причинам, сводятся к одному? Совсем не думалось, что возможно вызвать какие-либо подозрения, ссылаясь на травмы, настолько привычные для мира балета. Эммелина же все продумала! На своей части столика в гримерке то и дело раскладывала аккуратным рядом пачки с таблетками, мази и пластыри. Правда, время от времени приходилось их расходовать, выдавливая и выбрасывая в окно. Если кто-то из коллег намеревался осмотреть ее вещи, то ему бы на ум пришла мысль — Эммелина питается лекарствами, принимая всю тяжесть выбранной профессии. Нужно врать искуснее… Совершенно необходимо, иначе догадки окружающих перерастут в опасные сплетни, которые острыми углами будут колоть мертвое сердце, доставляя своей хозяйке самые неприятные ощущения. Ровно год Эммелина не появлялась в театре до заката солнца. Обычно репетиции кордебалета выписывались исключительно вечером и проходили до глубокой ночи, пока в полукруглые окна залов не начинали бить светом фонари парижских улочек. Эммелина стояла в линии среди таких же «лебедей», заканчивая выстроенные узоры из балерин театра. Но бывало, что репетиции проводились с участием солистов — и увы, тогда приходилось большинству подстраиваться под главных героев спектакля. Значительную часть таких репетиций Эммелина пропускала, из-за чего вопросы коллег оставляли после себя шлейф подозрений. Но теперь утро и день были навечно выменяны на самые яркие ночи. Каждый рассвет забирал силы и возвращал только после того, как яркое солнце опускалось за горизонт. Необходимость сокрытия собственной смерти обучала навыкам вранья, пусть даже решимость активно ими пользоваться не всегда догоняла отличницу-поневоле. Закрываясь в самой темной комнате квартиры, Эммелина засыпала с первыми лучами. Хотя, засыпала — не совсем подходящее слово. Ее тело умирало, и она превращалась в холодную фигуру, в умиротворении лежащую на подушках. Как в сказке о мертвой принцессе. Сны больше не приходили, уступая место лишь темноте и забвению. Но очень редко, совсем на долю мгновения, удавалось выдернуть образы из черной пустоты — слабые и размытые или настолько яркие и насыщенные, что можно перепутать день с ночью. Такие видения простые смертные называют «вещими снами», которые судьба протягивает наперед, и их эфемерные краски касались сознания Эммелины. Наверное, случайно, ведь их не должно существовать для неживых. Для вампиров, ведь Эммелина уже год была одной из них. Ее жизнь забрал тот, кто считал своим долгом сохранить в веках увиденную однажды красоту танца. Жертва во имя искусства, отданная Эммелиной ради идеала. Жаль, не в ее силах оказалось предвидеть сплетни, которые могли превратиться из искры в неудержимый пожар. — Сердечки на полях предназначались кому-то из театра, верно? — на лице подруги медленно расцветала улыбка, будто она хотела проверить некую теорию. Подливать в размышления Оливии масло из таинственного молчания совершенно не хотелось. Уведя ее за открытую дверь зала, Эммелина покачала головой. — Если мое сердце будет биться по кому-то, я скажу тебе первой. Оливия прищурилась, словно стараясь понять, устраивает ли ее такой ответ. Не совсем. Предвкушение обсуждений было слишком ярким, пока скромная Эммелина не растворила его своим унылым отрицанием. — Когда уже я буду выслушивать твои переживания, а не наоборот, — в голосе Оливии чувствовалась тоска. Она отступила к стене и облокотилась на нее, сложив руки на груди. Хотелось пошутить, что богатый опыт влюбленностей Оливии — ответных и безответных — поражал своим непостоянством не больше, чем парижская погода за окном. Но Эммелина только улыбнулась подруге. Тем временем последние балерины покинули зал, а следом за ними вышла и мадам Миллер, стуча низкими каблучками по паркету. Темное платье, волосы, собранные в пучок по издержкам профессии, колыхающаяся нить жемчуга на шее — каждый раз казалось, будто мадам Миллер приходит не на репетицию, а на похороны. Но от ее громких речей можно было воскреснуть, хотя бы для того, чтобы разрыдаться над колкими замечаниями. Мадам задержалась, и ее взгляд упал на Эммелину, старающуюся вжаться в тень открытой двери. — Добрый вечер, мадам, — робко поздоровалась Эммелина, присев в легком реверансе и склонив голову. — Добрый вечер, Фоули. Как всегда ударение на последний слог. Собственная фамилия слетала с чужих губ для упрека и отчитывания, пусть даже Эммелины и не было на репетиции, ей тоже достанется ложка «приятных» слов. — Напомните, когда Вы в последний раз были на общей репетиции? «На прошлой неделе», — но этот вопрос не требовал ответа. Мадам Миллер вздохнула и отвернулась. Жемчужная нить осуждающе качнулась на ее шее. — Вы не солистка, чтобы репетировать отдельно от остальных. Кто бы Вами ни занимался. — Да, мадам, — Эммелина согласно качнула головой. Из пучка выбилась прядь и обрамила половину лица. — А Ваши пропуски показывают отношение к работе. Халатное и безответственное, — мадам Миллер вновь повернулась и заметила сожаление на лице балерины. После нескольких секунд молчаливого лицезрения она сменила свой тон, обронив настолько мягко, насколько позволяли ее строгость и гордость: — Возьмись за ум, Эммелина, и вспомни, ради чего ты здесь. «Я никогда об этом не забывала», — отозвалось внутри. По коридорам вновь разнесся глухой стук каблуков. — Ты ничем хорошим не закончишь, если продолжишь в том же духе, — Оливия отмерла, как только мадам Миллер скрылась за поворотом коридора. — Это я только что услышала от мадам Миллер. Мадам имела привычку напоминать Эммелине о ее месте. Затяжные травмы в труппе и жизнь, помимо театральной, мало интересовали преподавателя. «Не можешь тренироваться в зале, — сухо говорила она, — не выступай на сцене». И ее можно было понять, ведь выпускать балерину с неподготовленной партией никто бы не рискнул — и Эммелина чувствовала, как терпение мадам натягивается и грозится затрещать по швам. Доработать прошлый год в таких условиях было чудом, но сейчас, в нынешнем театральном сезоне, мадам Миллер ждала другого отношения к делу. Оливия сжала плечо подруги и поцеловала в щеку, сказав вместо прощания: — Просто не дай ей повода думать, что тебе наплевать. Подруга тепло улыбнулась и пошла в сторону гримерок, оставив Эммелину в одиночестве. Сегодняшним вечером предстояло пройти все картины спектакля, где она была задействована. Одной в своем проклятии. Что ж... начали! Музыка Чайковского наполнила светлый зал.