— 𝟐 —

За десятилетия существования «Оперы Гарнье» стены большого зала успели впитать множество нот. Ещё со времен обучения среди будущих артистов балета ходили слухи, что если остаться в главном театре Парижа ночью, можно уловить обрывки разных произведений, сшитые между собой призрачными нитями. Слушая пугающие истории, Эммелина зареклась никогда не репетировать по ночам, чтобы не столкнуться с духами, все ещё танцующими свои проклятые партии в этих залах… Ей всегда представлялось, что в полночный час эфемерные силуэты могут закружить до смерти, свести с ума нарастающим темпом музыки, и нехотя отпустить лишь с первыми лучами солнца. Зал, в который пришла репетировать Эммелина, носил название «Франкетти». Это было ее любимым местом в театре: большое помещение под самой крышей, со светлыми стенами и острым, треугольным сводом. Здесь создавались знаменитые балеты, которые по сей день посещают зрители. Мадам Миллер повторяла, что репетиции в зале «Франкетти» вершат историю, и артисты — неотъемлемая ее часть. Пройдут дни, годы, столетия, одни поколения сменятся другими, но не театр — искусство остается вечным, особенно в своей классической ипостаси. Театр, в котором служила Эммелина, принадлежал «Opéra national de Paris» и назывался «Grand Opéra» — или «Opéra Garnier». И пусть в любом из вариантов названий фигурировало слово «опера», как раз оперных спектаклей здесь практически не показывали. С годами балет просочился в сердца французов настолько глубоко, что требовал расширения репертуара. Красивые плакаты с танцорами в разных балетных образах заполнили афиши, а для оперной труппы построили новое здание. И пусть искусство наметило границы, один оперный спектакль в месяц все равно показывали на сцене первого театра. Старались оправдать название здания? Возможно. Эммелина точно не знала, какие сложились договоренности у оперной труппы и руководства театра, а лезть не в свое дело не очень-то хотелось — иногда любопытство имеет привычку играть против нее, даже если изначально начинали игру в одной команде. Эммелина надела белоснежную балетную пачку, которую принесла с собой. Вдох. Выдох. Пора начинать... Фонограмма музыки Чайковского разливалась озером, по глади которого застучали пуанты. Руки трепетали, словно лебединые крылья, мягкие и плавные движения сменялись резкими и пугливыми, когда настроение музыки переходило в сцены со злодеем — темным волшебником Ротбартом, что заколдовал прекрасных девушек и подчинил их своей воле. Эммелина должна показать настоящий страх, безысходность и отчаяние — ровно до появления принца, который влюблялся в королеву лебедей — Одетту. В конце первого акта влюбленные танцевали так называемое «белое адажио», раскрывающее прекрасное признание в чувствах друг к другу. Зритель всегда с замиранием сердца ждал данной сцены — сцены чистой и искренней любви. Артисты кордебалета в ней выстраивались линиями по бокам от кулис, дополняли танец главных героев красивыми статичными позами, мягкими вторящими движениями, в которых замирали изящные линии рук и ног. Эммелина чувствовала, как выдуманные театральными легендами призраки — родственные души, всю сущность отдавшие балету, — проходили сквозь стены, привлеченные музыкой. Невидимые фигуры становились в середину зала, и Эммелина приветствовала их легкой улыбкой. Все лучше, чем осознавать себя одинокой в массовой сцене. Звуки арфы смешивались с голосом скрипки, под которые призрачная Одетта медленно вставала в аттитюды и опускалась в пуанше, пока невидимый принц крепко держал ее за талию. Эммелина представляла их образы, пока музыка разливала в зале свои ноты. Отвернувшись и приняв нужную позу, Эммелина вслушивалась в мелодию и отсчитывала такты. Когда пришло время вступить, она сделала комбинацию прыжков на одной ноге, смещаясь чуть ближе к середине зала. Были бы здесь другие балерины — настоящие, которые недавно закончили репетицию, — они бы все выстроились в красивый рисунок для главных солистов. Далее вновь статичная поза, следующая — такая же неподвижная. Эммелина опустилась на одно колено, а вторую ногу вытянула в сторону; запястья были перекрещены, и ее руки напоминали сложенные лебединые крылья. Эммелина никогда не считала, сколько раз меняются позы в «белом адажио», поэтому внезапно возникшая об этом мысль едва не заставила пропустить очередную смену. Вновь отвернувшись к стене и слегка наклонив голову, она на мгновение нахмурилась и постаралась отогнать непрошенные размышления. После трех лет отработки спектакля все движения были доведены до автоматизма, поэтому если задуматься над тем «а какое следующее по музыке?» или «сколько их вовсе?», можно впасть в короткий ступор. Потом, конечно, сориентируешься, краем глаза взглянув на соседку по сцене, но зритель может заметить растерянность на лице зазевавшейся артистки. «Перестань. Не думай. Танцуй». Но даже после приказов самой себе Эммелина невольно рисовала не только свои однообразные движения, но и образы танцующих Одетты и принца. Это выходило само собой, в конце концов, адажио предназначалось именно им. Длинная сцена подходила к концу. Следующий поворот — и кордебалет должен выстроиться замершим треугольником, в центре которого главные герои продолжали свой танец. Воздух рядом с Эммелиной колыхнулся от движения, будто кто-то открыл окно и запустил в зал сквозняк. «Музыка и правда привлекла призраков», — моментальная мысль заставила испугаться. Эммелина же говорила себе, что нельзя танцевать с привидениями и будоражить их покой, приглашая встать рядом, чтобы не репетировать в одиночестве. Но внезапно холодные пальцы сжали ее кисть. Эммелина вздрогнула и натянулась, словно струна. Быстро повернувшись, она столкнулась в опасной близости со злодеем, которого бы никогда не назвала Ротбартом. Ведь имя ему — Матье Моне. Ее преподаватель по классическому танцу, и кроме того, ее убийца, обративший в вампира. Взгляд серых глаз был строг и внимателен, и когда месье Моне потянул свою ученицу из воображаемой массы кордебалета на середину зала. Туда, где исполнялась главная партия Одетты. Эммелина покорно последовала требованию. Медленными шагами она пересекла половину зала и встала напротив партнера, которого приняла за призрака. Месье Моне вновь приблизился и мягким движением поднял ее руки, пока Эммелина встала на пуанты и позволила несколько раз повернуть себя вокруг оси. Будучи неживой, сердце все равно жаждало отдаться позывам стука, а волнение застряло в горле комом. Сейчас Эммелина трепетала точно так же, как влюбленная Одетта. Переведя руки на талию, месье Моне помог сделать наклон, а после придержал, давая возможность податься вперед и опуститься в пуанше на последних нотах «белого адажио». Последняя сильная нота эхом застыла в балетном зале. Фонограмма зашипела и остановилась, но месье Моне не разжимал своей хватки. Удерживая Эммелину одной рукой, другую он вытянул вперед — точно так же, как это сделала его ученица. «Закончи сцену, как требует хореография», — пронеслось в голове. Эммелина подалась назад и сделала взмах руками, словно крыльями, и только тогда ее отпустили. Эммелина могла поклясться, что услышала шум призрачных аплодисментов. Она осторожно сняла с себя образ, в который ее вовлекли, и обернулась. — Добрый вечер, месье. Эммелина всегда делала для него красивый и полный реверанс. Как любимому преподавателю; как тому, кто имеет над ней не только творческую власть, но и власть по старшинству крови. — Я занималась отдельно ото всех, закат сегодня оказался поздним. Я не успела на общую репетицию и… — она поняла, что отчитывается слишком взволнованно. Каждый раз хотелось показать, что он выбрал ее не зря. — И самостоятельно прошла все, над чем стоило поработать — от «выхода лебедей» по адажио. Месье Моне сохранял молчание, от которого нервы заставляли заламывать руки. Его шаги раздались в полной тишине; развернувшись, мужчина подошел к магнитофону у пианино и нажал на паузу, прервав тихое шипение закончившейся записи. — «Стоило поработать»... — повторил он слова Эммелины, которая сразу же прикусила язык. — В этом месяце я освободил тебя от репертуара театра. Интересно, почему? В зелени глаз Эммелины вспыхнули огоньки любопытства. Может быть, он все же не забыл про день ее обращения и хотел поставить новый танец в качестве дара, во имя которого и распрощалась со смертной жизнью. Месье Моне иначе чувствовал тонкости балетного искусства, добивался чистой и терзающей душу всякого зрителя хореографии, для исполнения которой была выбрана Эммелина. Глина, сырье для «идеала». — Но я... вызвалась участвовать сама. Думала, Вы будете... — Эммелина осеклась, так и не выбрав между «не против» и «рады моей инициативе». Но месье Моне предпочел совершенно иное: — ...заинтересован в том, что ты танцуешь в общей массе кордебалета? Думаешь, я настолько обесцениваю свое Дитя? Он отодвинул от пианино стул и сел на него, рассматривая стоящую напротив балерину. Длинные русые волосы собраны в балетный пучок; белая репетиционная пачка расходилась кругом, такой же белый купальник вырисовывал у декольте кружевные узоры и перетекал в плечах короткими рукавами; лишь потрепанные пуанты не слишком соответствовали образу лебедя. Эммелина заставила себя стоять по подобию третьей балетной позиции, перекрывая одну ногу второй. Знала бы, что месье Моне посетит ее репетицию, нарядилась бы, как на праздник. Но у нее сегодня и был праздник, правда, на таких мероприятиях у обычных людей принято проливать слезы. День ее смерти и обращения в вечное создание ночи. Под внимательным взглядом месье Моне в районе шеи будто начинало жечь. Сейчас не было видно следов двух ранок от его клыков, но они ощущались странным дежавю. — Может быть, тогда стоит подготовить партию Одетты? Или Одиллии? Было бы чудесно станцевать сразу обеих, — подала голос Эммелина, все же решив нарушить гнетущее молчание. — Я бы могла вновь показать их мадам Миллер, — месье Моне раздраженно поморщился, — или новому художественному руководителю — месье Бастьену, — от упоминания еще одного «деятеля искусства «Оперы Гарнье» раздражение усилилось, но Эммелина не сдавалась и затараторила: — Месье Бастьен еще не знаком со всей балетной труппой, это шанс представиться ему лично и… — Я уже говорил и повторю: мы не будем работать подобным образом. Она помнила данное преподавателю обещание и опустила взгляд. Еще до своего обращения Эммелина заверила, что способна «воплотить в себе идеал». Ради осуществления своих речей ей пришлось обменять жизнь на мечты. И месье Моне крайне не нравилось, что она разменивает его дар на мелкие партии. Важные мелкие партии, без которых не было бы ни одного спектакля. — Месье, я не собиралась выпрашивать сольные партии, — старалась оправдать себя Эммелина, — лишь показать, что способна быть лучше нынешних étoiles. — Ты и без этого превосходишь их всех, — задумчиво произнес месье Моне, и призрачное признание заставило Эммелину сильнее заламывать руки. — Однако запомни: другим не дано увидеть то, что вижу в тебе я. На бледных девичьих щеках появилась тень румянца. — Вы помните, что сегодня за ночь? — спросила Эммелина, опустив взгляд на круг своей белоснежной пачки. Она не могла увидеть, как месье Моне впился холодным вниманием в каждое слово, в озвученный вопрос, что означал для каждого из них совершенно разное. Эммелина лишь потом поймет, что именно. Пока лишь повисшая в воздухе пауза откликалась перешептыванием призраков минувших лет. Эммелина судорожно вздохнула, постаралась подавить растущее в груди беспокойство. Разве вечные обязаны помнить даты, которые сменяются в течении их времени будто по щелчку пальцев? — Ночь моего перерождения. Минул уже год, я многому научилась, но как вампир. Как балерина я чахну без танца, без сцены, — неловко озвученный ответ Эммелины заставил месье Моне расслабить плечи и смягчить взгляд, будто перед ним стоял ребенок и выпрашивал подарок на выдуманный праздник. Кажется, она нащупала нужные слова. Теперь главное — случайно не раздавить их, словно спелые ягоды. — Эммелина, я всегда буду помнить ночь, когда ты умерла, — месье Моне закинул ногу на ногу и вздохнул, стоило его подопечной отмереть и заставить себя подойти ближе. — Что ж, так и быть. Если настаиваешь, я дам тебе сцену. Эммелина замерла. Свод пачки едва касался чужих рук. — Но это будет сцена другого театра, особенного — театра вампиров, а не смертных, как «Опера Гарнье». Держаться здесь, в тени кулис — лишь тратить время впустую, без всяких на то причин. Улыбка на лице Эммелины покрылась трещинами, превратившись в дрожащие губы. Не за этим ей подарили вечность. Но причина оставаться в «Опере Гарнье», однако, у Эммелины все же была. Она покачала головой в знак протеста: — Я никогда не хотела в другой театр. Там не будет Вас. — Глупая девчонка, — Эммелина чувствовала усталость в голосе преподавателя. Он согласился ровно на каждое ее слово, но совершенно отказался от контекста спрятанных за ними чувств. Эммелине нравилось видеть его рядом, нравилось, что кому-то в этом месте так же не безразлична роль искусства. Нравилось, какие идеалы распускались в сознании, когда месье Моне рассказывал о театральных постановках, собирал образы героев и раскрывал их через призму своего восприятия. Это всегда вызывало массу впечатлений, потому что если он видел искру потенциала — распалял ее в пожар изнурительными репетициями и сложными заданиями. Многие ломались, трескались фарфором белоснежных душ. Эммелина предпочитала смотреть на свои паутинки трещин как на узоры, только украшающие ее. — Думаешь, я обратил тебя, чтобы держать рядом? — в голосе Моне звучали ноты разочарования. Он поднялся со стула и взял двумя пальцами Эммелину за подбородок, заставляя внимать его словам. Белоснежный круг пачки смялся, когда дистанция была нарушена. — Чтобы привязать к второсортным ролям, которые предлагают смертные? Ты мой шедевр, Дитя, — чем тише он говорил, тем серьезнее становился, — и я тоже хочу, чтобы ты сияла на сцене, а не отблескивала, пока свет софитов опаляет других. «Я не для того убил тебя, Эммелина, — читалось между строк, — чтобы ты оспаривала мои решения». Месье Моне отпустил ее подбородок и еще мгновение всматривался в глаза, пытаясь убедиться, достигло ли сказанное омута юных мыслей.