Пролог

Это давняя история... Я бы предпочла оставить ее на съедение моли и моего старческого склероза, но один слишком упрямый и бесцеремонный человек настоятельно меня попросил ее вспомнить и я... Ужаснулась. Лица стёрлись, голоса забылись, запахи перемешались, а события стали такими далёкими, почти эфемерными и тусклыми. Вся моя жизнь состояла из череды случайностей, оплошностей и ужасных совпадений. Даже мое рождение было всего лишь ошибкой и причиной его стала необъятная похоть моего отца. Моя мать служила в его поместье кухаркой и он, на тот момент немолодой и деспотичный граф обесчестил ее прямо посреди двора. Не удивительно, правда? Скот, он всегда остаётся лишь скотом. Я была непоколебимой. Видимо проведение, или я сама настолько сильно желала появится на свет, что как бы моя мать не пыталась меня выскрезти, уничтожить, выдавить из себя, я появилась на свет здоровой и вовремя. Мать всегда упрекала меня, что родилась я ближе к средине зимы, когда снег выпал по пояс. Она говорила, что молока у нее почти не было и она разбавляла его с водой и маковым отваром, лишь бы я не орала. Вообще-то, по словам других слуг, я была тихим ребенком. Вероятно, мать просто ненавидела меня за сам факт моего существования и я не злюсь на нее. Она была молода, неопытна и уже уставшая от жизни, а мой отец... Скажем так, я его волновала в последнюю очередь. До моих 7 лет меня особо не трогали, жива и жива, здорова? - хорошо, нет? - мои проблемы. Я умудрялась находить разные орехи и фрукты летом, овощи осенью, научилась охотится, чтобы добывать дичь зимой и весной и иногда умыкала из-под носа матери краешек чёрствого хлеба, а если повезёт, немного меда. Из-за такого вот рациона, я была щуплым и несуразным узлом костей, тонких, облепленных лишь кожей и в ворохе вечно запутанных волос цвета поспевшего каштана на солнце. Более того, цвет моей кожи редко принимал обычный бежевый. Чаще всего он был синим, зелёным, фиолетовым, иногда просто коричневым или желтым. Почему? Спросите вы. Да потому что когда ты слабый, то станешь козлом отпущения всем, кто сиьнее. Меня избивали старшие дети, слуги, не говоря о матери. Это не было чем-то удивительным. Однажды, один из охранников специально "упустил" свой меч, проткнув мне стопу. Я тогда впервые поняла, что если буду молчать, не подавать виду, то им станет скучно. Кстати, этот шрам прошел со мной всю жизнь. Единственным моим достоинством были невероятно яркие и выразительные глаза: зелёные, с переливом в жёлтый, зачаровывающие и пугающие. Мать говорила, что никак бесовские, а я и не спорила. Быть бесом тогда значило быть защищённой, кто ж в своем уме тронет дьявольщину? Когда же по мнению матери, я стала достаточно взрослой для работы она начала припахивать меня на кухне. Сначала это было нечто простое, например выдраить чугунный котёл, помыть печь, иногда даже помыть посуду, но со временем она стала перекладывать на меня всю свою работу. Не сказать, что я была этому рада, но, с другой стороны, видя как она отдыхает и стаёт чуточку терпимее ко мне, мое сердце немного сжималось. У всех детей слуг была похожая судьба, как у меня. Возможно они были рождены в любви, но возможности жить у них не было, скорее им везло, что они выживали. Когда мне исполнилось 13, мой отец, на тот момент мешок старых костей с невероятно зловонным дыханием и отсутствующими зубами, заприметил меня и затащил в тёмный угол коридора, пытаясь обесчестить и меня. К моему счастью, дворецкий вовремя указал ему, что я его дочь. До сих пор содрогаюсь от того, как он измерил меня оценивающим взглядом, будто я какая-то лошадь и, причмокнув своими жирными пышными губами (видимо мои унаследованы от него), произнёс так гаденько, противно: "ну с неё мы поимеем не только её девственность." Меня тогда долго выворачивало у навозной ямы. Через пару месяцев отец вызвал меня и мать к себе. Это было комично, видеть как этот старик сидит в роскошном кресле, попивая дорогое старинное вино в новом сюртуке  фоне прекрасного мозаичного окна, а мы с матерью стоим зачуханные, грязные, в пыли и зале. Моя мать к своим тридцати уже выглядела дряблой старухой, а я хоть и вытянулась (проявился мой высокий рост), однако напоминала сухой куст малины. Отец явно скривился при виде матери и меня, а потом сказал: "корми её получше, откармливай. И с этого дня не нагружай работой - она будет учиться. Я выдам её замуж". Для меня это был удар ниже пояса, а мать просто посерела. Когда мы сидели на кухне она заварила мне чай, ну, как чай, просто запаренные листья липы. Я даже не могла его пить, а она присела рядом и впервые прикоснулась ко мне не для удара, а просто положила свою ладонь на мою. Они обе были шершавыми и грязными, это было ужасающе и указывало, в каком положении мы находимся. Немного помолчав, она сказала, что вероятно это наилучший исход в моей судьбе. "Даже если это будет такой же урод как и он, но ты будешь жить в достатке" сказала она и горько улыбнувшись, мрачно пошутила, что я больше не буду должна  драить чугунной сковородки. Я не весело улыбнулась. Мы никогда не вели себя как родственники, как родитель и ребёнок, а скорее, как подруги по несчастью. Она хотела мне лучшего, хоть и это "лучшее" не было чем-то правильным Я лишь кивнула и уставилась на кипяток, который едва или отдавал запахом липы, от него несло помоями. Вот так и началась моя история. Странно, правда как от этого меня занесло в развед. корпус? Всё просто, когда отец обучил меня чтению, письму, приучил к хорошим манерам, научил даже разбираться в искусстве (мало мальски, как сам умел, но меня это не раз спасло в будущем) он имел неосторожность отправить меня саму в карете к моему будущему мужу... а мне, к счастью, хватило ума бежать. Так и начинается история Энрики Росс, внебрачной дочери захудалого графа, солдату развед. корпуса и просто человека.