Глава 1: Из грязи, в... Ну точно не в князи

Грязь неприятно продавливалась сквозь пальцы, когда я вывалилась из кареты и покосилась кубарем на обочину. Да простят меня портные и купцы, что втюхали отцу эту откровенно дерьмовую ткань серо голубого цвета, но она безвозвратно испорчена. Да буду я прощена всеми богами стен и матерью Имир, или как там говорят святоши, но я не собираюсь выходить замуж за подонка и становиться ему дамой-свиноматкой. Дамы не прыгают с карет, не барахтаются в болоте, цепляя юбками репейник. Уж точно благородные дамы не несутся стремголов через лес, спотыкаясь и чертыхаясь от внезапных полугнилых бревен. Но вот она я, явно не дама, но девушка, смеющаяся в лицо судьбы, с грязью и потом на щеках, старыми пятками и неизвестным будущем. Великолепное начало. Карета тряслась, как руки к 100-летней знахарки, будто ей не по нутру было везти меня к «счастливому будущему». Коней вел угрюмый кучер с лицом, точно высеченным из старого хлеба — сухой, потрескавшийся и ни капли не сочувствующий. Внутри же кареты было тесно, жарко и душно, как в брюхе перегретой печи. Запах кожаной обивки смешивался с терпким духом моих дорожных духов (упаси Боже, последний флакон!), и где-то на дне всего этого благоухания прятался намёк на страх — мой собственный, исподтишка просачивающийся из подмышек и ладоней. «Не смей меня опозорить», — повторял отец. «Не глупи», — отстранено говорила мать. Я же, сидя на жёстком кожаном сиденье, мяла в руках подол и смотрела в окно, где лес подступал к дороге всё ближе, всё плотнее, словно сам он знал, что я собираюсь сотворить. Когда карета подпрыгнула особенно сильно — благодарение дыре на дороге! — я ухватилась за стены. Решимость, как говорят, приходит внезапно. У меня она пришла с ударом головы о крышу и пылью в носу. Закрыв глаза, я толкнула дверь. Резко и в своем стиле, бескомпромиссно выбила ногой. По инерции я вылетела вперёд и закружилась, ударившись о землю. Черт, это было не настолько приятно, как хотелось бы. Ветер взвыл, как собака, срывая с меня шляпку. Юбки взметнулись, показав больше, чем прилично, сбившись на уровне панталон. Воздух простота Ки выстрелил из моих лёгких и в глазах запекло. Лишь спустя пару мгновений я осознала, что он пах сухой землёй, размятой хвоей, свободой и страхом. Я откатилась в придорожную грязь, увязла локтем в какой-то липкой жиже (скорее всего, навоз — ах, романтика!), и задохнулась от смеха и боли. Лес глядел на меня свысока, карета мчалась вперёд, не замечая потери пассажира. А я, утирая нос рукавом, впервые в жизни почувствовала себя живой. Юбка была порвана, корсет сдавлен, в волосы вцепился колючий куст. Где-то вдалеке каркала ворона — то ли поздравляла, то ли насмехалась. Я встала и относилась. Черт, как же хорошо сделать первый свободный вдох. Знаете, что я вам скажу? Гораздо приятнее пахнет болотной тиной, чем лавандовым притворством. Собственно, как я докатилась до жизни такой? В принципе, я из нее и не выкатывались, но ехать к стене Мария, когда я жила за стеной Сина, мне не особо хотелось. Прикинув, я решила просто сбежать и податься хоть в чернорабочие, хоть служанки, хоть куда (кроме проституции) лишь бы только не к отцу и не замуж. Меня аж передёрнуло от воспоминаний. И вот, мы здесь. Не буду вдаваться в подробности, но к ближайшему поселению я добралась лишь на следующий вечер, вся грязная, уставшая, но не сильно голодная, ведь навыки выживания никуда не делись. Приняли меня, мягко говоря, не очень, но когда узнали, что я достаточно срочно считаю и пишу, а их старейшина уже не мог даже сидеть - разрешили мне остаться. Так я и начала новую жизнь. Не сказать, что я была в дружеских отношениях с жителями, но точно деловые отношения у нас с ними были. Поскольку я была хороша в ботанике, знала лекарственные травы и то как они действуют, как за ними ухаживать, а также знала как выращивать различные культуры, особенно условиях, где мы жили, то с жителями деревни я контакт наладила. Я помогала им выращивать овощи, зелень, зерновые культуры, а они, взамен, помогали мне с мясом или яйцами. Не любила животных, да и кровь пускать понапрасну не хотела, мне одной многого не надо было. Да, думая об этом, сейчас-то звучит просто, но тогда для меня было огромным счастьем съесть кусочек говяжьей вырезки или свиной шеи. Так продолжалось неполных 2 года и я осознала, что не для того я перекрашивал всю свою жизнь, чтобы зачахнуть здесь. Мне было 17 и я, поразмышляв и подумав, решила отправиться в Каранес. К этому времени я отлично обладала математическими и аналитическими способностями, слава Богу через деревню ездили торговцы и купить у них какую-то книжку про устрой, которая явно никому не будет интересна кроме экономок или дворецких, для меня не было проблемой. Я сразу договорилась с старейшиной, что мои навыки будут оплачиваться монетами. Сначала меня поняли курям на смех, но сейчас это мне даже вышло на руку. Ах, семнадцать лет… возраст, когда ты уверена, что способна развернуть этот тухлый мир на носке и заставить его крутиться, как балетную танцовщицу в древней шкатулке. Тогда я была именно такой — острая, как перо чернильной ручки, и гордая, как будто родилась, как минимум, в знатной семье, а не у кухарки и пьяницы. И вот, когда я уже отчаялась найти что-то подходящее и мысленно собирала свои скромные пожитки… нет, не принц на белом коне, а Грегор Суттор, купец с рожей, как запечённый кабачок, и усами, как распатланная метёлка, предложил мне работу. Я помню, как он щурился, когда я пересчитала его счета за зерно — в трёх местах была ошибка, одна — на пятьдесят монет. С той поры он звал меня «моя совесть», что, конечно, было изрядным преувеличением. Я всего лишь не любила дураков, а он не любил терять деньги. Работа у него была… своеобразной. Лавка находилась на пересечении двух улиц — одной шумной, как птичий рынок, и одной тихой, как ночное поле. Запах там стоял всегда одинаковый: смесь мыла, пряностей, клоповника и тревожного пота бедных покупателей. Я сидела за прилавком, записывала расходы, вела книги, отправляла мальчишек донести кому-то к дому мешки. Иногда мне даже доверяли проверять векселя. О, какое это было наслаждение — раскладывать их по дате, ценности, подписям! Маленькая симфония порядка в этом крикливом балагане лавочной жизни. Конечно, Грегор частенько пытался внушить мне, что «женский ум — не для того, чтоб торговать, а чтоб рожать и варить похлёбку», но делал это с опаской. Я однажды уличила его в том, что он переплатил контрабандистам за табак, и с тех пор он относился ко мне, как священник к иконе — с суеверным уважением и лёгким страхом. Бывало, приходили молоденькие барышни — пригожие, с глазками, как сливки, и пальчиками, как пельмешки. Они жалобно смотрели на меня, втиснутую в передник с чернилами на локте, и, наверняка, думали: «Вот же её жизнь сломана». А я смотрела на них и думала: «Девочка, ты даже налог на соль не посчитаешь без слёз». Я зарабатывала мало, но — о, святые стены Сина! — я зарабатывала сама. У меня были книги. У меня была практика. А ещё — усталые глаза, вечные чернильные пятна на пальцах и лёгкая ирония на лице, потому что я знала цену людям, словам и серебру. Больше, чем многие. Сейчас, вспоминая те деньки, сердце щемит и в носу слегка показывает. Я степенная взрослая женщина, у меня за спиной брак и трое детей, но... Я бы все отдала, чтобы вернуться, хотя бы на мгновенье в то время. В то мирное время, когда у меня ещё не было сожалени й, скорби или боли.