Глава 10: Чтобы запомнить...

Дверь скрипнула тихо, и я даже не сразу поняла, что кто-то вошёл — настолько мягким и осторожным был этот звук. Уже собираясь резко окликнуть, я успела заметить в дверном проёме высокую фигуру. Мик, как обычно, выглядел так, будто его только что выдернули из какого-то затяжного и неприятного сна: плечи сутулые, подбородок небрит, волосы растрёпаны и разлетаются вихрами по вискам, как обмороженные травы на ветру. На мгновение он остановился, будто колебался, потом шагнул внутрь, прикрыв за собой дверь. В полумраке его светлые глаза казались тусклыми и усталыми, но в их глубине всё ещё тлел какой-то настороженный огонёк, от которого хотелось одновременно и отшатнуться, и приглядеться внимательнее. — Ты поздно, — первой нарушила тишину я, удивлённо выгнув бровь. Мик хмыкнул. Плечи его чуть дёрнулись, как у человека, который хотел бы что-то сказать, но не нашёл слов и заменил их этим глухим, почти звериным звуком. — Да… — наконец протянул он, и голос его прозвучал с хрипотцой, от которой мороз пробежал по коже. — Я… ну, зашёл. Он замялся. Вновь перевёл взгляд на мою стопку ведомостей, потом на меня. В уголках губ мелькнула тень ухмылки — почти неуловимой, но от неё в груди неприятно кольнуло. — Ты всё считаешь? — спросил он наконец, странным образом подчеркнув слово всё. Я хотела отшутиться или съязвить, но внезапно поняла, что с его губ это прозвучало как-то по-другому. Будто он имел в виду не только эти бесконечные числа на моих листах. Но всё же пожала плечами: — Ну, кто-то должен работать. Пока вы чаи ганяете. Мик посмотрел на меня дольше, чем это было прилично, глаза его сузились, и он медленно кивнул. Казалось, он что-то обдумывал, подбирая слова, и каждый раз, когда они уже готовы были сорваться с языка, он их глотал, будто они не стоили того. В какой-то момент он усмехнулся чуть шире — и эта неловкая ухмылка почему-то больше напоминала детскую кривую гримасу, чем насмешку опытного бойца. — Логично… — только и произнёс он, снова хмыкнул, отступил на шаг к двери, но не открыл её. Его рука зависла на ручке, но он так и не нажал, бросив последний взгляд из-под светлых, растрёпанных волос. — Ты… не забывай про себя, Энрика. Слишком много работать — тоже можно ошибиться. Он произнёс это как-то странно — не как шутку и не как приказ, скорее как признание. И в его голосе на миг дрогнула такая неуверенность, что я едва не перестала дышать. Он вновь хмыкнул, будто спохватившись, что сказал лишнего, и, не дождавшись моего ответа, распахнул дверь и скрылся в коридоре. Я проводила его взглядом, пока тусклый свет из коридора не исчез за закрытой дверью. В комнате снова повисла тишина, и только свеча за моей спиной продолжала трепетать, будто от сквозняка. Я стояла у стола, не в силах сразу вернуться к бумагам, и всё ещё чувствовала на коже его взгляд — тяжёлый, будто запах дыма, который въедается в пальто и остаётся там надолго. «Что это было?» — рассеяно подумала я, разминая пальцами запястья. Мне не нравилось, как он смотрел. Не потому, что это было неприятно — скорее, потому что в этом не было ни обычной усталой отстранённости, ни привычной насмешки. В нём не было ничего определённого, а значит — не было и безопасного. Я поёжилась. Почему он вообще зашёл? На лице его то и дело мелькала какая-то странная гримаса, он явно сам не знал, чего хочет, и именно это нервировало больше всего. Слишком резкий, слишком близкий, слишком… непредсказуемый. Я не любила непредсказуемое. Здесь всё и так шаталось, как карточный домик — не хватало ещё, чтобы и люди вокруг начали вести себя так, будто сами не понимают, зачем пришли и что собираются сказать. Я вернулась за стол, машинально сложила бумаги в ровную стопку и села, но работать уже не могла. Мысли путались, и взгляд то и дело невольно возвращался к двери, за которой недавно исчез его силуэт. «Не думай об этом. Не накручивай себя», — приказала я себе, чуть сильнее, чем хотелось бы. Взяла перо, снова открыла журнал и заставила себя перечитывать цифры, пока глаза не начали снова расплываться. Вскоре за окном послышались тяжёлые шаги патруля. Я подняла глаза на луну, всё ещё ярко сиявшую между чёрными зубцами крыш. И внезапно почувствовала, что снова жду этих других шагов — холодных, отмеренных, таких, от которых внутри становилось странно спокойно. Шагов, от которых я уже сама не знала, чего ждать. В глубине коридора что-то хлопнуло — где-то далеко открылась другая дверь. Я чуть напряглась, на секунду задержала дыхание, но никто не вошёл. И только тогда, снова выпустив воздух из груди, я позволила себе уткнуться лбом в руку и стиснула пальцы на холодном дереве стола, пытаясь не думать о том, что за этим вечером тянется тревожная тень чего-то, что пока нельзя назвать словами. Я всё-таки решила, что сойду с ума, если не выйду хоть на минуту из этого душного штаба, где запах чернил и свечного воска уже пропитал меня на сквозь. Бумаги так и остались лежать на столе ровной аккуратной стопкой — в конце концов, какой смысл заполнять ведомости, если, например, завтра рухнет небо? Я тихо хихикнула, накинув плащ, сунула руки в карманы и вышла во двор, ощущая на щеках прохладный ночной воздух — он был сырой и пах чем-то железным, но лучше уж так, чем эта тошнотворная духота. На улицах было тихо, слишком тихо даже для Троста. Несколько фонарей ещё горели вдоль мостовой, но свет от них падал бледными пятнами, оставляя между собой островки густой темноты. Иногда вдалеке слышались голоса патруля и стук сапог по камням, но мне удавалось идти незаметно — всё-таки, если быть совсем честной, больше всего сейчас мне хотелось побыть одной. Или хотя бы не с теми, кто считает каждую мою ошибку или слишком долго задерживает взгляд, будто я тоже предмет инвентаря. Дорога к реке была узкой и скользкой от влажных досок, и я успела пару раз поскользнуться, прежде чем наконец оказалась у воды. На мосту тихо плескалась чёрная вода, и луна отражалась в ней так ровно и ярко, что казалось — внизу не река, а ещё одно небо, только перевёрнутое. Я облокотилась на перила, вдохнула поглубже и пробормотала себе под нос: — Вот и ты, Энрика, снова героически сбежала… из собственного штаба. Поздравляю. Следующий подвиг — добраться обратно и не навернуться в реку по дороге. — Идея так себе, — раздался где-то сбоку спокойный голос, и я подпрыгнула, чуть не уронив плащ в воду. Я обернулась и только сейчас заметила на другом конце моста высокую худую фигуру. Нанаба стояла, прислонившись плечом к перилам, с руками в карманах, и наблюдала за мной с каким-то ленивым любопытством. — Ты же вроде не из тех, кто любит утопленников, — добавила она, чуть склонив голову. Я фыркнула, чувствуя, как мои щёки наливаются теплом. — Уж точно не сегодня, — отозвалась я, прислоняясь к перилам рядом с ней. — Но вообще спасибо за заботу. Приятно знать, что кто-то следит, чтоб я не уплыла вместе с конями. Нанаба хмыкнула, чуть заметно улыбнувшись. — Ну, по крайней мере ты бы была первым утопленным интендантом за долгое время. Представляю, как Леви орал бы на всех на следующее утро. — Орал бы он в любом случае, — усмехнулась я. — Даже если бы я уплыла на собственноручно построенном плоту с запасом овса на неделю. Она тихо рассмеялась, и этот звук удивил меня — он был мягкий, почти домашний. Мы стояли молча ещё какое-то время, глядя на воду. Ветра почти не было, только ночные насекомые щекотали слух своим тихим стрёкотом. — Смешно, да? — вдруг сказала Нанаба. — Мы тут стоим, любуемся луной… и делаем вид, что всё нормально. Что это просто… ночь. Обычная ночь. Я чуть склонила голову к плечу. — Может, так и надо. Если уж эти пару часов можно назвать нормальными — то почему бы ими не воспользоваться? — и с легкой усмешкой добавила: — А то завтра кто-нибудь опять выдумает что-нибудь весёлое. Нанаба не ответила, но я заметила краем глаза, как её губы снова тронула та же тёплая, но печальная улыбка. Она кивнула едва заметно, как будто соглашаясь с моими словами, но не решаясь их вслух повторить. И мы снова замолчали, глядя, как медленно течёт река, отражая чёрное перевёрнутое небо. На какое-то странное мгновение мне показалось, что я всё-таки жива. И что ночь действительно просто ночь. Я чуть поёжилась, когда с воды потянуло прохладой, и запах сырости стал резче. Нанаба, кажется, даже не заметила — стояла всё так же, облокотившись на перила, и что то разглядывала в чёрном блеске реки. — Ты часто тут сидишь? — спросила я, чтобы прервать тишину. Она чуть дёрнула плечом: — Иногда. Здесь… проще думать. И тише. Здесь почти никто не орёт. — и, после короткой паузы, почти шёпотом добавила: — Почти. Я хмыкнула, скосив на неё взгляд. — Ну, да. Некоторым ор брать с собой не надо. У них он встроенный. На этот раз она не засмеялась, но уголки губ снова дрогнули. А потом вдруг заметно помрачнела, взгляд стал отстранённым, как будто она сама не заметила, что сказала вслух: — Если бы он поменьше кричал и побольше слушал… может, и легче всем стало бы. Я подняла брови, но промолчала, наблюдая за ней. Взгляд у неё был какой то мягкий — совсем не тот, которым обычно встречают на построениях. Мик? Вряд ли про кого то ещё. Но вряд ли и серьёзно. — Ну, да, — сказала я ровно, всё таки не удержавшись от ироничной усмешки, — все тут… со своими странностями. Одни кричат, другие смеются, третьи считают лошадей по ночам. Но… наверное, так и проще. Когда не молчат совсем. Нанаба чуть повернула ко мне голову, как будто только сейчас вспомнила, что я рядом, и, почти незаметно кивнув, вновь перевела взгляд на реку. — Наверное, — коротко ответила она. Я отвела взгляд, снова глядя на тёмную воду. И только в голове вертелось, оставляя странное послевкусие: этот её тонкий, мягкий взгляд — совсем не из тех, что бросают случайно. Наверное, всё таки да. Кому то даже крик может казаться чем то родным. Я чуть усмехнулась самой себе, качнула головой, чтобы отогнать ненужные мысли, и пробормотала почти неслышно: — Да что мне до этого… Нанаба, к счастью, не услышала — или сделала вид, что не услышала. Мы ещё постояли молча, и только вода под мостом продолжала своё бесконечное шуршание, будто сама разговаривала с нами на каком то древнем, непонятном языке. Ветер усилился, и в нём уже чувствовалась прохлада предутреннего часа. Нанаба первой отлепилась от перил — выпрямилась, поправила плащ и оглянулась на меня через плечо. — Ладно… я, наверное, пойду. А то ещё решат, что нас тут снесло течением. — на этот раз она почти по настоящему улыбнулась, но быстро спрятала эту улыбку за привычной хмуростью. Я усмехнулась в ответ, тоже оттолкнувшись от холодных перил. — Иди. Я ещё пару минут подышу тут. Хочу запомнить, как выглядит ночь, когда не горят крыши. — шутки шутками, а такая спокойная ночь выдается не часто. Она кивнула, не говоря больше ни слова, и зашагала прочь — её шаги тихо стихли в темноте мостовой. Я осталась одна. Взгляд невольно скользнул по реке — по этим чёрным, почти масляным завиткам течения, в которых дрожала луна. И опять в голове крутилась мысль — чужая, ненужная, но навязчивая: как странно, что в этих людях, изодранных войной, всё ещё остаётся место для чего то мягкого. Для криков, для взглядов, для тёплых слов. Даже если они сами не знают, зачем это у них внутри. Я фыркнула, чуть помотала головой, чтобы отогнать эти мысли, и тоже повернулась к выходу. Дорога обратно была темнее, чем когда я сюда шла, и штаб казался чёрной громадой на фоне бледного неба. Там за окнами по прежнему горели редкие свечи, кто то ещё не спал, кто то, наверное, всё ещё делал что то важное. На секунду мне показалось, что в одном из окон мелькнула знакомая высокая фигура с белыми волосами. Но, моргнув, я уже не могла различить — лишь тень шевельнулась за стеклом и исчезла. Когда я снова вошла в свою тёмную комнату, запах пустоты и лаванды накрыл меня, как всегда. И всё же в этот раз он показался не таким успокаивающим. Я медленно опустилась на край койки, устало сбросила плащ и на миг замерла, прислушиваясь к тишине. «Все они со своими странностями…» — снова подумалось мне. И почти сразу я добавила, уже улыбнувшись самой себе, чуть иронично: — И я, похоже, не исключение. Потом я погасила свечу, легла, и за окнами всё так же мягко текла река, будто напоминая мне, что ночь пока ещё просто ночь. И что завтра ещё не наступило.