I. Спящий

Быстро налетевшие тучи сгущались над Луарой. Озабоченные горожане в преддверии дождя старались спрятаться под навесами и крышами домов, а бедняки, каковых было значительно меньше, чем в Париже, старались укрыться под своими рваными плащами. Возможно, они просто меньше выделялись, чем их столичные собратья. Хоть Орлеан и был богатой провинцией, но так и оставался в тени Парижа. Столичные мещане не многим отличались от Орлеанского дворянства, и это бросалось в глаза. Впрочем, Паре не было до этого никакого дела. Рождённый в городишке Бур-Эрсан в семье сундучника, он привык видеть бедность и бедняков. Блеск Лувра ему удалось лицезреть лишь восьмью годами ранее, когда Его Милость Король Генрих II принял его на службу. Но к его несчастью, спасти самого монарха от последствий рокового удара копьём в глаз он не сумел. Теперь же его долг — служба сыну Сумрачного монарха, Божьей Милостью королю Франциску II.   Тем временем карета завернула на площадь д’Этап и остановилась неподалёку от особняка из кирпича, отделанного рустовым камнем и украшенного статуями кариатид, подобно античной Греции, которой, бесспорно, вдохновлялся скульптор, сотворивший сие статуи. Это было скромное владение герцога Орлеанского, где ныне прибывал королевский двор, недавно перебравшийся из Амбуаза. Дав извозчику пару экю, хирург, минуя стражу у ворот, устремился к чёрному входу, где его, оперевшись на холодную стену поджидал мужчина среднего возраста с выраженными скулами и пышной бородой, облачённый в потёртый пурпуэн.   — Вы отсутствовали слишком долго мэтр, у её величества могут появится вопросы.   — Главное, что они не возникнут у монсеньора, а её величество не сделает ничего с моими ответами без его разрешения, — протягивая восемь экю, промолвил Паре, — Его Величество проснулся?   — Пятнадцать минут тому назад, — Недовольным голосом произнёс лейтенант.   — Прекрасно.   В глазах собеседника Паре сумел разглядеть желание добавить что-то ещё, но, увидев жест хирурга, призывающий к спокойствию, нехотя сдержался.   Грослот был не большим зданием, и, минуя пару коридоров, лекарь оказался в своей комнате находящейся неподалёку от покоев короля. Это было небольшое помещение, где, впрочем, умещались все его вещи: сундук с одеждой, книги и медицинские инструменты. Скинув походный плащ с перчатками, он устремился к комнате герцога Орлеанского, где нынче располагались покои короля. У дверей комнаты, как и прежде, находились несколько сонных швейцарцев, ободрившихся от вида приближающейся фигуры врача.   — Его Величество проснулся?   — Двадцать минут назад, — холодным тоном отчеканил швейцарец, после чего отворил одну из дверей, и Паре проследовал внутрь.   Покои короля представляли собой просторную комнату с высоким расписным потолком. В центре комнаты располагался мраморный камин с высеченными в нём статуэтками. По стенам же свисали гобелены, показывающие несколько мифических эпизодов; под ними на деревянных тумбах находились фарфоровые вазы, привезённые с востока. В конце помещения располагалось само королевское ложе, где едва ли можно было разглядеть маленького человека с детским лицом — короля Франции и Шотландии. Кожа его была бледна настолько, что отличить его от белых простыней становилось не самой простой задачей. Рядом с кроватью, расположившись в кресле, сидела женщина сорока лет, полностью облачённая в чёрные одеяния. Вдовствующая королева вызывала удивление у любого, кто видел её впервые. Екатерина де Медичи была первой королевой Франции, которая после смерти венценосного супруга облачилась в чёрные одеяния, вопреки традициям. Кто-то видел в этом желание королевы-матери навязать итальянские обычаи, а кто-то шёпотом поговаривал, что в белом она бы просто смотрелась ужасно.   — Ваше Величество, — повернувшись в сторону лежащей тени, Паре отвесил поклон. — Ваше Величество, — произнёс врач, поклонившись уже в сторону кресла.   Подойдя ближе к кровати и получив право на осмотр, он приблизился к «тени», которая лишь отдалённо напоминала некогда здорового Франциска. На его ухо была наложена бинтовая повязка, сняв которую, Амбруаз заглянул в ухо короля. Внутри едва заметно проблёскивали алые капли крови. Поднеся лампу ближе, Паре оцепенел. Внутри органа виднелся узкий канал, образовавшийся недавно, небрежность при туалете или...   — Фистула, — чуть слышно, произнёс лекарь. Заглянув ещё раз он в этом полностью убедился. Пару мгновений он стоял ничего не делая, его мозг занимал вопрос, как она смогла развиться в столь быстрые сроки без его ведома. Впрочем, сейчас до этого не было дела: его долг, как лекаря — спасти пациента, а время на рассуждение о причинах заболевания у него ещё будет. — Принесите инструменты для ампутации, жизнь короля в опасности! — приказал Паре.   «Ампутация из-за промедления. Иных выходов уже не будет. Да, король лишится уха, но сохранит жизнь», – пронеслось в голове лекаря.

***

Часы пробили десять, дождь начавшийся час тому назад перерос в настоящую бурю. Ветер, будто осознав всю величину своего могущества рвал кроны деревьев, заставляя их яростно биться о стёкла окон Грослота, доставляя немало неудобств находившимся внутри. «Страшно подумать, какая сейчас погода в Шампаньи», — промелькнула мысль в голове Шарля. Отложив накладные суперинтендант финансов Франции откинулся на спинку кресла, устремив свой взгляд за окно. «А ведь прошлая зима была теплее», — вновь пронеслось в голове кардинала, или же ему просто так казалось. Из-за этих размышлений на лице кардинала промелькнула улыбка. «Стареешь, брат», — ещё Пифагор сравнивал зиму со старостью и увяданием, видимо она так и отражалась на поведении кардинала. «Лишь бы бури не продлились более недели, ехать на север при такой погоде было бы просто невыносимо», — пронеслось в голове Гиза. Из размышлений его вырвал нервный стук секретаря в дверь. Даровав право войти, дверь отворилась и на пороге появился невысокий человек с маленькими усиками. — Ваше Высокопреосвященство, — поклонившись, промолвил секретарь, — Камергер короля, Жак д'Юмьер, просит аудиенции. Я бы не потревожил вас по такому пустяку, но он утверждает, что дело касается безопасности короля. — Пусть войдёт, — выпрямившись, холодным тоном ответил кардинал. На пороге кабинета показался начисто бритый человек лет сорока, облачённый в алый распашной кафтан. — Ваше Высокопреосвященство, — поклонившись, произнёс мужчина. — Вы утверждали, что ваш вопрос касается безопасности моего племянника? — Так и есть Ваше Высокопреосвященство, — увидев жест кардинала, призывающий говорить, он продолжил, — Вчера вечером, личный лекарь нашего короля, Божьей милости Франциска Второго, покинул Грослот в одиннадцатом часу, а возвратился лишь час тому назад, после чего королю резко стало хуже... — К чему вы клоните, камергер? — сделав вид, что его не интересует эта вся история, ответил Шарль. — Паре Амбруаз — гугенот и, как мне кажется, нахождение этого человека на посту личного лекаря может быть несколько опасным... — А почему вы пришли с этим вопросом ко мне? Это забота Канцлера л'Опиталя, но никак не суперинтенданта, — надменным тоном перебил кардинал Лотарингский. — Я просто подумал, что вам, как лицу духовному и нетерпимому к еретикам, я смогу доверить, — сделав паузу, он продолжил, — эти сведения. — Значит, вы считаете что канцлер, которому доверяет сама королева-мать, не достоин знать о возможном заговоре против короля? — Я не это хотел сказать. — Его свиные глазки начали быстро бегать по кабинету, будто ища спасение, но упирались лишь в невозмутимое лицо Гиза. — Ладно, если вам больше нечего сказать, то прошу удалиться. И впредь обращайтесь с такими вопросами к канцлеру Мишелю де л'Опиталю. Откланявшись, Жак, быстро выбежал из кабинета кардинала и устремился прочь. «Малодушный интриган», — пронеслось в голове Гиза. Но вот, что делал Паре десять часов в Орлеане, его заинтересовало. К тому же, новость об ухудшении здоровья короля, которая пришла к нему за двадцать минут до этого не могла не волновать кардинала. «Видимо, встречу с коннетаблем, как и всю поездку в столицу, придётся перенести на более благоприятный срок. А что касается д'Юмьера, то его следует отослать куда-то подальше, в Перонну или Мондидье», — сделал заключение Шарль. Достав пергамент из ящика стола, кардинал обмакнул перо в маленькую чернильницу и быстро написал: «Его Светлости герцогу де Монморанси»...