Краешком сердца

– И есть взгляд что проникает в самую сердцевину естества. Но есть и движение едва зримое, что коснувшись, отдёрнет покрывало с души человеческой. – из размышлений Карлайла Каллена, сына пастора из Лондона; записано в частной книге «Tractatus de Natura Luminis Interioris» (Трактат о природе внутреннего света), ок. 1814 года. Колёса тихо скрипели, пока Аврелия Ноар отъежала к самой крайней стене под козырьком, спасаясь от слабого, но назойливого дождя. Капли медленно стеκали по пластиковому навесу, стеклянными жилами разбегаясь по свету фонаря, бросающего на асфальт холодные, вытянутые тени. Ноар сидела в коляске неподвижно, сжав пальцы в коленях так крепко, что побелели костяшки. Протез оставался под кроватью, в сумке дома. Доктор Хейл запретила надевать его до прибытия нового. А старый был признан негодным. Изношенным, как будто тело не приняло его, как будто и это отторгло её. На ней была простая бежевая куртка и плотные штаны. Чарли настоял, чтобы она хотя бы не мёрзла. И всё же мороз шёл изнутри. Оцепенение, как после дурного сна, не отпускало. Чарли задерживался. Он пообещал быть ровно в шесть, но стрелка перешагнула за восемь минут. Фары мягко прорезали сгустившиеся сумерки, и Ноар, вздрогнув, подняла взгляд. Старый шерифский внедорожник затормозил аккуратно перед крыльцом. На миг свет ударил ей в глаза, и она зажмурилась, только теперь заметив, как дрожат её пальцы на ручках коляски. Чарли вышел. Его шаги были привычными, твёрдыми, немного неуклюжими, но в них была честность. Он что-то пробурчал себе под нос, поправляя козырёк кепки. Когда подошёл ближе, кивнул в её сторону: — Извини, задержался. Телефон зазвонил на выезде. Всё нормально? Она кивнула. Коротко. Почти автоматически. — Всё хорошо. Он подошёл ближе, тихо, как всегда. Только скрип незакрытой дверцы машины и мягкое: — Готова, Ноар? Она кивнула, оторвав взгляд от растрескавшегося асфальта стоянки. Тень дерева дрожала рядом с её коляской, будто тоже не знала, как себя вести. Чарли не стал торопить. Просто открыл переднюю дверцу, потом обошёл и приготовился помочь. Он делал это уже не в первый раз: одной рукой аккуратно поддержать её под спину, другой нужно подсобить согнутому бедру, где находился остаток бедренной кости — ампутационное культевидное бедро, как это звучало в справке доктора Хейл. Он подошёл, разложил съёмную аппарель, подкатил коляску ближе и привычным движением начал помогать ей перелезть с сидения на переднее кресло. Его пальцы были шершавыми и тёплыми, тот самый запах мыла и кофе, лёгкий аромат дождя с ткани формы. Чарли, неловко перехватив хват, по старой человеческой привычке попытался подложить руку под колено, забыв, что этого колена больше нет. Его пальцы резко нащупали край мягкой ампутационной подушки, накрытой джинсовой тканью, и ниже вместо ожидаемого бедра надумал лишь мягкую обтянутую тканью пустоту, защищённую лишь тонким ватным покрытием, уложенным под свободными брюками. Он вздрогнул, будто схватил воздух. Его пальцы, привыкшие к осязаемым ориентирам человеческого тела, будто провалились в нечто отсутствующее. Отсутствие как реальность, как факт, которого не должно было быть. — Извини... — вырвалось у него почти шёпотом. Рука тут же отпрянула, будто обжёгся. Внутри Ноар что-то болезненно сжалось, почти свело. Не от боли, от стыда. От той внезапной обнажённости, которую не могла скрыть даже ткань. От того, как он почувствовал отсутствие, а она — его реакцию. — Прости. – повторил он, морщась. – Не подумал. Я просто хотел… Ноар едва не закашлялась от комка в горле. Всё внутри сжалось в точку, в оглушительную, колючую пустоту. Она попыталась улыбнуться, но губы дрожали. — Ничего, — прошептала она, и голос прозвучал даже спокойнее, чем чувствовала она внутри. — Это всё равно не чувствуется. – сказала она, глядя в сторону, в густую тень, ползущую по капоту. Но это было неправдой. Плоть больше не отзывалась, но сердце — ещё как. Оно словно сжалось, как побитая птица под грудной клеткой, дёрнулось в память. Её взгляд стал рассеянным, как будто в этот момент она услышала отголоски того дня в больничной палате, когда медсестра впервые прикоснулась к бинтам, и Ноар поняла, что часть её тела исчезла навсегда. Не просто исчезла, ушла вместе с родителями. В один момент, в один миг. Чарли аккуратно усадил её в кресло, закрыл дверь. Вернулся к коляске, поднял её привычным движением и начал складывать. У него, казалось, всё это стало рутиной. Но в мелочах она видела его неловкость. Чуть медленнее движение, как он осторожно обходил острые грани пластика, будто это не просто металл и ткань, а что-то более хрупкое. Он не знал, как быть. И она не знала. Когда он открыл капот и начал укладывать сложенную коляску внутрь, Ноар повернула голову в сторону окна. Её отражение смотрело на неё с неожиданной ясностью. Усталые глаза, тонкая линия губ, и холод на щеках. Как будто следы от недавнего дождя запеклись там вечностью. Она не плакала. Но, возможно, хотелось. Когда Чарли сел в водительское, машина дрогнула и мягко покатилась. Несколько минут они ехали молча. Радио было выключено. Лес проплывал за стеклом. Тёмный, словно растворяющийся в тумане. Ноар опустила руку на колено. Не то, которого не было — и слегка сжала ткань. Просто чтобы убедиться, что она здесь. Что она всё ещё цельная. Хотя бы душой. И внутри шепталось что-то древнее: "Не всё, что потеряно, исчезло. Но не всё, что осталось, принадлежит тебе..." — Знаешь, — сказал Чарли, не отрывая взгляда от дороги, — я подумал... Мы с тобой слишком давно просто никуда не выбирались. Не домой, не в аптеку, не в больницу. А вот просто — в место, где можно дышать. Ноар повернула голову, взглянув на него из-под тени капюшона. — Куда мы едем? Он усмехнулся почти по-отцовски, коротко, с тем теплом, которое было редкостью в его сдержанном характере: — Сюрприз. Надеюсь, не слишком скучный. Она не возражала. Не потому что было весело, а потому что стало легче не сопротивляться этому странному проявлению заботы. Иногда, чтобы выжить, достаточно просто ехать вперёд. Они свернули с главной дороги, и машина начала подниматься в сторону заброшенного лесного обрыва. Там, где раньше стояла старая пожарная башня, теперь была только площадка и деревянная скамья, выкрашенная в облупившийся зелёный. Сюда приезжали редко. Может быть, никто кроме местных. — Это место мне показал Билли… давно. Ещё когда мы были пацанами. Мы его называли «Глотка ветра». Тут всегда немного дует, даже летом. Не знаю почему. — Чарли выключил двигатель, и машина затихла. Они сидели в тишине. Только ветер, стекающий с высот, гладил верхушки деревьев, шурша листьями. Ноар медленно сползла взглядом к открывшейся панораме. Лес простирался впереди до самого горизонта, словно зелёное море. А там, вдали, угадывались серебряные нити воды. То ли река, то ли просто отражение света. — Здесь, — сказал Чарли, вдруг негромко, почти смущённо, — я когда-то сделал предложение матери Беллы. Я хотел, чтобы она увидела красоту, перед тем как услышит ответственность. – Чарли мельком взглянув на девушку, продолжил. – Это было глупо, наверное. Я тогда считал, что, если покажу ей место, где сам чувствую что-то похожее на покой… то она поймёт, зачем я всё это... Семья, Форкс, форма шерифа. — Он хмыкнул. — Она не поняла. Машина замедлилась, поворачивая на просёлочную дорогу, усыпанную хвойной подстилкой. Ветки сосен лениво скреблись по стёклам. Дорога уводила вглубь холма. Ноар опустила взгляд. В этом простом, грубоватом рассказе, где слова прятались за углы, она вдруг услышала что-то… знакомое. Ту самую мужскую сдержанность, которой обладал её отец. Не по крови, а по сути: человек, который выражал чувства не словами, а жестами. Поддержкой. Тишиной. Сейчас Чарли был на него похож. Почти болезненно. Ноар ничего не ответила. Просто всматривалась в лес, думая об отце. — Извини, если это слишком сентиментально, — он потёр щеку. — Мне просто кажется, тебе тоже нужно... воздух. Пространство, чтобы боль разложилась. Не вся сразу, а частями. Становилась тише. Тут она медленно кивнула. Слёзы не текли, но отозвалось внутри. Как будто слова вошли глубже, чем она рассчитывала. — Спасибо, правда, — тихо сказала она, не поднимая головы. — Спасибо, что говорите со мной. Они не разговаривали больше минут двадцать. Просто сидели, пока Чарли курил, она смотрела на облака, плывущие над горизонтом. Лёгкий ветерок играл с прядями её волос, а сердце, утомлённое днями, словно стало дышать легче. Это место не лечило. Но оно и не ранило. А это уже было даром. Они не выходили из машины. Чарли хоть и выключил двигатель, но оставил зажигание, чтобы не погасли фары. Свет мягко растекался по опушке леса, выхватывая из сумерек тонкие силуэты деревьев, будто акварельные штрихи на потемневшем холсте. Где-то вдалеке медленно опускался туман. Он будто крался, не желая нарушать вечернюю тишину. Ноар сидела молча, сжав ладони на подлокотниках, будто всё ещё держалась за дорогу, за движение. За мысль, что можно ещё немного побыть в покое, в тепле. Не дома. И не внутри себя. Чарли ничего не говорил. Он просто смотрел вперёд. Иногда в его лице что-то мелькало, как вспышка былого воспоминания, не до конца потушенного. Он не пытался её развеселить. Не бросал слов, чтобы заполнить тишину. И в этом была его доброта. — Как быстро темнеет, — прошептала Ноар. — Лето ушло, — отозвался он. — Осень не любит задерживаться. — Знаешь, — вдруг сказал он, — когда Белла была маленькой, она боялась воды. А потом, лет в шесть, взяла и прыгнула с пирса. Просто посмотрела на меня, сжала зубы и прыгнула. — Он усмехнулся, но в этой усмешке была странная грусть. — Потом призналась, что просто не хотела, чтобы я подумал, будто она слабая. Он затянулся и выдохнул вбок, чтобы дым не пошёл на неё. Его лицо затеняла кепка, и всё же Ноар уловила нечто болезненное в его взгляде — что-то, что выжгло след за много лет до этого момента и так и не покинуло. — Она... — продолжил он, медленно, словно слова царапали изнутри, — похожа на мать. Такая же упрямая; порой гордая, если этого требуют Но иногда я смотрю на неё — и вижу другое. Вижу… словно она несёт что-то в себе. Что-то тяжкое и тёмное. – Чарли глубоко вздохнул, выкидывая окурок. – И я не знаю, чем помочь. – Не волнуйтесь. Белла сильная, Чарли, она справится. – Ноар улыбнулась ему в глаза. – Уже справляется. Они оба посмотрели вперёд, туда, где деревья становились всё чернее, а небо наливалось глубоким васильковым оттенком. Где над горизонтом оставалось ещё немного золота, как последняя нота в затухающей симфонии. В этой тишине, полной запаха хвои, влажной земли и чего-то тёплого, домашнего, Ноар вдруг почувствовала себя не такой потерянной. Всё ещё разбитой, да. Всё ещё уязвимой, зажатой в рамки металла, пластика и воспоминаний. Но не одинокой. Может быть, впервые за долгое время. — Спасибо, что отвезли, — тихо сказала она. — Я знаю, вам, наверное, было не просто. Или неудобно. Чарли чуть качнул головой. — Брось! Всё же, моя инициатива. Слова прозвучали просто. Но они остались с ней. Где-то глубоко. Медленно. Она кивнула, не зная, как ответить. В груди сжалось от усталости, от благодарности, от невозможности выразить всё, что распирало изнутри. Тишина снова опустилась между ними. Не давящая, а почти священная. Такая, в какой, наверное, люди когда-то молились перед тем, как начиналась ночь. — Вы мне напомнили моего отца, — вырвалось впервые у Ноар. — Он тоже всегда всё делал молча. Чарли взглянул на неё краем глаза. Тихо кивнул. — Ты держишься крепче, чем многие взрослые. — Голос был негромким, сухим, как щебень на обочине, но в нём звучала искренняя уважительная доброта. — Это видно. Даже если ты сама этого не видишь. Ноар сжала пальцы. Машина свернула с трассы. Оставалось меньше двух миль до дома. За окнами вечер становился более синим, почти акварельным. Хвоинки плотно лежали на асфальте, а небо полоскалось в преддождевой дымке. Она сидела, всё ещё затаив дыхание. Ей хотелось впервые за долгое время – дышать глубоко и громко. Когда Чарли остановил машину у дома, вечер уже почти растворился в ночи. Свет фонаря у крыльца отбрасывал жёлтоватое свечение на ступени, будто приглушённое дыхание кого-то живого. Было тихо. Лишь слабый шелест листвы, тонкие щелчки кузнечиков и далёкий лай — почти как из другого мира. Чарли обошёл машину, вытащил лёгкую алюминиевую коляску из багажника, разложил её, как-то ловко, будто делал это не в первый раз. Затем помог Ноар пересесть. Осторожно, почти неслышно. Она поблагодарила его взглядом. Слова, казалось, были излишни. Белла уже ждала на пороге, с потрёпанной книжкой в руках. — Всё хорошо? — спросила она сразу, устало, но с вниманием. — Да, — ответила Ноар, и её голос прозвучал неуверенно. Белла чуть склонила голову, вглядываясь в неё, будто пыталась разглядеть что-то под поверхностью. Потом отступила в сторону, давая пройти. Внутри было тепло. Пахло какао и чем-то травяным. Возможно, мятой. Или ромашкой. — Я тут подумала… — сказала Белла, когда они остались наедине в кухне, — …что тебе стоило бы развеяться. Ноар, уже устроившаяся у окна, подняла взгляд. — Развеяться? Белла села напротив, положив ладони на чашку с чаем. — Я собираюсь съездить в Сиэтл. Ненадолго. На один-два дня. Просто погулять, пройтись по книжным. Может, поесть нормальной еды. И… я подумала, может, ты поедешь со мной? Ноар слегка вздрогнула. Она машинально посмотрела на свою коляску. На неподвижные ноги. Потом снова на Беллу. — Я… вряд ли буду тебе компанией, — прошептала она. — Ты хочешь гулять, а я... – Ноао обвела своё сидящее положение в коляске. Белла улыбнулась. Без жалости. Улыбнулась мягко, как человек, прошедший через что-то своё и потому понимающий. — Ноар. Если ты беспокоишься об этом, то не стоит. Ты не тем забиваешь себе голову. Та усмехнулась, но в этой усмешке было больше боли, чем юмора. — Там же лестницы, бордюры, неровные улицы… — пробормотала она. Светлые волосы Ноар распустились. Наверное, резинка куда-то улетела... — Да плевать на них, — отмахнулась Белла рукой. — У меня есть машина, есть время, и, кстати, есть моральная необходимость пожрать китайской лапши не из пластикового пакета. Ты со мной или будешь прятаться под пледом вечно? Молчание повисло на несколько секунд. Ноар отвела взгляд. Где-то в глубине груди что-то скрутилось. Страх. Сомнение. Но и ещё крошечный, почти детский огонёк того, что может быть иначе. — Я подумаю, — сказала она, почти шёпотом. — Подумай. Только не слишком долго. У меня уже зарезервирован плейлист из 2000-х, и я не потерплю отказа от Avril Lavigne. Они обе засмеялись. Тихо, но искренне. За окном начиналась ночь. Но, впервые за долгое время, у этой ночи был не только оттенок тьмы. В ней будто жила возможность. Пусть зыбкая. Но всё же, настоящая. Утро было таким тихим, будто сама природа затаила дыхание. Мягкий туман стлался по асфальту, а деревья — мокрые, терпеливо мерцающие росой — казались особенно живыми. На крыльце дома Чарли стоял в своей обычной куртке и держал в руках термос, с которым никогда не расставался в поездках. Ноар выехала из дома на своей скромной коляске. Светлый шарф сползал с плеча. Она выглядела собранной, но в её глазах был тот самый отблеск тревоги, который ни один грим не скроет. — Всё готово? — спросил Чарли, помогая ей подкатиться ближе к машине. Она кивнула, слишком быстро. И тут он вдруг остановился, неловко почесал затылок и выдохнул, будто собирался с духом. — Послушай, Ноар, — сказал он хрипловато, — если ты вдруг всё же решишь… рассказать ей. Про… протез. Про то, чего не стало. Ты знай… Он замолчал на секунду. — Знай, что Белла поймёт. Она из тех, кто не отступает от боли. Она умеет залечивать, не тыкая пальцем в рану. Её не пугает чужая тень. Ноар вздохнула. В её сердце что-то дрогнуло, будто туго натянутая струна. Она кивнула, не глядя на него. — Спасибо, Чарли, — выдохнула она. — За… всё это. – её голос незаметно задрожал. Он лишь слегка кивнул и улыбнулся как-то по-отцовски. И на миг она вновь увидела в нём, странным, пронзительным образом – черты своего отца. Так же молчалив, так же крепок, и, возможно, также слишком рано поседевший душой. Машина мчалась по серой полосе дороги, обрамлённой высокими, будто насторожёнными соснами. Внутри играло радио, негромко — старый Fleetwood Mac. Белла вела одной рукой, другой держала бумажный стаканчик с кофе. Дорога уже давно вытекала из мрака, как лента времени — серо-зелёная, обрамлённая величественными кедрами. Над лесом медленно опускалась вечерняя мгла, как будто сама ночь пришла издалека, ступая неслышно, с осторожностью зверя. В машине было тепло. Машина медленно катится по шоссе, не торопясь догонять день. Лес по обеим сторонам дороги похож на безмолвных свидетелей. Высоких, застенчивых и всё знающих. Серая дымка ложится на капот, и влажный воздух затекает в салон сквозь слегка приоткрытое окно. Запах хвои, озона и чего-то родного. Ровный гул мотора, редкие вздохи, и бесконечный шелест шин, как древняя песня, которую слышат только те, кто долго молчал. Ноар сидит, стараясь не вжиматься в сиденье слишком заметно. Спина болит, но это ничего. Она привыкла к телу как к подранку — сжилось с болью, как с остаточным эхом. — Нормально себя чувствуешь? — тихо спрашивает Белла, не поворачивая головы. Она держит руль чуть напряжённо, будто боится сделать неверный поворот даже на прямой дороге. В её голосе нет назидания, только осторожность. Почти материнская. — Да, — отвечает Ноар после долгой паузы, — я просто не думала, что когда-нибудь поеду вот так куда-то. С кем-то. Белла чуть усмехается уголком губ. Из-под её длинных ресниц падает тень на щёку. — Я тоже не думала. В прошлом я была ужасной спутницей. Вечно молчала, злилась, отталкивала. Мне иногда кажется, я научилась быть с кем-то только после того, как осталась одна. Без него. Она замолкает. Долгая тишина. Только шуршание шин по мокрой дороге и редкие капли, стекающие по лобовому стеклу. Потом, будто не удержавшись, Белла добавляет: — Но с тобой не хочется молчать, Авра. Не потому что ты задаёшь вопросы, а потому что не задаёшь. Это, знаешь, редкость. Своё резко моргает и выдыхает, поправляя ворот своей кофты. Жест простой, невольно уязвимый. Ноар отводит взгляд, пальцы в перчатке сжимаются. Она хотела бы сказать что-то, что звучит мудро, легко, без боли. Но всё, что сейчас выходило — это: — Я не умею говорить о себе. Поэтому слушаю других. Белла оборачивается. Лишь на мгновение, но её глаза в это мгновение не ускользают. Они полны чего-то почти древнего: тревоги, сочувствия, собственного груза. И тут же, будто опомнившись, Белла отворачивается, включает радио. Слишком громко — и пальцами выстукивает неслышный ритм по рулю. Она немного смущена. Не от слов, от их тишины, которая повисла после. Ноар смотрит в окно, и у неё дрожат ресницы. Что-то ломается в ней. Не больно, но чувствительно. Как старая рамка, что вдруг решила осыпать позолоту. Всё оголяется, становится настоящим. — Часто ездишь в Сиэтл? — спросила Ноар, склонив голову к стеклу, где текли капли прошедшего дождя. Белла слабо улыбнулась, не отрывая взгляда от дороги: — Раньше — почти никогда. Теперь кажется, будто я всё чаще тянусь туда, где не звучат голоса прошлого. – Белла затихла, ресницы её дрогнули. – Поэтому, раз в месяц уж точно выезжаю. Она замолчала. Ноар молчала тоже, чувствуя, как в этих словах больше боли, чем можно было бы сказать прямо. Её пальцы сжали край пледа на коленях. Ещё мгновение. Машина медленно свернула с главной трассы, растворяясь в опадающей тьме. Над кронами деревьев поднималась ранняя луна. Словно глаз, видящий всё и никогда не моргающий. — Ты знаешь, — сказала Белла, не отрывая взгляда от дороги, — когда я уехала из Финикса, мне казалось, что всё зря. Оказалось, я просто еду туда, где встречу тех, кто покажет мне – кем я могу быть. Ноар повернула голову. Ветер слегка трепал её светлые волосы, выбившиеся из-под бирюзового платка. — Ты жалеешь? — спросила она тихо, слишком тихо. Белла усмехнулась, сжимая руль с большей силой. Ноар показалось, будто так сестра освобождала свою ненависть или утрату. — Иногда. Но жалею не потому, что больно. А потому, что многое недосказано. И люди, которые уносят с собой часть нас, не всегда возвращают её обратно. — А если не осталось совсем этой части? — вдруг спросила Ноар. Белла взглянула на неё. Внимательно. И чуть замедлила ход. — Тогда... мы только можем начать с того, что ещё есть. – Белла отвернулась. – Иначе мы совсем утратим своё и без того короткое существование. Сумрак тёк меж деревьев, как чернила из разорванного пергамента. Воздух был неподвижен, но звенел. И Ноар чувствовала — кто-то близко. Не просто наблюдает. Нет. Исследует. Из тени, как будто выпав из складки старого мифа, выступил старик. Он стоял на обочине. Низкий, костлявый, но не немощный. Он был в длинном плаще, который, казалось, был сшит в другом веке. Он не двигался, только смотрел в их сторону, сдерживая выражение лица, как будто знал, что их взгляды скоро встретятся. В его глазах плескалась тьма, не старость. Она различила: его радужки были почти бесцветны — будто лишённые света слишком долго. Он был не из их времени. Ноар стиснула зубы. В животе холодно потянуло. Инстинкт, тот, что срабатывает у животных перед бурей. — Почему он просто стоит там?.. — прошептала Белла. — Мы… мы остановимся? Белла притормозила почти машинально, не отводя взгляда. Старик медленно подошёл ближе, не спеша, как будто дорога принадлежала ему. Его глаза были тускло-золотыми, мутными, но в них таилось что-то большее. Что-то недоброе. Что-то знал. Он подошёл близко. Без звука. Пальцы, костлявые и длинные, дрогнули — и медленно провели на уровне её глаз, едва не касаясь ресниц. Жест не угрожающий. Но как будто он "считывал" с неё... не внешность, а суть. Будто он искал трещину. Или рану. — Твоя правда прячется так глубоко, что глаза уже начали предавать... — произнёс он медленно, глухо, голосом, в котором хрустело время. – Не тяни за собой эту вереницу страданий. Это может плохо кончится. И тогда она поняла — он "провёл" не просто в воздухе. Он отметил. Перечертил. Узнал. Как древний сивил, что читал правду не в словах, а в молчании. Она не ответила сразу. Только сердце сжалось. Он знал. Или чувствовал. Или был тем, кто всегда чувствует. Он склонился ближе, и от дыхания его пахнуло мхом, железом и чем-то древним, как будто он и вправду вылез из прошлого века. — Странные тропы вы выбрали, — произнёс он низким голосом, будто проговоренным сквозь влажную листву. — Девушки в колёсах и девы с привкусом праха... Белла побледнела. — Простите?.. — её голос дрогнул. — Мы просто едем в город. Ноар, сжавшаяся в кресле, чувствовала, как дрожь проходит по позвоночнику. Он смотрел прямо на неё, словно видел не только девушку на коляске, но — всё, что в ней скрыто: шрамы, страхи, странности крови. — Не всякая дорога ведёт к городу, — произнёс старик. — Некоторые ведут к истокам. Или к крови. Он прищурился. — Я видел таких, как ты. Молчащих. Словно знающих, что тьма в них — не остаток, а обещание. Белла резко закрыла окно. Воздух в машине стал липким, будто сама ночь вошла внутрь. — Едем, — прошептала Ноар. — Но... — Пожалуйста, Белла. Просто поехали. Старик всё ещё стоял, не сходя с дороги. Он кивнул им вслед, будто выносил внутренний приговор. — Странная дорога. Странные девы. Одна с прошлым, в котором ветер шепчет на старом языке. Другая — с телом, которое ищет замену тому, что было живым. — прозвучало едва слышно в приоткрытую щель окна. Машина рванула вперёд. Белла дышала часто, почти как в панике. — Кто... кто он, чёрт возьми? Ноар не ответила сразу. Она смотрела в зеркало заднего вида. Старик исчез. — Не знаю, — наконец прошептала она. — Но мне показалось, что он говорит не с нами. А... о нас. С кем-то другим. Белла нервно сжала руль, глаза влажные, дыхание сбивчивое. Только машина ехала молча, равнодушно. Только тихое гудение колёс по шершавому асфальту нарушало хрупкое равновесие в салоне. С каждой секундой расстояние между ними и странным стариком становилось больше. Но ощущение, будто он всё ещё стоял где-то позади. Или внутри. Белла теребила край рукава. Старую привычку, о которой уже забыла. Её губы были плотно сжаты, а брови сдвинуты, как будто она сама пыталась осознать, что именно только что случилось. — Он ведь был... не просто странный, — наконец, выдохнула она. Голос дрогнул. Это не был страх в чистом виде. Скорее, что-то, что подступает к тебе, когда ты вспоминаешь сон, в котором тебе что-то обещали, а потом проснулся с ощущением, что часть тебя осталась там. Белла резко вздохнула. В её глазах появилась злость, не ярость, но вспышка бессилия, знакомая тем, кто часто сталкивается с тем, что нельзя объяснить логикой. — Что за чёрт... — Белла вдруг ударила рукой по рулю. — Почему всё снова становится… странным? Я поклялась себе, что всё это закончилось. Что больше никаких теней. Ни холодных глаз. Ни загадок. Ни… хриплых голосов, как из сказок моей бабушки! Ноар молчала. Она повернула голову, медленно и осторожно, как будто боялась, что даже взгляд может сдвинуть хрупкое равновесие. когда закат только начинал окрашивать горизонт в медные тона. Огни города вспыхивали один за другим, и в воздухе витал запах асфальта, горячего железа и чего-то ещё — почти недосягаемо тонкого, будто смешанного с электричеством и влажной кожей. — Ты уверена, что хочешь? — спросила Белла, когда машина нырнула в подземную парковку гостиницы. Её голос звучал глухо, будто глушимый бетонными стенами. — Хочу? — Ноар усмехнулась, с трудом отстёгивая ремень. — Не знаю. Но мне... нужно. В лифте царила тишина. Только тонкое гудение неона и их дыхание. Ноар смотрела на своё отражение в металлической двери. Колеса коляски были влажными после улицы, на резине остались песчинки. Лицо бледное, как фарфор. Глаза, будто в пепле. Гостиничный номер был тихим, почти излишне уютным, как ловушка. — Думаешь, тут кто-то будет? — спросила Белла, задумчиво скользя пальцами по подоконнику, наблюдая за городскими улицами внизу. — Не знаю. Но кто-то уже знает, что я здесь, — сказала Ноар. И сама не поняла, почему была в этом уверена. На следующий день они направились в район Фримонт. Тот, что славился своим странным искусством, закоулками и старинными книжными лавками. — Мне сказали, здесь есть архивный магазин с очень редкими записями. Письма начала XIX века, — объяснила Белла, чуть смущённо. — Я подумала… вдруг найдём что-то похожее на то, о чём ты говорила. Про того… мужчину. Ноар не ответила. Улицы Сиэтла казались ей тесными, а люди расплывчатыми. Она снова ощущала кожей чей-то взгляд. То не было паранойей. Это было как зуд в затылке, как знание без доказательства. Они нашли ту самую лавку. Вывеска потускневшая. За стеклом только пыль и темнота. Дверь скрипнула, как будто их уже ждали. Старик за прилавком был почти неподвижен, как вырезанный из дерева. Он взглянул на них с какой-то затаённой усмешкой. — Вам интересны старые письма? Или книги? Ноар остановилась. Её пальцы медленно сжались на подлокотнике кресла. Белла почувствовала, как воздух стал тяжелее. — А что вы можете предложить? — спросила Ноар. Её голос был спокоен, но с внутренней дрожью. Старик наклонился. Его глаза были почти светлыми, но не от доброты. Скорее — от выцветшей боли. — Только те, кто видел лицо ночи, умеют предложить то, что нужно клиенту. Белла бросила быстрый взгляд на Ноар. — Может, стоит уйти? — прошептала она. Но Ноар уже не слышала. Её взгляд скользнул по полкам — и наткнулся на потрёпанную кожаную книгу. Она не понимала, что именно её тянуло туда, но пальцы уже тянулись. На корешке не было ни слова. Только выдавленный, почти стёршийся знак, будто глаз, искажённый спиралью. Она медленно обернулась к старику. — Кто оставил её? — О, — усмехнулся тот. — Он больше не оставляет. Он… ждёт. Ибо то, что было утрачено, однажды требует плату. В этот момент за окном погас свет. Сиэтл провалился в сумерки. И всё внутри Ноар сжалось. Что-то начиналось. Наконец он протянул ей древний, безымянный дневник — именно тот, что она искала. — Вот, — сказал он тихо, — это то, что стоит больше, чем кажется. За цену, что готова заплатить. Ноар взглянула на старика, затем на дневник, нерешительно вынимая деньги. Она ощущала, что эта вещь — гораздо больше, чем просто старый переплёт. Белла, не отрываясь от своих действий, бросила взгляд на Ноар, и в её глазах мелькнула тень непонятного беспокойства. Ноар аккуратно перелистнула страницы, в углу магазина Белла, копаясь в груде старых вещей, неловко споткнулась о какой-то коробок. В это время в дверь с громким хлопком вошёл парень в поношенной куртке, глядя на Беллу с усмешкой и проскрипел: — Эй, аккуратнее там, с такой грацией, можно полмагазина снести! Белла, не растерявшись, фыркнула и парировала: — О, благодарю, твои советы, как бальзам на мою неуклюжесть. Парень покачал головой, улыбнулся и вышел, а Ноар, спрятав улыбку, закрыла дневник, чувствуя, что именно эта книга может изменить многое. Старик за лишь загадочно усмехнулся, словно зная больше, чем говорил. Сиэтл чуть подсушился. Небо ещё держало тучи над крышами, но асфальт уже парил от дневного зноя. Белла катила Ноар по узкой дорожке вдоль старинной улицы. Они вышли из антикварной лавки, обе немного ошеломлённые. Белла, хохоча, рассказывала о своей неуклюжей попытке купить шкатулку, в которой, как выяснилось, лежала моль. — Клянусь, она шевельнулась, я не придумала!» — вскидывая руки, приговаривала она, — Как будто проклятая какая-то. Моль бессмертия! Ноар тихо рассмеялась, сердце немного отпустило. Было тепло и легко, будто этот день вымывал из неё части страха. — Ну, если ты сейчас выскользнешь из этой коляски, как Джеймс Бонд из горящей машины, я официально брошу школу и пойду в клоуны, — весело сказала Белла, катая Ноар по тротуару с видом на ранние сумерки. Она вела коляску осторожно, но со слишком большим энтузиазмом. Один бордюр, и можно было ожидать чего угодно. Ноар усмехнулась, качая головой: — Ты точно хочешь быть моим сопровождающим? — Конечно. Ты же моя VIP-пассажирка. Почти как бабушка Эсми, только без пирогов и с острыми зубами, — Белла вдруг сжала губы, поняв, что снова сказала нечто странное. — Ладно, забудь, зубы — просто образ. Никаких острых зубов. Они свернули за угол, и прохладный ветерок подхватил пряди волос Беллы. — Если честно, — продолжила Белла, щурясь от света фонаря, — ты знаешь, у меня в школе был один парень, он тоже катал меня в кресле. Я тогда подвернула лодыжку… или сломала… Впрочем, он врезался в лестницу, и мы оба слетели. С тех пор у меня доверие к мужчинам с руками и колёсами минимальное. Так что считай, тебе повезло. Ноар невольно хихикнула, закрывая ладонями рот. — Надеюсь, ты не планируешь врезаться. — Ну, только если это будет на пути в книжный. Я слышала, что там скидка на трагедии и слёзы подростков. Вдруг твоё, — подмигнула Белла. Тут Ноар получила сообщение, и экран телефона осветил её лицо мягким голубым светом. Она вздрогнула, крепко зажмурившись. Сообщение от: Эмбри Колл (время: 15:41) «Удивительно, как ты даже в Сиэтле, вероятно, сидишь красиво. Не пугайся, Аврель, не стал бы писать, если бы не чувствовал что это правильно. » (15:42) «Я недалеко. И если тебе будет легче: я один, без хвоста. Просто подумал, что иногда кофе с кем-то, кто не делает вид, что всё понимает – это лекарство.» (15:43) «И да... Прости, если это странно. Но ты как будто оставила свой голос в твоём доме и присутствие у Да-Пуш. С тех пор вт мне звучит твоя речь. » — Хм, — вслух сказала она, взгляд стал настороженным. — Что там? Только не говори, что это Джейкоб с фоткой без рубашки. У меня — рефлекторный испуг. — Нет… — медленно произнесла Ноар. — Это… Эмбри. — Эмбри?! Ого. Подожди-ка, а он что, знает твой номер?..– Белла чуть не задохнулась от удивления и невольно сделала резкий поворот. Колесо коляски подпрыгнуло на стыке тротуара, и Ноар взвизгнула. — Осторожно! — она сжалась, прижимая телефон к груди. Белла резко остановилась и, как всегда, чуть не запуталась в собственных ногах, пытаясь одновременно удивиться, выразить шок и не уронить сумку с книжками. — Прости, прости! – затараторила Белла, размахивая руками. — У меня тормоза — только моральные. И те, судя по всему, подвели. Она подошла сбоку, заглядывая в экран Ноар. Та быстро прижала телефон к себе. — Эй, ну не жадничай, — фыркнула Белла. — Это не налоговая, надеюсь? Хотя, судя по твоему лицу, ты либо получила признание в любви, либо фото с голым парнем в шарфе. — Просто... сообщение, — неуверенно сказала Ноар. Они ещё долго смеялись, наслаждаясь лёгкостью момента, когда Белла ловко пускала очередную шутку, неловко цепляясь за край коляски или подмигивая Ноар с неподдельным задором. Её искренний смех был заразителен, а смешные неуклюжие движения — словно напоминание о том, что даже в тяжёлые дни можно найти повод улыбнуться. Ноар, хоть и смущённая, тихо посмеивалась, чувствуя тепло и поддержку рядом. Внезапно тишину нарушил знакомый звук уведомления. Сердце Ноар забилось быстрее — в груди вспыхнуло трепетное напряжение, словно ледяной покров начал таять, оставляя место хрупкой надежде. На экране появилось сообщение от Эмбри: «Кто-то заходил в магазин, в котором ты работаешь, оставил записку на рабочем столе. Я не удержался, прочитал её. Написано, что он всё ещё ждёт, чтобы ты передала послание Белле. Это он о чём?»