Часть 5

О. «Здравствуйте! Меня зовут Озан Акбаба, и я алкоголик». Если я продолжу так пить, то скоро мне несомненно понадобится эта фраза. Следующее утро после моего дня рождения ознаменовалось грандиозным скандалом, потому что только ленивый не опубликовал видео и фото моего поцелуя с женой. Вариантов, кто мог «слить» эти кадры журналистам, было немного. И я бы, наверное, даже подумал на одного из своих приятелей, присутствовавших на празднике, если бы на экране телефона Букет не всплыло сообщение от одной широко известной светской сплетницы, именующей себя журналистом, именно тогда, когда мы с сыном играли на нём в игру. В этот раз меня не остановило даже присутствие дома Озана Али. —Что ты творишь, Букет!? Что это за дерьмо во всех таблоидах? —Это дерьмо, как ты выразился, наш семейный праздник вообще-то! —Вот именно, «семейный»! Зачем ты слила видео этой... — пытаюсь подобрать какое-то более приличное слово. Я с уважением отношусь ко всем профессиям, и к журналистам в том числе. Но только к настоящим журналистам, а не этой приближенной к звёздной тусовке шушаре, которая не лучше, чем базарные сплетницы. —Это прекрасный информационный повод. Полезно для твоей карьеры. О тебе думала. —Если бы ты обо мне думала, то как минимум посоветовалась бы, хочу ли я такого «пиара». —В этом нет ничего такого. Не преувеличивай. Все актеры не сходят с первых полос таблоидов со своими супругами и возлюбленными. —Если ты хотела быть на первых полосах, то не за того актера вышла замуж, Букет. Извини. Ухожу из дома прямо в домашних джинсах и растянутой футболке, захватив только ключи от машины и бумажник из прихожей. Громкий хлопок дверью ещё долго звенит в ушах. Да какого чёрта она делает? Ну зачем? Я так мечтал об этом отпуске, я так надеялся, что смогу расслабиться дома — просто побыть в тишине. В нормальной обстановке. Разобраться наконец с тем ворохом мыслей и чувств, которые не дают покоя. Вместо этого — с чем я вынужден возиться? Да, наверное, это и правда не важно. Сегодня поговорят — завтра забудут. Но проблема не в самих кадрах, а в том, что это сделала моя жена, собственноручно. Зная, как я берегу свою личную жизнь от чужих глаз, полностью осознавая, насколько для меня это важно. Мне так хотелось бы поделиться с кем-то, пожаловаться, поговорить, но я не привык выносить ссоры на всеобщее обозрение. Для всех мы просто идеальная семья. На самом деле совсем не идеальная… да и семья ли, если жена делает такое своему мужу? Звоню одному из своих хороших приятелей. Он в очередной раз холост, не лезет в душу, не задаёт лишних вопросов и щедро подливает виски в мой бокал. У него зависаю на двое суток. Телефон просто ставлю на беззвучный. Хочу скрыться от всех. Но возвращаться все же приходится. На третий день в той же одежде, в которой ушел, изрядно пованивая потом и перегаром, заявляюсь домой. У нас были планы, уже куплены билеты. В Азербайджане меня ждут друзья и работа над моим личным проектом. Так и проходят недели лета. Я запил. Съездил в Баку. Подписался на новый полнометражный проект. Мог бы и в космос полететь, лишь бы не оставаться дома рядом с Букет. Меня разрывает от тоски по сыну каждую минуту проведенную в разлуке, но быть с ним означает быть и с ней тоже, а это сейчас выше моих сил. Что-то сломалось между нами. Я пробовал забывать, не обижаться, разговаривать, но это напоминало утопание в болоте — чем больше ты дёргаешься, тем быстрее идёшь на дно. Поэтому теперь просто жду. Чего? Понятия не имею. S. Отпуск прекрасен. Мы с Берком наслаждаемся морем и солнцем. Однако вскоре на горизонте появляются папарацци, и первой реакцией становится раздражение. Понимаю, что моя профессия предполагает публичность, но всё же любому человеку хочется порой расслабиться вдали от посторонних глаз. —Детка, ну что ты так реагируешь? Ты звезда, сладенькая. Наслаждайся вниманием. Давай, покажи себя во всей красе, пойдём поплаваем. Бойфренд тянет меня в воду и устраивает представление для фотографов: объятья, милые поцелуйчики и улыбки. —Ну вот, видишь. Ничего такого. И все таблоиды будут наши, — с довольной улыбкой говорит он, не подозревая, как резко всё это откликается внутри меня — почти физически. В памяти всплывают недавние публикации с дня рождения Озана. Ответа на вопрос, почему мне было так неприятно видеть эту семейную идиллию, я так и не нашла. Жгучее чувство, очень похожее на ревность, разливается в груди каждый раз при воспоминании об увиденном. Но с чего бы мне вдруг ревновать Озана? Глупость. У меня тоже всё прекрасно. Есть красавчик бойфренд, да и сама я полностью довольна собой и своей жизнью. Вылезаю на берег и тут же делаю несколько сексуальных фото в купальнике, которые мгновенно оказываются опубликованы в соцсети. Вот, у меня всё великолепно. Пусть смотрят. И все действительно смотрят, ставят лайки. Я воодушевляюсь и выкладываю всё новые кадры, хоть такая активность в соцсетях мне совсем не свойственна. «Как немилосердно по отношению к мужской аудитории», — прилетает мне в личные сообщения комментарий к последней опубликованной фотографии. То есть посмотрел все, а на последней всё же не удержался? Прячу победную улыбку и набираю ответ: «Не предполагала, что мужская аудитория такая впечатлительная. Возможно, стоит остановиться в таком случае...» «Скрывать такую красоту ещё более немилосердно. Продолжай, пожалуйста». Откладываю телефон, оставив последнее сообщение без ответа. В районе солнечного сплетения расползается тёплая, непривычная дрожь. После аналогичного моему сдержанного поздравления с днём рождения по смс, это — первая переписка с Озаном за последнее время. Продолжаю заваливать сторис счастливыми фото себя и Берка — ведь я теперь точно знаю, что Озан смотрит, и это приятно щекочет моё самолюбие. Но больше ни одного сообщения от него не получаю. Снимаюсь в рекламе и для модных журналов, успеваю отдыхать и проводить время в Стамбуле. Но чем больше дней Озан молчит, тем сильнее во мне нарастает ощущение тревожности и неправильности. В чём именно эта неправильность — сформулировать не удаётся. В том ли, что я столько времени посвящаю мыслям о женатом коллеге? Или в том, что мне не стоило так подчёркнуто выпячивать на всеобщее обозрение фотографии с Берком? Ведь про нас и так не написал только ленивый после тех пляжных фото папарацци. Ответ приходит с неожиданной стороны, но я даже не успеваю толком его проанализировать. Назначена дата подписания контрактов на второй сезон. А это значит, что у меня есть все шансы встретиться с коллегами в офисе продюсерской компании. Следующим волнующим вопросом, после количества нулей в моём новом контракте, становится:«Будет ли там Озан?» При встрече я чувствую отстранённость — лёгкую, но ощутимую. И не могу понять, нормально это или между нами действительно есть какая-то обида. Спрашивать в лоб, разумеется, я не собираюсь. Просто мы настолько гармонично взаимодействовали в Мардине, что яма в общении, в которую мы провалились после возвращения в Стамбул, вызывает недоумение. Может ли это быть шлейф того опрометчивого поцелуя на вечеринке? Но мы же не подростки, чтобы придавать одному случайному поцелую такое значение! О. Я столько раз проигрывал в воображении этот момент, что сейчас, когда вижу перед собой хрупкую фигуру Синем, меня охватывает волнение и растерянность. Если быть совсем откровенным, одновременно во мне рождается желание смотреть, не сводя с нее глаз, и сбежать, спрятаться… Те глупости, которые я писал ей летом… Я был пьян, расстроен — и щедро кормил своих внутренних демонов всем, что только мог им подкинуть. Но легче не становилось. А потом мне на глаза попались ее сторис. И голос, одурманенный алкоголем и тоской, нашептал: вот оно — то, что принесёт тебе радость, легкость, вернет к жизни. Я не знаю, как ей удаётся сочетать в себе одновременно пылающую сексуальность и невинность почти детской непосредственности. Но это в её природе. Я написал. Дождался ответа. И сразу почувствовал жар во всём теле — от облегчения, от волнения, от чего-то ещё, что лучше бы не называть. А потом… я глупо полез смотреть её ранние публикации. И это подействовало, как ледяной душ: У неё есть мужчина. Она не свободна. «Ты не свободен, Озан. Самый несвободный — именно ты. Куда тебя несёт? Зачем усложняешь?» Эмоции были как американские горки. От мечтательной эйфории — к холодной реальности за доли секунды. После этого я не осмелился написать больше ни слова. Потому что чем больше я смотрел, тем сильнее хотел продолжать смотреть. Потому что эти чувства, они такие странные, я никогда прежде не сталкивался с подобным… Мне хотелось видеть ее, мне хотелось говорить с ней и о ней. Казалось, что так я буду скучать чуточку меньше. А я действительно скучал по ней, признать хотя бы это я нахожу в себе смелость. Но облегчение не приходило, и чем дольше я разглядывал её фотографии, тем меньше хотел выныривать обратно в реальность. Чем чаще говорил о ней, тем сильнее смещался мой фокус — другие темы просто перестали существовать. Поэтому довольно быстро я пришёл к выводу: только полная изоляция от упоминаний о Синем, от её фото, сделает её образ в моей голове хоть чуть-чуть бледнее. Я полностью перестал заходить на её страницу. И, как ни странно, это действительно сработало. Но бегать от себя, от нее и от работы над этим проектом вечно – невозможно. Наступает время столкнуться со своими слабостями лицом к лицу. Офис постепенно пустеет. Контракты подписаны. Первый сценарий второго сезона лежит на столах. Привычный рабочий хаос сменяется расслабленностью — сейчас у всех одинаковое настроение: наконец выдохнуть и «отметить». Все присутствующие решили идти ужинать — режиссёры, оператор-постановщик, художники, Гонджа, Атакан, Альпер, Сахра. Я и Синем тоже. И оба… катастрофически не хотим этого. По одной причине. Той самой, которую никто вслух не должен произносить. Но нас уговаривают. Обращаются к нашей совести, к командному духу, к уважению. И мы, как два едва знакомых человека, которые боятся смотреть друг другу в глаза, в конце концов соглашаемся. Вечер. Ресторан. Заведение камерное, тёплое, с приглушённым светом и запахом жареных баклажанов. Актёры и съемочная группа всегда кажутся немного семьёй — слишком много пережили вместе в Мардине, слишком близко работали. Все рассаживаются как обычно — не специально, а по привычным траекториям. Синем предсказуемо оказывается неподалеку от меня, как сильно мы не избегали бы друг друга — нас всё равно сводит, как две линии, которые кто-то упрямо проводит к одной и той же точке. Снова. И снова. Я определенно не в порядке, потому что даже на расстоянии, которое уже само по себе кажется причиняет физический дискомфорт, мне мерещится, что я слышу её дыхание, даже когда Атакан и Альпер шумно обсуждают что-то между собой. Гонджа — напротив меня. И время от времени смотрит так, что становится не по себе. Словно читает меня лучше, чем я читаю сценарии. Синем выглядит увлеченной разговором с Сахрой, улыбается, поправляет волосы. Но в какой-то момент её глаза становятся задумчивыми, серьёзными. Мгновение — и она снова в разговоре. Но я видел это. Я замечаю каждое её крошечное изменение настроения. Это пугает. Другой бы не заметил. А я запоминаю каждую микродеталь так, будто это сцена, которую нужно будет сыграть завтра. Они все веселятся, разговаривают. А я будто наблюдаю происходящее со стороны — как зритель. Просто с другим ракурсом, слишком интимным. И, как назло, именно этот ракурс невозможно выключить. Я не должен так смотреть. Не должен так думать. Не должен так… чувствовать. Но я уже не контролирую. Я смотрю. И запоминаю. Запоминаю слишком много. Пытаюсь сосредоточиться, слушаю Гонджу, киваю, иногда даже улыбаюсь — но всё это происходит будто в каком-то другом измерении. Моё тело сидит здесь, за столом, руки переплетены, стакан с водой наполовину пуст… а сознание — там, в нескольких шагах от меня, возле Синем. Она смеётся над чем-то, что сказала художник по гриму. Смех у неё другой сегодня. Или мне так кажется? Он какой-то… чуть мягче, чем обычно. Или я просто слишком внимательно слушаю? Подношу стакан ко рту, но вода не помогает. Горло всё равно сухое. Что за идиотское состояние. Впервые не чувствую себя хозяином собственной жизни. Даже на премьерах, даже под вспышками камер — я контролировал себя лучше. — Озан, ты с нами? — Гонджа мягко дотрагивается до моей руки. — Конечно, — я усмехаюсь слишком натянуто. — Просто устал. Она улыбается так, как улыбаются люди, которые видят больше, чем ты хотел бы показывать. — Устал — это нормально. Убегаешь — вот это ненормально, — говорит она тихо, едва слышно. — Не убегай. Я не спрашиваю «от чего». Потому что знаю. И потому что не могу соврать человеку, который смотрит в душу, как в открытую книгу. Я снова перевожу взгляд на Синем. И всё внутри сжимается — до боли в солнечном сплетении. Сегодня она другая. Серьёзнее. Ничего не проступает на лице, но я вижу эту едва заметную сосредоточенность, когда человек пытается скрыть бурю внутреннего диалога. Она почти ничего мне не сказала с момента встречи в офисе. Поприветствовали друг друга — всё. Словно между нами нет того тумана из недоговорённостей, который только сгущается. Я не выдерживаю. Пальцы сжимают край стола. Я встаю. — Я сейчас, — бросаю кому-то на автомате. И иду к ней. Я ещё не знаю, что скажу. Впервые за последние годы у меня нет подготовленных слов. Нет фразы, которая всё объяснит. Нет безопасной шутки, за которую можно спрятаться. Я просто хочу… сам не знаю, чего хочу. Пару мгновений ее безраздельного внимания? Окунуться в шоколадные омуты ее глаз? Почувствовать ее аромат? Черт, мужик, да у тебя совсем крыша поехала! Но за секунду до того, как я делаю первый шаг, кто-то хлопает меня по плечу. — Брат, ты читал, что они сделали во первом эпизоде? — Второй режиссер – развесёлый, громкий, бесконечно добрый. Он тянет меня в разговор. — Сцена в машине — это же бомба! Я оборачиваюсь на мгновение, машинально отвечаю, что да, читал. Улыбаюсь, киваю, что-то говорю про динамику и новые линии. Разговариваю… но не слышу собственных слов. Потом выныриваю из диалога — и… Синем нет. Стул пуст. Стакан с её лимонадом — тоже. Как будто она растворилась в воздухе следом за звуком ее смеха. Я сканирую взглядом зал. Коридор. У входа — никого. У барной стойки — тоже. Может, вышла в туалет? Но почему так внезапно. И нет ни вещей, ни телефона. Ноги будто приросли к полу. Господи боже, да что я делаю? Почему каждая мелочь, связанная с ней, ощущается как перемещение тектонических плит внутри меня? Гонджа смотрит на меня с лёгкой, почти материнской печалью: — Ты опоздал на 5 секунд, — шепчет. — Но иногда эти пять секунд и решают всё. Я отрываю взгляд от пустого стула — и чувствую, как что-то проваливается глубоко в груди. Как будто ускользнуло нечто важное. И не вернётся. Слишком поздно. Я снова упустил момент. И не знаю, был ли он на самом деле… или только в моём воображении. S. Я не сбегала. То есть… я, наверное, сбегала. Но не так драматично, как это выглядит в моей голове. В какой-то момент в ресторане стало слишком шумно, слишком тесно, слишком… гулко внутри. Столы стояли близко, официанты мелькали между людьми, музыка звучала чуть громче, чем хотелось бы. И всё это — на фоне того, что Озан сидел недалеко. Я не смотрела на него специально. Но чувствовала его кожей. Любое движение, каждая перемена его позы — будто отражались внутри меня. И это было… слишком. Я улыбалась, разговаривала, отвечала на вопросы, но внутри всё двигалось медленно, вязко, как густой сироп, который никак не прольётся через край ложки. От напряжения болели ключицы, и я всё время незаметно их массировала. А потом — увидела, как он встаёт. Не просто встаёт. А будто делает шаг ко мне. Сердце дрогнуло — неровно, резко. Я не знала, чего именно жду. И слишком хорошо знала — чего боюсь. Поэтому я встала первой. Вышла почти автоматически — настолько быстро, что на секунду переживала, не выглядело ли это слишком очевидно. Но уже через мгновение сил задумываться не осталось. Я лишь кивнула официанту, поблагодарила его жестом и буквально скользнула между столиками. Только на улице смогла по-настоящему сделать вдох. Стамбульский вечер обволакивал влажным воздухом от пролива. Где-то справа звенел трамвай, от близлежащей кофейни тянуло запахом свежемолотого зерна и теплых тостов с кунжутом. С моря дул ветер, остужая всё то, что горело внутри. Я стояла несколько секунд, чувствуя, как волосы треплет прохладный поток. И правда — хотелось спрятаться. Не от него. От себя. От того мягкого, тихого, упрямого чувства, которое поднимается внутри уже давно — постепенно, но будто по спирали, каждый раз ближе к сердцу. Озан. Имя отзывается где-то под рёбрами, будто я не думаю — а слышу его внутри. Это неправильно. Всё неправильно. И я знала: надо поставить между нами ровную, чёткую линию. Пока ещё могу. Поэтому ушла. Просто ушла. Не потому, что он сделал шаг. А потому, что я сделала бы следующий. А мне нельзя. Нельзя. О. Я так и не нашёл её в тот вечер — ни в коридоре, ни на улице возле ресторана, ни на остановке, ни у выхода к набережной. Стамбул шумел своим привычным ночным дыханием: машины, влажный ветер, свет прожекторов на фасадах. Люди смеялись на террасах, кто-то спорил по телефону, где-то гудела музыка. А у меня в голове стояла только звенящая пустота. Мы разошлись, даже не обменявшись словом. Я шёл по улице без цели — сначала быстро, потом медленнее, пока не понял, что не чувствую ног. Было только одно ощущение: будто что-то ускользает. Не яркое, не бурное, не то, за что я когда-то боролся бы. А тихое, едва осязаемое. Тепло, которое случается только рядом с очень немногими людьми. Я не просил у жизни ничего подобного. Не собирался. Не искал. Но сейчас… сейчас я не могу перестать хотеть. И именно это — страшнее всего.