Ренуар (концовка Маэль)

В его руке высохшая кисть. Ренуар делает шаг — один-второй-третий — пробуя на вкус реальность. В его возрасте это уже не так просто — прыжки туда-обратно не пьянят, а, скорее, мутят. Алин падает на колени — он и сам едва не падает, пытаясь ее поддержать, ее сухие тонкие запястья, ее обтянутый кожей силуэт- Около них со звоном опускается поднос с двумя стаканами воды — не надо поворачивать голову, чтобы знать: это Клеа. Ее шаги удаляются так же скоро, как и появились. Он не смотрит ей вслед, пока дрожащими пальцами сжимает инкрустированное белым золотом стекло. После нескольких глотков не становится лучше, но он не уверен, должно ли — Алин наконец поднимает на него взгляд — усталый, вымученный. Родной. Ренуар держит ее руку крепче — и тут же отпускает, когда она морщится. Она провела в холсте дни и недели… если верить календарю, конечно. Клеа помечала каждый день — для них или для себя? Что ж… для них она хотя бы не продала весь этот особняк вместе с жителями. Алин поворачивает голову в ее сторону — но он не можешь, не может на нее смотреть. В грудине становится холодно — будто кто-то прочертил дыру и вынул все внутренности. Может, и не будто. — Пойдем, — хрипит Ренуар, помогая обоим подняться. Ей нужны помощь и покой. Ему, наверное, тоже, но об этом можно будет подумать немного позже. Здесь пахнет красками, свежим воздухом и воспаленным безумием. Оно забивается в поры и ночует в легких — он давится им всякий раз, когда пытается хоть секунду не думать, но не так-то просто не думать о том, что поселилось за самым порогом. Алин опирается на него, похожая на уставшую птицу. Губы — сухие, бледные — дрожат, взгляд все еще лихорадочно мечется между ней, Холстом и длинным коридором, будто видит его в первый раз. — А она осталась… она… — шепчет Алин, потому что не может говорить громче. Ренуар сглатывает, перехватывая ее с плеча за талию — чтобы она могла полностью опереться своим опасно небольшим весом. Его пальцы скользят по ее ребрам — он может пересчитать каждое до единого. Судорожный кашель содрогает тело — они тормозят у обеденного стола, который давно не видел посетителей. Она кашляет-кашляет-кашляет, а он все никак не можешь заставить себя обернуться. Вспомнить, сколько ему лет, впрочем, тоже — за полвека границы размылись, а воспоминания поблекли, хотя самое яркое из них кровоточит так, будто было нанесено вчера. Ренуар осторожно пропускает волосы Алин сквозь пальцы — выцветшие, с сединами. Как и запомнил. — Вы идете? — появляется в дверях Клеа — хмурая, собранная и босая. Ренуар кивает, и она исчезает. — Я хочу обратно, — бормочет Алина, пока он ведет ее в их покои: кровать заправлена свежим бельем и расстелена. Окно открыто, а за окном солнце — настоящее, не нарисованное. Теплое. — Муж мой, я хочу… — Однажды, — кивает он, укладывая ее на подушки — такую легкую, задумчивую и невероятно печальную. Помнит: этим она его и зацепила — явлением непреходящей тоски, будто каждый вечер вскрывала этот мир ножом, чтобы убедиться — он все еще безбожно паршив. (Еще одна сделка с совестью. Их и так уже слишком много.) У дверей встречает Клеа — одетая к выходу на улицу. — А с ней что? — кивает она в сторону мастерской. Он не хочет об этом думать, но думает: нужно поесть, выспаться и хотя бы немного помочь дочери с внешними делами. — Пока оставь. Клеа кивает, будто бы ей все равно. Может, так оно и есть. — Я в город. Постарайтесь не залезть в Холст обратно до моего возвращения. Ренуар слабо улыбается, но на ее лице не мелькает и тени улыбки. Звон каблуков раздается по особняку и сменяется глухим стуком двери. Он опирается на парапет, хотя надо бы вернуться в спальню. В ушах звенит — то ли лязгом невронов, то ли давление скачет. Поди разбери в таком возрасте. Он думает о том, что тебе понадобилось всего лишь шестьдесят семь лет, чтобы вытащить оттуда Алин, и о том, что никто не мог предугадать, что хрома Алин окажется настолько сильнее хромы Алисии. О том, что она прожила там буквально всю свою текущую жизнь — еще раз, и о том, как разительно эта жизнь отличалась от нынешней. Он думает-думает-думает, что нарисованные чувства никогда не заменят настоящих, но перед глазами все равно стоит образ обожженной дочери и то, как она плакала, когда не могла выдавить и слова. Он падает на колени, прижимаясь лбом к парапету, и радуется, что никто этого не видит.