Пролог: начать всё с начала

— Джин А! Почему ты такая непоседа, а? — ворковала надо мной моя новая мама, протягивая ложку со странной жижей прямо к моему рту.       Напротив неё сидела девочка. Она сидела в стульчике и с каким-то странным выражением лица наблюдала за тем, как ложечка приземляется прямо на тарелку, после того как она побывала во рту у неё. Да, это была я. Почему? Ну…

***

      Самолет сильно трясет из-за турбулентности, сотрясающей салон. Я вцепляюсь в подлокотники так, что костяшки пальцев белеют, а ремень безопасности врезается в бедра. Голос пилота хрипит по внутренней связи, сообщая о какой-то механической неисправности — что-то с шасси или гидравликой. Мой желудок сжимается, когда стюардессы с напряженными лицами бросаются к своим откидным креслам.       Крылья трепещут, как бумага на ветру. Раздаётся тревожный вой — пронзительный, настойчивый. Голос пилота спокоен, но напряжён, когда он повторяет: «Приготовьтесь к столкновению». Я наклоняюсь вперёд, прижимаясь лбом к коленям. Пассажиры вокруг меня бормочут молитвы или проклинают Бога, будто это чем-то может помочь. Некоторые люди уже открыто плачут, их лица залиты слезами. Всё ещё пытаюсь дышать, но кажется, что грудная клетка зажата в тиски.       Затем мир переворачивается. Самолет камнем падает вниз.       Ветер завывает в фюзеляже. Кабина наполняется оглушительным ревом, когда самолет стремительно падает в темные воды внизу. Когда высота уменьшается, у меня болезненно закладывает уши. Тела ударяются о сиденья и стены из-за резкого изменения силы тяжести. Ремни безопасности натянуты до предела, и мои лопатки впиваются в подушку на сиденье.       Удар был ошеломляющим. Оглушительный грохот сотрясает всё сооружение. Крылья отрываются в брызгах визжащего металла, фюзеляж тошнотворно кренится, когда самолёт рассекает море, вода прорывается сквозь трещины, заливая салон ледяными волнами, мои лёгкие перехватывает от холода, когда течение вырывает меня из кресла, несмотря на ремни безопасности, которые сразу же оторвало течение.       Я инстинктивно дёргаюсь, глотая солёную воду, когда меня швыряет, как тряпичную куклу, в этом хаосе. Стекло разлетается вокруг, царапая кожу. Пузырьки поднимаются над моей головой, когда воздух наполняется безмолвными криками умирающих.       Моё сознание меркнет, когда холод сковывает всё тело. Последнее, что я вижу, — это жуткое зеленое свечение под волнами, которое с каждой секундой становится всё сильнее. Затем течение затягивает меня под воду, и всё погружается во тьму.

***

      И вот она я! Здесь, без единой царапинки, рядом с любимой мамочкой, старшим братиком и не очень папочкой, который весь день забывает про нас, уделяя свое внимание работе, — пожарный, что спасёт любого из сложной ситуации.       Я понимаю, что отец любит нас, но… Это не видно. Каждый день, из раза в раз, без выходных, он на работе, а приходит под вечер всего лишь на несколько минут, чтобы уйти обратно спасать людей. Не мне судить его.       По началу, когда я попала не в своё тело, я ничего не почувствовала. Но, поразмышляв, поняла, что это лучше, чем просто совсем умереть.

***

      В тишине, наступающей между ударами сердца, в меня врываются мысли. Мое сознание расширяется, проникая сквозь эту маленькую рамку, словно чужеродное присутствие. Мои пальцы подергиваются — крошечные ручки, которые кажутся еще более хрупкими, чем в прошлый раз. Звуки вокруг меня приглушенные, отдаленные, словно просачиваются сквозь сон. Надо мной склоняется женщина, улыбается, но ее лицо расплывается, расплывается до неузнаваемости. Я действительно здесь?       Я медленно вдыхаю, мои крошечные легкие расширяются и наполняются воздухом. Он обжигает. Он пахнет сладко и приторно, смешиваясь с запахом антисептика. Воспоминания захлестывают меня — боль, удушье, мир погружается во тьму. И вот я здесь, возрождаюсь в этом мягком, уязвимом теле. Дар или проклятие?       Мои глаза слегка двигаются, привыкая к тусклому освещению. Комната стерильна и выкрашена в бледно-желтый цвет. Детская кроватка. Над моей головой висит плюшевый медведь. Как странно воспринимать мир такими ограниченными органами чувств.       Я слегка поворачиваюсь, проверяя границы своей новой формы. Мягкое одеяло окутывает мои конечности, как кокон. Разминая пальцы, удивляюсь, какие они маленькие и как легко сжимаются в кулаки. Моя кожа невероятно гладкая, почти прозрачная в искусственном освещении комнаты. Это почти как если бы я была одета в костюм, но я знаю, что теперь это тело принадлежит мне. Или не мне…?       Мое зрение обостряется, когда я сосредотачиваюсь на женщине, стоящей надо мной. Она молодая, но не настолько, чтобы дать ей не ниже 27, чёрные волосы собраны на затылке в аккуратный пучок, лицо изборождено нежными морщинками, что появились раньше, чем было положено. Она двигается с привычной легкостью, плотнее укутывая меня одеялом, прежде чем провести большим пальцем по моей щеке. Это прикосновение вызывает во мне странную дрожь. Мне кажется, что ко мне не прикасались целую вечность. — Ты проснулась, — бормочет она. В ее тоне есть что-то знакомое, хотя я пока не могу понять, что именно. Ее присутствие кажется теплым и устойчивым, но что-то в нем вызывает у меня мурашки по коже. Возможно, это из-за обыденности момента — каким обыденным все кажется, несмотря на глубокое потрясение, которое я только что пережила.       Она поднимает меня, бережно поддерживая мою хрупкую шею, и прижимает к своей груди. Это движение кажется естественным, но в то же время непривычным. Мягкая податливость ее тела одновременно успокаивает и тревожит. Где я? — Дочь моя, — шепчет она, хотя смотрит не на меня, а на небольшое пространство между нами. — Ты справилась. — У меня в груди возникает странное напряжение, когда она делает вдох и на мгновение закрывает глаза. — Я боялась, что ты не справишься.       Что? Дочь? Какая дочь? Я? Почему…?       Ее слова повисают в воздухе, отягощенные чем-то, чего я до конца не понимаю. Это ее дочь. Ребенок, который должен был родиться несколько месяцев назад. Существо, в котором я только недавно поселилась.       Я пытаюсь осмыслить это открытие, пока она прижимает меня к себе, ее сердце бьется ровно и сильно у моего уха. Тепло ее тела проникает в мое, и я инстинктивно прижимаюсь к ней, ища утешения в этом странном новом мире. Или нет…? Но даже когда я расслабляюсь, вопросов становится все больше и больше: как долго она ждала этого момента? Она действительно верит, что я ее дочь? Или за этим, казалось бы, невинным воссоединением скрывается какая-то тайна?       Мое новое тело наполняется голодом, которого я никогда раньше не испытывала, пустотой, которая гложет меня изнутри. Она замечает это едва заметное движение и улыбается, но ее лицо все еще расплывается в моих рассеянных глазах. — Ты, должно быть, проголодалась, малышка. — Она берет меня на руки и направляется в угол комнаты, где стоит кресло-качалка. Усаживаясь в него, она расстегивает больничный халат спереди, обнажая грудь. — Позволь мне покормить тебя, моя сладкая девочка.       Сосок касается моего рта, я инстинктивно ищу его. Мое новое тело знает, что делать, мышцы непроизвольно сокращаются. Первый глоток кажется странным, даже слишком сладким, но по мере того, как я сосу, ощущение становится почти приятным. Ее пальцы гладят меня по щеке, пока я кормлюсь, и я замечаю, что другой рукой она рассеянно поглаживает свой раздутый живот. Меня пронзает дрожь, когда я осознаю — женщина, которая родила это тело, все еще жива. Эта мысль тревожит, присутствие моего прежнего «я» теперь как-то более ощутимо. Запах антисептика в комнате усиливается, заставляя меня сморщить нос. — Я скучала по этому, — бормочет она, и ее слова пронизаны эмоциями. — Я скучала по всему.       Что? Почему ты скучала? По кому? По мне?       Свободной рукой она проводит по контуру моей головы, перебирая пальцами тонкие волосы. — Ты идеальна, знаешь ли. Идеальна во всех отношениях. И так похожа на него. — В ее словах слышится дрожь, как будто она сдерживает слезы. Внезапно по моим венам разливается горечь, мое крошечное тельце напрягается в ее объятиях. Не гнев — что-то более близкое к горю, хотя я не могу точно определить, почему.       Возможно, это из-за огромной ответственности, возложенной на меня в этой жизни, из-за ожиданий, которые уже очевидны в ее словах. Или, может быть, это просто несправедливо — эта женщина баюкает меня, как будто я какое-то чудо, хотя на самом деле я всего лишь самозванка, переодетая в кожу ее ребенка. Или же…       Она расценивает мое напряжение как дискомфорт и слегка ослабляет хватку. — Ш-ш-ш, всё в порядке, — воркует она, поглаживая большим пальцем мой висок. — Тебе не нужно спешить. — Её слова успокаивают, но в то же время в них слышится тихое отчаяние.       Вдруг дверь к нам в палату со скрипом открывается, открывая взору две фигуры, резко контрастирующие друг с другом — одну высокую и широкоплечую, другую маленькую и худощавую.       Мужчина заполняет дверной проем, его присутствие подавляет, хотя он и старается оставаться незаметным. Его форма пожарного, хоть и поношенная, все еще несет в себе безошибочный отпечаток властности работы. Мальчик, почти копия мужчины, но в то же время в нём есть и гены женщины, что держала меня на руках, рядом с ним смотрит на него снизу вверх с чем-то похожим на поклонение, его рука скользит в большую ладонь мужчины, словно ища защиты. Оба наблюдают за мной с выражением, которое я не могу до конца расшифровать — удивление, да, но за ним скрывается что-то более сложное.       Женщина слегка ерзает в кресле-качалке, ее улыбка становится шире, когда она замечает их. — Вы пришли, — тихо произносит она, обращаясь скорее к себе, чем к ним. Ее рука скользит по моей голове, касаясь моих волос с почти собственнической нежностью.       Мужчина делает шаг вперед, его движения осторожные, как будто он боится нарушить хрупкую обстановку. — Я собирался привести его позже, после работы, но он настоял, — говорит мужчина глубоким голосом, полным эмоций.       Мальчик теснее прижимается к ноге отца, глядя на меня широко раскрытыми любопытными глазами. Черты его лица — точная копия женских: тот же нос, тот же подбородок, те же чёрные волосы, что пушком растут на его голове, но в его лице есть мальчишеская округлость, которая делает выражение его лица твёрже, чем у нее. — Я рада, — бормочет женщина. — Я хочу, чтобы ты увидел свою сестру. — Она слегка отодвигается, поворачивая меня к дверному проему, чтобы мальчик мог лучше видеть. — Подойди ближе, Джин Ву.       Мальчик повинуется, двигаясь неуверенными шагами. Его ботинки тихо поскрипывают по линолеуму, когда он приближается. Его лицо светится удивлением, но во взгляде есть что-то неуверенное. Он мой брат? Но у меня нет брата!       Когда он оказывается достаточно близко, он смотрит прямо на меня, отмечая каждую деталь. Мое сердце бьется быстрее, когда он разглядывает меня, его присутствие ощущается как нечто физическое. Его маленькие ручки сжимаются и разжимаются, когда он пристально смотрит на меня. От этого взгляда у меня мурашки бегут по коже, но я сохраняю внешнее спокойствие, притворяясь всего лишь новорожденным младенцем. Понравлюсь ли я ему?       Женщина издает тихий ободряющий звук. — Она идеальна, не так ли?       Джин Ву медленно кивает. — Она похожа на меня, — говорит он после паузы, словно пробуя слова на вкус. Замечание повисает в воздухе, настораживая своей проницательностью.       Конечно, я понимаю — генетически мы тесно связаны.       Женщина тихо хихикает, слегка приподнимая меня, чтобы я могла немного сдвинуться с места. — В некотором смысле. Но она сама по себе, милый.       Джин Ву наклоняется ближе, наклоняет голову и изучает мое лицо. Я стараюсь сохранять бесстрастное выражение, неподвижность, как у новорожденного. Его теплое дыхание касается моей щеки, когда он нерешительно протягивает руку. — Можно мне дотронуться до нее? — спрашивает он приглушенным шепотом.       Отец кивает, тепло улыбаясь. Отец? У меня есть мой собственный папа? — Осторожно. Она сейчас очень хрупкая.       Джин Ву протягивает ко мне пальцы, но останавливается, едва коснувшись меня. Ногти у него аккуратно подстрижены, маленькие и розовые, как и остальные пальцы. Подушечки его пальцев шершавые, но его прикосновение невероятно нежное, когда он прижимается к моей крошечной ладошке. Дрожь пробегает по моему телу, когда он переплетает свои пальцы с моими, сжимая их ровно настолько, чтобы проверить, насколько податлива моя рука. — У нее такие маленькие пальчики, — бормочет он, словно про себя. — И нежные.       Моя хватка инстинктивно сжимается вокруг его пальца в ответ на давление. Женщина тихо смеется, в ее тоне слышится гордость. — Она держит тебя за палец! Вы уже связаны.       Глаза мальчика расширяются от удивления при виде моей реакции. Легкая улыбка расползается по его лицу, превращая любопытство в радость. — Я ей нравлюсь, — шепчет он, словно делясь секретом. Другая его рука неуверенно зависла у моей головы, прежде чем он, наконец, осмелился прикоснуться, с изысканной нежностью проведя кончиком пальца по моему лицу. Это прикосновение заставляет меня невольно вздрогнуть. Его отец посмеивается, с нежностью наблюдая за сыном. — Она такая чувствительная. Каждое легкое прикосновение сейчас для нее как целый мир. — Взгляд женщины скользит между нами, на ее лице отражается что-то похожее на ностальгию. Она начинает слегка раскачиваться на стуле, и от этого движения палец Джин Ву немного соскальзывает, прежде чем он успевает удержать его. От покачивания я чувствую себя тяжелее в ее объятиях, словно приросшая к ним еще крепче. Ее грудь все еще слегка выступает из-под платья, влажная и блестящая после нашего прерванного кормления.       Мальчик, кажется, не замечает обнажившегося соска или ему все равно, он продолжает разглядывать меня с благоговейным восхищением. — У нее серые глаза, — говорит он через мгновение, слегка нахмурив брови. — Такие как у тебя, мам!       Джин Ву задумчиво кивает, его большой палец касается тыльной стороны моей ладони. Его хватка остается осторожной, но настойчивой, как будто он боится, что я исчезну, если он отпустит меня.       Интересно, как много из этого разговора он на самом деле понимает — вероятно, больше, чем показывает, учитывая его серьезное выражение лица и вопросы, которые он задает.       Мои маленькие пальчики по-прежнему сжимают его, я чувствую тепло его ладони в своей.       Женщина наблюдает за этим разговором с видимым удовлетворением, ее прежнее отчаяние сменилось чем-то более мягким. Ее рука легко ложится мне на спину, надежно прижимая меня к себе.

***

      Воспоминания, словно флэшбэки, мелькают передо мной, пока я тупо смотрю на стену позади матери, которая отвлеклась от моего кормления и разговаривает с моим братом — Сон Джин Ву. Какое знакомое имя… — Мам, а когда папа вернётся?       Все звуки словно стихли.       Я осторожно взглянула на мать, что замерла от удивления, не ожидав такого вопроса от своего сына, и на Джин Ву, который с пристальным вниманием смотрел маме в глаза. Всё чаще я стала замечать, что он, когда разговаривает, всегда смотрит прямо в душу своими тёмными, как тьма, глазами. — Он скоро будет дома, — тихим голосом прошептала женщина, отводя взгляд в сторону. Ложь.