Глава 7. Лавандовые сумерки

Прованс погружался в бабье лето. Воздух над лавандовыми полями колыхался маревом, наполняясь густым, опьяняющим ароматом. Эбигейл сидела в тени на террасе, наблюдая, как пчёлы кружат над фиолетовым морем. Письмо с её ледяной иронией ушло неделю назад. Ответа не было. Ни письма, ни знака. Лишь всё та же безупречная, душащая забота Мари и наблюдение, которое она чувствовала кожей — как будто стены дома смотрели на неё. И вот, в один из таких душных вечеров, когда солнце клонилось к горам, окрашивая небо в персиковые и пурпурные тона, воздух на террасе задрожал. Знакомое ощущение сжатия, запах дыма и парфюма. Сердце бешено колотилось. Он стоял там, где секунду назад была пустота. Грин-де-Вальд. Он был в тёмных, дорогих брюках и белой рубашке с расстегнутым воротом, рукава закатаны до локтей. Ни плаща, ни явных атрибутов власти. Он выглядел… усталым. Глубокие тени под глазами, сильнее проступили скулы, в разноцветных глазах горел знакомый огонь, но приглушённый, как тлеющие угли. — Эбигейл, — произнес он её имя. Голос был ниже обычного, без привычной металлической нотки приказа. В нем звучала… усталость? Напряжение? Она не ответила. Просто смотрела, сжимая подлокотники кресла. Страх смешивался с яростью и жгучим любопытством. Зачем он пришел? Он сделал шаг вперёд, его взгляд скользнул по ней, по террасе, по лавандовому полю. — Прованс… он успокаивает, — сказал маг неожиданно, как будто говоря сам с собой, потом перевёл взгляд на неё. — Твоё письмо. Оно было… типично для тебя. Остро. Точно в цель. — Я лишь констатировала факты, месье… Даррел, — ответила она, вкладывая в вымышленное имя всю горечь. — Музейный экспонат не обязан лгать в отчётах о состоянии витрины. Уголок его губ дрогнул. Не улыбка. Скорее, гримаса признания точного удара. — Витрина, — повторил он. — Да. Возможно. Маг подошёл к каменному столику, поставил холщовый мешок. — Я привез кое-что. Книги. Новые краски. Мари говорила, твои… выцвели на солнце. Он вытащил из мешка коробку с богатым набором масляных красок «Лефран & Буржуа» и несколько книг в новых переплётах — не только искусство, но и том стихов Верлена, сборник легенд. Эбигейл смотрела на дары, как на мину. Забота? Или очередной способ купить её покорность, украсить клетку? — Очень любезно, — сказала она ледяным тоном. — Теперь моя тюрьма станет красочнее. Надеюсь, это соответствует вашим требованиям к содержанию экспоната? Он взглянул на нее, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на раздражение, но тут же погасло, сменившись усталой сдержанностью. — Я не пришёл сражаться, Эбигейл. Я… — маг запнулся, будто ища слова. — Я хотел убедиться, что ты… что здесь всё в порядке. Что Мари не доставляет хлопот. — Она безупречна, — парировала Эбигейл. — Как хорошо обученная тюремная надзирательница. Ни лишнего слова, ни лишней эмоции. Идеальный выбор для содержания пленника. — Ты не пленник, — прозвучало резко, но без прежней силы, он отвернулся, глядя на закат. — Война… Она на пороге. То, что было далёким грохотом… скоро станет непозволительно близко. Ты не могла оставаться там. В его голосе снова зазвучали знакомые нотки — предвкушение очищающего пламени. Но когда он повернулся к ней, лицо было снова непроницаемым. Слова «Так чего же ты не радуешься тому, чего так яростно желал?» застряли у Эбигейл комом в горле. Это лишь обострит и без того имеющийся конфликт. — Здесь тихо. Здесь безопасно, — едва слышно произнёс Геллерт, будто пытался убедить себя в правильном выборе. — Безопасно? — она горько усмехнулась. — От кого-то другого возможно. А от тебя? От твоей «заботы», которая отрезала меня от всего мира? От твоего решения, что лучше для меня, без моего согласия? Ты называешь это безопасностью? Я называю это другой формой смерти. Медленной. В роскоши. Её голос дрожал, но не от страха, а от накопленной боли и гнева. Он молчал. Долго. Его взгляд скользил по лицу Эбигейл, по её сжатым рукам. Он видел не покорность, а вызов. Не страх, а горькую правду, которую не мог отрицать. И впервые за все их странные, мучительные отношения, он не попытался сломить этот вызов силой или сарказмом. — Я… не знал, как иначе, — произнёс Грин-де-Вальд наконец, тихо, почти невнятно, слова давались ему с невероятным трудом. — Увидеть тебя раздавленной хаосом, который… который неизбежен… Геллерт не договорил. Он не мог признать, что хаос — его оружие, его цель. Наступило тягостное молчание. Звуки вечернего Прованса — стрекот кузнечиков, шелест лаванды — казались оглушительными на его фоне. Эбигейл смотрела на него. На этого могущественного, страшного человека, который стоял перед ней, сломленный не битвой, а… необходимостью объясниться? И в этом сломе, в этой неловкой попытке оправдать неоправдываемое, было что-то невыносимо человеческое. Что-то уязвимое. — Кофе? — неожиданно спросила она, нарушая тишину. Голос её звучал менее колко. Это не было примирением. Это было перемирием. Минутной передышкой. И проверкой. Он взглянул на неё с удивлением. Потом кивнул, почти незаметно. — Да. Спасибо. Мари, появившаяся словно из ниоткуда, принесла поднос с двумя чашками дымящегося чёрного кофе, кувшин воды и маленькую тарелку с миндальным печеньем. Ритуал был безупречен. Они сидели за столиком, глядя на закат, погружающий лавандовое поле в багровые и фиолетовые тени. Молчание было уже не враждебным, а тяжелым, наполненным невысказанным и недосказанным. Он пил кофе, не глядя на неё. Его профиль на фоне огненного неба был резким, прекрасным и бесконечно одиноким. Эбигейл видела напряжение в его плечах, следы непосильной ноши на лице. — Ты выглядишь измождённым, — сказала она наконец, не думая. Просто констатация. Он обернулся, его разноцветные глаза встретились с ее серо-голубыми. В них не было гнева. Было удивление. И что-то ещё… усталое признание. — Война… Она требует всего. Каждой мысли. Каждой капли силы, — он отставил чашку. — Строить новый мир… это не только триумф. Это бесконечная битва. Против врагов. Против… сомнений. Сомнений? Слово повисло в воздухе, как запретное заклинание. Эбигейл не стала его подхватывать. Не стала спрашивать. Она просто смотрела на него, и в её взгляде уже не было прежнего ледяного осуждения. Было понимание. Понимание цены, которую он платил за своё безумие. И в этом понимании, странным образом, рождалась крошечная, опасная искра… жалости? Сопричастности? Геллерт встал. Сумерки сгущались. — Мне нужно возвращаться. Он не сказал куда. Эбигейл знала. В хаос. Маг посмотрел на неё ещё раз. Долгим, пристальным взглядом, будто пытаясь запечатлеть этот момент тишины, её лицо в вечернем свете, покой этого места. — Прованс… он действительно успокаивает, — повторил он свои первые слова, но теперь в них звучало нечто большее. Почти… благодарность. Он не попрощался. Просто повернулся, и пространство вокруг него снова исказилось, сжалось. Остался лишь недопитая чашка кофе. Эбигейл сидела неподвижно. В руке она неосознанно сжимала кусочек миндального печенья. Его слова эхом звучали в ушах. Сомнения. Прованс успокаивает. Она видела не только тирана. Она видела измученного человека под тяжестью собственной миссии. Человека, который приехал не для отчёта. Он приехал… отдохнуть? Найти минутный покой в её присутствии? Невозможная мысль. Она поднесла печенье к губам. Оно было сладким и горьким одновременно. Как и чувство, медленно поднимавшееся в ее груди. Не любовь. Вовсе нет. Но уже не только ненависть или страх. Что-то сложное. Что-то, похожее на признание его боли. На зарождающееся понимание, что и он, этот демон революции, может быть уязвим. И что эта уязвимость, возможно, была единственной нитью, связывающей их в этом безумном мире. Эбигейл смотрела на точку, где он исчез, долго после того, как сумерки сменились глубокой прованской ночью, усыпанной звёздами. Война бушевала где-то далеко. А здесь, в золотой клетке, началась другая, тихая битва — битва за душу человека, который назвал её пылью, но пришел к ней за глотком покоя. И она не знала, кто в этой битве победит.