Глава 6. Прованский бунт

Сознание вернулось к Эбигейл Митчелл с ощущением полного коллапса. Её вырвало из небытия резким приземлением на что-то мягкое, за которым последовала волна тошноты и головокружения, в тысячу раз сильнее, чем после самой долгой морской качки. Она лежала лицом вниз, втягивая в себя воздух, пахнущий пылью, воском и… лавандой? Постепенно, сквозь звон в ушах, она различила другие звуки: далёкий крик петуха, тиканье старинных часов. Она осторожно подняла голову. Она была в постели. Широкой, с резным деревянным изголовьем, застеленной простынями из грубоватого, но чистого льна. Солнечный свет, яркий, почти ослепительный, лился через высокое окно, занавешенное лёгкой белой тканью. За окном виднелся кусочек неба невероятной синевы. «Где я?» — внутри поднималась паника. Она попыталась приподняться, но тело не слушалось, слабость и остаточное головокружение приковали её к матрасу. Тогда Митчелл огляделась. Комната была просторной, светлой, обставленной добротной старой мебелью: большой шкаф, комод, кресло, письменный стол, на котором стояла ваза с полевыми цветами. На полу лежала её сумка и стояло… новое, лёгкое, металлическое инвалидное кресло, явно маггловское, но самое современное и дорогое из возможных. Память захлестнула. Взрывы в Париже. Его явление. Знакомый голос. Приказ. Заклинание. Боль и дезориентация перемещения. Герберт. Она была здесь. Вне Парижа. Вне её жизни. В плену. Дверь в комнату тихо открылась. Вошла пожилая женщина в строгом темном платье и белоснежном переднике. Её лицо было непроницаемо-вежливым, как маска. — Добрый день, мадемуазель, — сказала она по-французски с легким прованским акцентом. — Вы проснулись. Как себя чувствуете? Эбигейл молчала, глотая ком в горле, впиваясь в женщину взглядом, полным немого вопроса и страха. — Меня зовут Мари. Я здесь, чтобы помочь Вам. Месье Даррел просил передать, что Вы в безопасности. Это дом в Провансе, вдали от городов. Вам здесь ничего не угрожает. Герберт. Даррел. Ложное имя. Маска. Как и эта женщина — вероятно, маг, подчиненная ему, её тюремщица под видом служанки. — Он не Даррел… Не знаю настоящее имя, но не Герберт… Я… я хочу домой, — прошептала Эбигейл, наконец найдя голос. — Сейчас же. Мари покачала головой с бесстрастной вежливостью. — Это, к сожалению, невозможно. В Париже… опасно. Месье… Даррел позаботился, чтобы у Вас было всё необходимое, — она кивнула на кресло, сумку и цветы. — Вы ослабли после путешествия. Я принесла бульон и хлеб. Вам нужно поесть и отдохнуть. Позже помогу Вам освоиться. Она поставила поднос на тумбочку и вышла так же тихо, как и вошла. Эбигейл осталась одна. Солнечный свет, лавандовый запах, щебетание птиц — всё кричало о мире, покое, идиллии. Но стены этой прекрасной комнаты давили сильнее стен ее скромной парижской квартиры. Она была пленницей в золотой клетке. Его подарки — кресло, цветы, еда — были не заботой, а демонстрацией его власти. Он купил, построил, переместил. Он владел. *** Прошли дни. Недели. Эбигейл жила в ритме, навязанном извне. Мари появлялась утром, чтобы помочь ей одеться, пересадить в кресло, принести завтрак. Она была безупречно вежлива, безупречно эффективна и безупречно недоступна. На все попытки Эбигейл заговорить, расспросить, даже возмутиться — она отвечала вежливыми уклончивыми фразами или молчаливым исполнением бытовых обязанностей. Она не была служанкой. Она была надзирателем. Дом оказался небольшим, но прекрасным — прованская усадьба. Толстые каменные стены, терраса, увитая виноградом, маленький сад с кипарисами и морем лаванды на склонах холмов вокруг. Вид был захватывающим. И абсолютно пугающим в своей изоляции. Ближайшие дома были в миле от усадьбы. Дорога — узкая пыльная лента. Ни машин, ни людей. Только природа и тишина, нарушаемая щебетанием птиц и ветром. — Обычно в такое время лаванды уже нет, — пробормотала как-то Митчелл, глядя на поля цветов. — Неудивительно, весна и начало лета были дождливыми. Виноград тоже поздний, — коротко ответила Мари и скрылась. Эбигейл пыталась рисовать — пейзажи за окном были достойны кисти Сезанна. Но краски ложились на бумагу мёртвыми пятнами. Она пыталась читать книги, которые он велел ей взять (и которые Мари дополнила из какой-то невидимой библиотеки). Но слова плыли перед глазами, не складываясь в смысл. Её мир сузился до террасы, сада и этой комнаты. Её мысли крутились вокруг одного человека. Тюремщика. Похитителя. Того, кто назвал ее пылью и при этом спас от надвигающейся войны, которую сам разжигал. «Где он?» — этот вопрос сидел в мозгу, не давал покоя. Мари не отвечала. Мир магии был для неё закрыт. Она не знала, творится ли ад в Париже, идет ли он в бой или просто забыл о ней, заточенной в этом прованском раю. Ярость накапливалась. Безмолвная, тлеющая. Ярость на свою беспомощность, на его самоуверенность, на эту удушающую заботу. Однажды, когда Мари принесла обед, Эбигейл не выдержала. Она не кричала. Она просто посмотрела на поднос, потом на бесстрастное лицо Мари, и резким движением руки смахнула тарелку на пол. Фарфор разбился с громким звоном, суп растёкся по каменной плитке. Мари даже не вздрогнула. Она молча посмотрела на брызги, потом на Эбигейл. В её глазах не было ни укора, ни гнева. Только холодная констатация факта непослушания. — Я принесу другую тарелку, — сказала она ровным тоном и вышла за тряпкой. Это было хуже любой ругани. Её бунт был замечен, зафиксирован и… проигнорирован. Как каприз ребенка. Она была не пленницей, даже не заложницей. Она была вещью, о которой позаботились и чьи эмоции не имели значения. Эбигейл закрыла лицо ладонями, чувствуя, как слёзы бессилия жгут глаза. Она не могла даже разбить тарелку по-настоящему.

***

Ночь. Грин-де-Вальд стоял в своём кабинете в Нурменгарде. На столе горели свечи, бросая свет на карты Европы, испещренные магическими метками и кроваво-красными стрелками наступления. Только что закончился совет по плану захвата магических правительств Австрии и Чехословакии. Он отпустил последнего помощника и подошел к большому, овальному зеркалу в тяжёлой раме. Не простое зеркало. Артефакт дальнего видения. Он провёл рукой по поверхности, шепча заклинание. Зеркальная гладь пошла рябью, потом прояснилась, показав интерьер прованской спальни. Слабый ночник освещал кровать. Эбигейл спала. Лицо её в свете было бледным и напряженным даже во сне, брови слегка сдвинуты. Одна рука сжимала край одеяла. Он смотрел на неё. Гнев от немого бунта (Мари доложила о разбитой тарелке и «приступах раздражительности») смешивался с чем-то другим. С тревогой? Она выглядела хрупкой. Слишком хрупкой для этого мира, даже для того золотого заточения, которое он ей создал. Геллерт видел незаконченные рисунки на столе — пейзажи, исполненные тоски. Видел книгу стихов Бодлера, открытую на мрачном стихотворении. Она не принимала его «дара». Она чахла. «Пустяки», — пытался убедить себя Геллерт. Она жива. В безопасности. Этого достаточно. Она маггл. Она должна быть благодарна. Но вид её спящей, с тенями страданий на лице, не давал покоя. Слова Эбигейл из прошлого эхом звучали в ушах: «Тихий след… тёплый след…» Какой след она оставляла здесь, в этой тишине Прованса? След увядания. Его взгляд упал на письменный стол. На нём лежали бумага, перо, чернила. Маггловские. Мари обеспечила всем, как он приказал. Идея пришла внезапно, как озарение, и была столь же безумной, как и всё, что он делал по отношению к ней. Грин-де-Вальд не мог прийти. Не мог объяснить. Не мог просить прощения (это слово было ему чуждо). Но он мог… Узнать, что творится в этой упрямой, непокорной голове. Убедиться, что она не сломалась окончательно. Это был не акт милосердия. Это была потребность. Жажда. Как у жаждущего в пустыне. Он схватил лист бумаги и перо. Чернила брызнули на дорогой пергамент. Что писать? «Как ты?» — примитивно. «Прости» — немыслимо. Он не просил прощения. Он действовал правильно. Для неё же. Перо царапнуло бумагу резкими, угловатыми буквами: Сообщи о своём самочувствии. Дом. Слуги. Все соответствует требованиям? Г.Д. Ни имени. Ни нежностей. Сухой отчёт. Приказ доложить. Так было безопаснее. Так сохранялась дистанция властителя и подчиненной. Он сунул письмо в конверт, не подписывая его, и призвал самого быстрого и незаметного почтового филина. Птица схватила конверт и бесшумно растворилась в ночи через специальный лаз в башне. Грин-де-Вальд снова подошёл к зеркалу. Она все ещё спала. Он погасил свечу, погрузив кабинет в темноту, но образ её бледного лица в полумраке горел перед его внутренним взором ярче любого заклинания. Геллерт начал диалог. Опасный, безумный диалог через пропасть войны, идеологии и его собственного падения. И он уже не знал, как его остановить. *** Утро. Эбигейл сидела на террасе, безучастно глядя на море лаванды. Мари принесла завтрак и… маленький, плотный конверт без марки и обратного адреса. Сердце Эбигейл бешено заколотилось. Она узнала его почерк ещё до того, как вскрыла конверт. Резкий, властный. Она прочла три строчки. В них не было ни капли тепла. Только контроль. Отчёт. «Соответствует требованиям»? Каким? Его безумным требованиям владеть ею? Ярость, копившаяся неделями, вспыхнула с новой силой. Он спас её? Он украл её! Он отрезал от мира, от жизни, от всего, что ей было дорого! И теперь требовал отчёта! Слёзы гнева выступили на глазах. Она схватила перо. Её рука дрожала, чернила ставили кляксы. Она хотела кричать, рвать бумагу, писать ему о своей ненависти, о страхе, об унижении… Но что это изменит? Он был там, в своём мире. Он выслушал бы её крик с тем же бесстрастием, с каким Мари убрала разбитую тарелку. А потом, возможно, перестал бы писать. Оставил бы её в этой тишине, в этой роскошной пустоте, без даже этого жалкого подобия связи. Она глубоко вдохнула. Запах лаванды, тёплого камня. Она посмотрела на холмы на горизонте. На свободу, которая была так близко и так недостижима. Она не могла бороться с ним силой. Но у неё было оружие. Слова. Правда. И его собственное, непонятное даже ему самому внимание. Перо коснулось бумаги. Она писала медленно, тщательно выводя каждую букву, вкладывая в строки всю свою боль, гордость и тихий, неугасимый огонек бунта: Здравствуй (извини, настоящего имени ты мне не сказал), Дом прекрасен. Виды завораживают. Воздух чист. Мари безупречна в своей работе. Физически я в безопасности и обеспечена всем необходимым, как редкий экспонат в музее. Требования золотой клетки, видимо, соблюдены безупречно. Э.М. Ни слова о самочувствии. Ни слова о благодарности. Только ледяная вежливость и яд иронии, тщательно завёрнутый в безупречные фразы. Она вложила письмо в конверт, не подписывая его, и оставила на столе. Пусть Мари разберётся, как отправить. Она откатилась к краю террасы, глядя вдаль. Он получит её ответ. Узнает, что её дух не сломлен. Что её «тихий след» в этой клетке — это след сопротивления. И пусть это крошечная победа. Но её первая победа над ним.