Глава 9. Последняя надежда

Прованс

Весна 1945 года

Воздух был напоен ароматом цветущего миндаля и свежевспаханной земли, но над домом висела тень, не рассеиваемая солнцем. Геллерт приехал не на день, не на два. Он был здесь неделю. Неделю странного, тягучего затишья. Он не строил планов у камина, не оживлял светлячков над полем. Он молча сидел на террасе, глядя куда-то за горизонт, его лицо быльше напоминало каменную маску, за которой скрывается буря. Эбигейл знала. Час пробил. Последняя битва. Против Дамблдора. Против всего мира, который он хотел перекроить и который теперь восстал против него. Она наблюдала за ним. Видела, как его пальцы бессознательно сжимаются в кулаки, как взгляд становится остекленевшим, устремленным в прошлое сражений и будущее рокового поединка. Видела тяжесть, которую он нёс — не просто власть, а груз десятилетий борьбы, крови, ненависти и… изменённых жизней. Его философия трещала по швам. В тишине прованских ночей, в её присутствии, он больше не мог отрицать цену, заплаченную за его «величие». Цену в человеческих жизнях, в сломанных судьбах. И в их собственной, такой хрупкой идиллии. Вечер был теплым. Они сидели в саду. Птицы завели свою песнь. Эбигейл больше не могла молчать. Страх — не за себя, а за него, за их будущее — сжимал её сердце тисками. — Геллерт, — её голос прозвучал тихо, но чётко, разрезая шелест листьев. — Не уходи. Он вздрогнул, словно очнувшись. Повернул к ней голову. В его глазах не было гнева, только глубокая, бездонная усталость и предчувствие. — Эбигейл… — Брось всё, — настаивала она, протягивая к нему руку, её пальцы дрожали. — Останься. Здесь. Сейчас. Навсегда. Война… твоя война… она поглотит тебя. Я чувствую это. Взгляд был мольбой и приказом одновременно. — Ты изменился. Здесь. Со мной. Ты уже не тот, кто начал это. Разве это не важнее? Разве мы не важнее? Он схватил её протянутую руку, сжал в своей, будто ища опору. Рука Геллерта была холодной, несмотря на тепло вечера. — Важнее? — его голос сорвался. — Да! Мерлин, да, ты важнее всего! Но… Грин-де-Вальд замолчал, борясь со словами, с горькой правдой. — Но я не могу просто… оборвать. Как ниточку. За мной — люди. Обещания. Десятилетия борьбы. Я… я создал нечто, Эбигейл. И оно катится. Это нельзя просто остановить по желанию. Оно раздавит и меня, и тех, кто поверил… или испугался. В его словах не было прежнего фанатизма. Была горечь. Горечь человека, осознавшего, что он заложник собственного творения. — Я должен… завершить. Или быть завершённым. Отчаяние охватило Эбигейл. Он был так близок! Так близок к тому, чтобы выбрать жизнь. Их жизнь. И всё же эта проклятая ноша, это чувство долга перед монстром, которого он породил, тянуло его обратно в пропасть. Она видела внутреннюю борьбу Геллерта — яростную, мучительную. Любовь к ней против титанического эго и обязательств перед тёмным наследием. И она знала, что одного её слова, одной её мольбы может не хватить. Нужно было нечто большее. Нечто абсолютное. Жизнь против смерти. Она медленно обхватила его ладонь и потянула. Не к его лицу. Не к сердцу. Она плавно, с бесконечной нежностью и страшной решимостью, переместила их соединенные руки… себе на живот. На тонкую ткань платья. — Тогда останься… — прошептала она, в глазах стояли слёзы, но голос был твёрд. — Останься. Ради меня. Ради жизни, Геллерт. Во имя новой жизни, которая уже бьётся здесь. Которая нуждается в отце. В тебе. Не во властелине Грин-де-Вальде. В Геллерте. Он замер. Весь мир замер. Щебет птиц, шелест молодой листвы, само время — всё остановилось. Его разноцветные глаза, широко распахнутые, устремились сначала на её лицо, полное мольбы и любви, а потом — вниз, на их руки, лежащие на ещё почти плоском животе. Осознание обрушилось на него, как удар молнии — резко и неожиданно. Жизнь. Их жизнь. Теперь ему становилось понятно всё — её недавняя бледность, непривычная усталость, капризы с едой, которые он списывал на тревогу. Геллерт Грин-де-Вальд, величайший маг своего времени, не заметил того, что происходило прямо рядом с ним, потому что был ослеплён своей грядущей битвой. — Ты… — голос предательски дрогнул, превратившись в хриплый шепот. — Ты… беременна? Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, сжимая его руку под своей ладонью, как бы приглашая почувствовать. Через мгновение он почувствовал. Легкое, едва уловимое, но невероятно живое и упорное… движение энергии… Магии… Под её сердцем билось другое — крошечное, яростно отстаивающее своё право на существование. Поменьше. Жизнь. Будущее. Их будущее. Геллерт Грин-де-Вальд, гроза магического мира, задрожал. Он прижал их соединенные руки крепче к её животу, словно пытаясь защитить, удержать это ощущение жизни, эту надежду. — Эбигейл… я… — он не мог найти слов. Мир, который он хотел завоевать, померк перед этим крошечным миром рядом с ней. — Брось всё, — повторила она. — Останься. Для нас. Начни здесь с чистого листа. Геллерт закрыл глаза и, опускаясь на колени, лбом уткнулся в их соединённые руки. Он дышал прерывисто, будто одновременно отбивал атаки сотни магов. Внутри него бушевала война страшнее любой битвы с Дамблдором. Обязательства. Клятвы. Страх показаться слабым. Вес десятилетий тьмы… И против этого — тихие стуки двух сердец. Маг поднял голову, в его глазах не было решения. Была только бездонная мука и… обещание. Геллерт поднёс её руку к своим губам, поцеловал ладонь с такой нежностью, на какую только был способен, потом осторожно прижал её ладонь к своему сердцу, которое билось так же яростно, как-то, маленькое. — Я… должен идти, — прошептал он, и каждое слово давалось ему с невероятным трудом. — Я должен закончить то, что начал. Иначе… иначе эта тень будет преследовать нас вечно. И… его. Или её. Он посмотрел на её живот. Эбигейл уже не сдерживала слёзы. Она смотрела на Геллерта, прерывисто дыша. — Но я клянусь тебе… Клянусь вам обоим. Я вернусь. Я вернусь к тебе. К вам. Живой. Я найду способ. Я должен найти способ. Он знал, что, возможно, лжёт. Знал, что шансы против Дамблдора… Но теперь у него был маяк. Не власть, не слава. Два сердца, бьющихся в унисон где-то в прованской тиши. Жена. И дитя. Грин-де-Вальд встал, всё ещё держа Эбигейл за руку. Его лицо было мокрым от слёз, но в глазах горел новый огонь — не разрушения, а яростного, отчаянного желания жить. Вернуться. Он наклонился и поцеловал её. Нежно. Как залог. Как клятву. Потом его губы коснулись её живота через ткань платья — обещание неведомому чуду под сердцем возлюбленной. — Жди меня, — прошептал он. — Оба. Ждите меня. Он выпрямился. Взглянул на неё ещё раз — долгим, пронзительным взглядом, впитывая каждую чёрточку, каждый лучик закатного солнца в её волосах, ощущение её руки в своей. Потом разжал пальцы. Шагнул назад. Пространство вокруг него сжалось, завертелось. И он исчез. Эбигейл осталась сидеть одна. Вокруг пели птицы, пахло миндалём. Идиллия. Но идиллия, пронизанная ледяным страхом и… хрупкой, как первый весенний цветок, надеждой. Она закрыла глаза. «Жди, малыш, — мысленно прошептала она. — Жди нашего Геллерта. Он пообещал вернуться». И впервые за много дней она позволила себе поверить в его обещание. Потому что оно было дано не во имя власти, а во имя жизни.