Глава 10. Букет волшебства

Прованс

1952 год

Солнце клонилось к закату, окрашивая бескрайнее лавандовое поле в золото и пурпур. Эбигейл сидела на террасе, чашка остывающего чая стояла, забытая на столике. Её взгляд, мягкий и бесконечно нежный, был прикован к фигурке, которая носилась по узкой тропинке между фиолетовыми рядами. Девочка. Лет шести. Серебристо-белые волосы развевались на ветру. Она что-то напевала себе под нос, погоняя воображаемую лошадку веточкой лаванды. Её смех, чистый и звонкий, как колокольчик, разносился над полем. А когда она повернулась, ловя бабочку, солнце осветило её лицо: ясные, большие серо-голубые глаза — точь-в-точь материнские — и упрямый подбородок, странно напоминающий другой, давно знакомый профиль. Агнес. Имя, выбранное Эбигейл, былл полно света и надежды. Имя, которое Геллерт произносил с непривычной нежностью, граничащей с благоговением. Эбигейл улыбнулась. Этот смех, эта беззаботная энергия были её самым большим счастьем. И самым невероятным доказательством того, что чудеса случаются. Тень упала на террасу. Эбигейл обернулась. Он стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. В светлых брюках, простой рубашке с закатанными рукавами, в очках, съехавших на кончик носа, стоял Геллерт. В руке — папка с исписанными листами и сложными, немаггловскими схемами, которые он тщательно прятал от посторонних глаз. Он выглядел… обычным. Учёным. Отцом семейства. Чуть усталым после дня, проведенного за исследованиями в своём кабинете, куда не заходила даже Мари (давно ставшая не столько надзирательницей, сколько верной, немногословной помощницей и няней для Агнес). Но Эбигейл видела больше. Видела глубокие тени под глазами, следы былого напряжения, которое никогда не покидало его полностью. Видела, как его разноцветные глаза — один светлый, один темный — на мгновение загорелись прежней интенсивностью, когда он взглянул на бегущую по полю дочь. Геллерт не произнёс ни слова, не сделал жеста. Но Эбигейл знала, он чувствовал Агнес. Как чувствовал магию, как чувствовал опасность. Как чувствовал её саму, даже на расстоянии. Эта связь была глубже слов. — Она — ураган, — тихо сказал Геллерт, подходя к креслу Эбигейл. Его голос был глуховатым, спокойным, но в нём жила та же усталость, что и во взгляде. Усталость не от работы, а от тяжести прошлого, от постоянной бдительности, от знания, что спокойствие их мира — хрупкая иллюзия, которую он охранял ценой вечного внутреннего напряжения. Он поставил папку на стол и опустился на стул рядом с ней, его взгляд неотрывно следил за серебристой головкой в лаванде. — Твоя кровь, — улыбнулась Эбигейл, кладя свою руку поверх его. — Сегодня она решила, что лаванда — это волшебные леса, а она — принцесса эльфов. — Домовых? — с сомнением спросил Геллерт. — Нет же, — засмеялась Эбигейл, глядя на лавандовое поле. — Придуманных Толкином. Геллерт хмыкнул, уголок его губ дрогнул в почти улыбке. — Эльфы были бы в ужасе. Она скачет, как кентавр, — он помолчал, наблюдая, как Агнес плюхнулась в лаванду, поднимая облачко пыльцы и пчёл. — Она счастлива. Здесь. — Мы счастливы, — поправила Эбигейл мягко, но твердо. — Ты счастлив? По-настоящему? Он отвёл взгляд от дочери, посмотрел на Эбигейл. В его глазах плескался целый океан — благодарность, глубокая любовь, тень старой боли и… покой. Тот самый покой, который он нашёл только здесь, только с ними. — Счастлив, — ответил он тихо, но с непоколебимой искренностью. — Больше, чем заслуживаю. Иногда… иногда мне кажется, что это сон. Что я проснусь в Нурменгарде. Эбигейл вздрогнула. Они редко говорили о том дне. О битве, которая должна была стать его концом. Весь мир верил, что Геллерт Грин-де-Вальд, побеждённый Альбусом Дамблдором, навечно заточён в его неприступной крепости Нурменгард. Газеты твердили об этом. Портреты побеждённого тирана висели в Министерствах Магии. А он… он был здесь. В Провансе. Мужем. Отцом. Незаметным исследователем, чьи гениальные, но мирные труды публиковались под вымышленным именем — Герберт Даррел. — Что случилось тогда, Геллерт? — спросила она шепотом, в тысячный раз. — Что сказал тебе Дамблдор? Как ты… как ты вышел оттуда живым и свободным? Геллерт закрыл глаза, его пальцы крепче сжали её руку. Лицо на мгновение исказила тень былой ярости и невероятной усталости. — Эбигейл… — его голос был едва слышен. — Пожалуйста. Не сейчас. Не… при ней. — Геллерт кивнул в сторону поля, где Агнес теперь что-то увлечённо строила из стеблей лаванды. — Некоторые двери… лучше не открывать. Некоторые сделки… лучше не помнить слишком ясно. Знай лишь одно, он дал мне выбор. И я выбрал жизнь. Твою. Нашу. Её, — маг открыл глаза, и в них горела неистовая решимость. — Я выбрал вас. И он… он сдержал слово. Мир получил своего побежденного тирана в башне, блистательного героя Альбуса. А я… я получил этот закат. Её смех. Твою руку. Это была высшая цена и… единственная награда, которая что-то значила. Он так и не рассказал подробностей. Ни о разговоре с Дамблдором в пылающих руинах их эпической дуэли. Ни о магии, которая, возможно, создала его двойника для камеры в Нурменгарде. Ни о клятвах, данных под страхом вечного проклятия. Это была его ноша. Его плата за тишину прованских вечеров. И Эбигейл приняла это. Она научилась не спрашивать. Она видела в его глазах, что это — рана, которая никогда не заживёт до конца, но но это было ради них. — Папа! Мама! Смотрите! — звонкий крик Агнес разорвал затянувшееся молчание. Она мчалась к дому, держа перед собой огромный, нелепый букет лаванды, почти скрывавший ее с головой. — Я собрала волшебство! Для дома! Чтобы нам всем снились добрые сны! Геллерт мгновенно преобразился. Тень ушла с его лица, сменившись тёплой, открытой улыбкой, которая преображала резкие черты. Он встал и шагнул навстречу дочери, легко подхватив её на руки вместе с охапкой лаванды. Девочка заливисто смеялась, обвивая его шею руками. — Огромное волшебство, принцесса! — воскликнул он, кружа Агнес. — Самый сильный сонный аромат в Провансе! Мама точно уснёт, как сурок! Эбигейл смотрела на них, и сердце трепетало от нежности. Вот он, её Геллерт. Не Тёмный Лорд. Не пленник. Не призрак. Муж. Отец. Человек, нашедший свое бессмертие не в завоеваниях, а в любви и тихом шёпоте лавандового поля. В смехе дочери, унаследовавшей его светлые волосы и ее ясные глаза. В простом счастье возвращения домой. Он поставил Агнес на ноги, и девочка, схватив его за руку, потянула к столу, показывать свой «улов». Геллерт обернулся, внимательно глядя на Эбигейл. В его глазах, обращённых к ней, светилось то самое спокойствие, которого он так долго искал. Спокойствие человека, который наконец-то обрёл своё место. Свой дом. — Спасибо, — сказал он просто, глядя в родные серо-голубые глаза. Эбигейл поняла его без слов.