Вне сезона: фруктовая магия и ее разоблачение

             Внимательная читательница поинтересовалась: а не передергивает ли автор, доставая из рукава яблоки, груши и другие фрукты в разных главах — чай, не август месяц, а май да начало июня, какие яблоки-груши в северном климате?       О, против климата в северных губерниях был настоящий заговор!       Вообразим себе такое послание в журнал — допустим, наподобие «Отечественных записок», где нередко печатали «письма в редакцию» с заметками о помещичьей жизни.       Глубокоуважаемый господин редактор!       С величайшим вниманием прочел я в последнем № вашего почтенного журнала любопытную заметку некоего господина П***, который, возвращаясь из своих путешествий по Италии и Испании, изволил рассуждать о тамошнем обычае подавать свежие фрукты к столу едва ли не круглый год.       Не могу не признать — слог у вашего автора живописный, а описание виноградников, персиковых рощ и апельсиновых садов столь привлекательно, что поневоле у каждого читателя, любящего красоту, затеплится в груди сладкая грусть. Однако, смею заметить, что заключение его, будто «под Москвою или Санкт-Петербургом подобное едва ли мыслимо, и потому остается нам, северянам, лишь воздыхать да поминать чужеземное», мне показалось несколько поспешным.       Вам, милостивый государь, может быть неведомо, что в наших подмосковных и новгородских поместьях уже добрых сто лет как ведут весьма рачительное оранжерейное хозяйство.       Вижу, что уважаемый автор заметки — человек, видимо, городской, а потому и склонен думать, что на севере у нас лишь мед, клюква да соленые огурцы. Так вот, покорнейше докладываю, что в моем собственном имении (да и во множестве соседних) к началу и даже середине июня на господском столе подаются:       яблоки и груши из зимнего погреба, в песке и сухом мху с осени сбереженные; попробуйте их — они отчасти даже благороднее становятся, с особой густой сладостью, какой не сыщешь в августе;       виноград, поспевший в оранжерее, где из-под печей идет теплый воздух, а садовник чуть не с января хлопочет над каждой лозой, как нянька над дитем;       персики, зреющие в отдельных персиковых домах — персиковых, прошу заметить, не фигурально, а в самом прямом смысле, ибо сии теплицы нарочно для персиков устроены, с кирпичными стенами и настилом, который долго держит жар;       ананасы, выращенные в ящиках с подогретой землей — правда, обходятся они втрое дороже одесских, но для важного обеда, знаете ли, это того стоит;       а о пассифлорах и говорить нечего — они хоть и не для яства, зато украшают решетки оранжерей такими прихотливыми цветами, что иной петербургский или московский гость, впервые их узрев, так и застывает на месте от удивления.       Посему спешу уверить вашего милого автора: ежели он полагает, будто только под римским или мадридским солнцем можно лакомиться свежими фруктами в мае–июне, то, верно, в наших подмосковных усадьбах он бывал мало либо вовсе не бывал.       А потому смею просить: если путь Вашего остроумного путешественника когда-либо пройдет меж нашими тихими липовыми аллеями, пусть не минует и мою скромную усадьбу. Да и вы, господин редактор, сделайте милость — приезжайте в гости, угостим Вас яблоками из сухого подвала, виноградом из оранжереи, да и ананас срежем собственноручно, коли к сроку созреет.       Уверяю, это будет не менее приятно, чем сидеть в тоске за петербургским окном, вздыхая о далекой Севилье.       С должным почтением и преданностью,       Николай Иванович Елагин, дворянин Московской губернии