«Une vraie vipère»: салонные формулы язвительности и восхищения

      - К главе 13 части I -       Тут я совершено согласна с читательницей: то макраме, которое автор сплел в письме Полины и мысленных репликах Аверина, можно проскочить, никак за него не зацепившись и не разобрать, к чему все это, что за «гадюка» такая, и почему Черкасов эта гадюка, и что за градация комплиментов от charmant до irrésistible.

***

             В парижских салонах середины XIX века (особенно во времена Второй реставрации Бурбонов и Второй империи), остроумие, язвительность и скрытая насмешка были едва ли не главной валютой. Женщины и мужчины, особенно habitués светских салонов, упражнялись в esprit — тонкости мысли, парадоксе, эпиграмме, обличении под вуалью вежливости. Эта же традиция нашла свое продолжение и в Петербурге. Интеллектуальная игра, игра слов, скрытые намеки и социальные маневры — все это пронизывало беседы петербургских аристократов.       В салонной культуре язык был не просто средством выражения — он был оружием, инструментом игрока, соблазнителем и щитом.       Выражение une vraie vipère — «настоящая гадюка» — относилось к числу тех формул, которые, будучи сказаны небрежно, между прочим, сообщали больше, чем целая характеристика, изложенная в долгой беседе. Со стороны говорящего это был «возврат отравы» — такой словесный поцелуй с ядом.       Это выражение имело устойчивую и изощренно-ироническую коннотацию. Это было не обидно и не оскорбительно — но это был ярлык, обозначавший человека остроумного, блестящего и опасного, того, чье обаяние прикрывает ядовитое жало проницательного ума. Так называли тех, кто не просто язвил, а делал это с изяществом, с эстетским холодом и интеллектуальной безжалостностью. «Гадюкой» могла быть блистательная женщина, искусно разоблачающая суетливую пустоту светских интриг; «гадюкой» могли назвать и молодого мужчину с утонченной внешностью, но с искрометными речами, в которых сквозила не злоба, но пугающая проницательность.       При этом в выражении une vraie vipère того времени почти всегда ощущался завуалированный эротический подтекст, особенно в салонной речи, где остроумие, ироничные намеки, изысканные словесные пикировки нередко служили вторым языком желания.       Змея (или гадюка) в культурном и литературном коде эпохи — символ искушения и опасного очарования. Салонные дамы, обладающие остроумием, могли слыть «опасными», но при этом были необычайно привлекательны. Это делало их еще более желанными для любителей интеллектуальных и чувственных авантюр.       Фраза «une vraie vipère» могла произноситься с легким смехом, как «ох, эта обольстительница, от которой можно и яду хлебнуть, но зато скучно не будет». Мужчины-светские остряки употребляли такие выражения, слегка потягивая голос на слове «vipère», иногда даже с ноткой восхищения, и тогда это означало: «опасна, но чертовски желанна».       Можно встретить такие оттенки и в записках современников, вроде:«Elle est une vipère, c’est vrai — mais quelle vipère délicieuse!» («Она и впрямь гадюка, но какая восхитительная гадюка!»)       Это же выражение применялось и к мужчинам.       «Ah, c’est une vraie vipère, ce jeune homme!» («Ах, этот молодой человек — настоящая гадюка!») — сказанное с легким смехом и полунамеками, означало: он красив, умен, опасен своим языком, недоступен (или играет в недоступность), да ещё и может «ужалить» самолюбие дам.       Могло быть сказано и так: «C’est une vraie vipère, mais une vipère d’un chic inégalé, dont le danger est quelque chose de fascinant» («Он настоящая гадюка, но гадюка с непревзойденным шиком, чья опасность — нечто завораживающее»).       Женщины (и их кружок) начинали сами придумывать ему репутацию, наполнять молчание легендами, называть его «vipère», обсуждать, что у него «ужасно острый ум» и «бессердечная усмешка». Это общественный ритуал — превратить его в объект коллективной интриги и эротической проекции: он красив, остер, язвителен, опасно-привлекателен и очень труден для того, кто хотел бы заполучить его внимание или сердце.В этом слышалась смесь восхищения и досады.       «Vipère» — был светский комплимент с перцем для яркого, слишком независимого, слишком интеллектуального и слишком скользкого кавалера, который не дается в руки и не поддается дрессировке флиртом.       Итак, образ «гадюки» — тонкой, скользяще-неуловимой, блистательно-холодной, с ядом, который не убивает, а пленяет, парализует, вызывает томление — прекрасно обрисовывал светскую фигуру обольстителя, вольного или невольного, чья опасность была частью его притягательности.       Такой человек (мужчина или женщина) мог:       — неуловимо намекать, но никогда не обещать;       — завораживать именно тем, что не склонялся к банальному флирту, а мог, напротив, язвить, не подпускать к себе близко — и тем возбуждать азарт;       — обладать двусмысленными красотой и манерами, — где смешаны внутреннее пламя и внешний холодок, мягкость и хищность, уязвимость и власть, грация и угроза.       Ее — или его — речь напоминала гравюру: тонкие линии, ловкие изгибы, точечные уколы. Эта «гадюка» не говорила в лоб, она изливала яд по капле — и публика восхищенно ловила эти капли. Это была игра остроумия на грани опасности, своего рода verbal fencing — фехтование на репликах, где пораженный только позже понимал, что ранен.       Это была фраза о тех, кто опасно привлекателен, искушающе холоден, владеет искусством едва касаться — и при этом обжигать. Это был тайный орден посвященных, где фраза «он — гадюка» значила «он умеет жалить, но ты хочешь еще». И это качество не искусственно взращено, не сконструировано — оно так же естественно, как яд у змеи.

***

      В устах Полины о брате эта характеристика звучит, конечно же, иначе. Повторяя ее вслед за чьей-то светской сплетней, она едва ли до конца осознает весь подтекст. Для нее это красивая, немного едкая и кокетливая формулировка — не более. Но в действительности Полина воспроизводит чужой укол, в котором заключено гораздо больше: подсознательное признание соблазненности, ревности, может быть — отверженности.       Но Павел, человек светский, тут же реагирует на это выражение почти как на вызов. Он знает, что оно значит. Он узнаёт в нем интонацию женщин, которым не удалось удержать внимание этой «гадюки». Павел, сам того не заметив, с первой встречи не влюбился, нет, но присвоил себе этого человека: они несколько часов были только вдвоем, делили застолье, приятную беседу, гуляли. Это было хорошо. Как не присвоить себе это «хорошо»? Вот пусть так и будет. А тут вторгаются посторонний взгляд и оценка. Легко возникает мысль: кто-то уже в него, возможно, влюблялся — и обжегся.       «И за что же эта très spirituelle дама назвала его vipère? Тоже получила портрет без лести?»       Он мгновенно догадывается: это могла быть какая-то светская дама, которая хотела понравиться Мишелю — и получила от него честность, остроумие, может быть, даже холодок. Дело, конечно, было не в портрете, написанном красками на полотне. Речь о другом.       Сообщение о брате в письме Полины очень сжатое, но оно дает информацию, которая, возможно, сразу не считывается. Здесь Мишель, с которым Аверин уже знаком (ну и мы тоже), впервые предстает как персонаж семейной мифологии (светскую мы слышали от Бориса Николаевича в третьей главе), которой делится его сестра.       «Michelle уже в поместье. Кажется, вполне доволен уединением — comme toujours. Он настоящий затворник и, по выражению одной très spirituelle дамы, une vraie vipère. Mais, j’espère qu’il fera un effort pour être agréable. Он умеет быть charmant, когда даст себе труд вспомнить, что вокруг есть не только краски и мольберты».       О чем здесь речь?       — «затворник» — обозначает, что он не подчинен социальным кодам, предпочитает дистанцию. Это уже намек на инаковость, возможно — опасность.       — «une vraie vipère» — змея, коварная, ядовитая, холодная. Это типичный прием мифологизации сексуально привлекательного, но неподатливого мужчины, отказавшегося быть «милым кавалером». Полина не это подразумевает, но передает с чужих слов именно этот смысл.       — «умеет быть charmant» — то есть умеет быть обаятельным при желании — значит, он выбирает, кого очаровывать. — и, наконец, упоминание «красок и мольбертов» — амбивалентно: сразу придает ему ауру художника, демиурга, но и содержит сословное пренебрежение к профессионализму: аристократ не должен быть профессионалом (!) в искусстве.       Вырисовывается образ отстраненного, манящего, но «ядовитого», замкнутого человека, который умеет быть обольстительным, если решит снизойти.       Это и есть семейный миф, который аккуратно подается Павлу: мой брат — enfant terrible нашей семьи, не ждите от него многого, но, может быть, он постарается и будет хотя бы сносным.       Павел делает вид, что просто забавно рассуждает: «И за что же эта très spirituelle дама назвала Мишеля une vraie vipère? Тоже получила портрет без лести?»       Это светская ирония: Павел «переводит» острые фразы письма на язык предположений и кокетства. Но за этим читается растущее очарование, смешанное с тревогой.       Он не может не чувствовать будоражащей ревности, но по отношению к кому — даже сам не понимает. Может, к женщинам, которые хотели его заполучить. Может, к Полине, которая говорит о брате так легко, почти пренебрежительно, как о предмете светской остроты, тогда как для Павла он — сложность и тайна.       А дальше — поток восхищения, который вроде бы не должен звучать в мужском размышлении о мужчине: «Он умеет быть charmant… И attrayant, и irrésistible… Каким он только не бывает!»       Тут, несомненно, еще есть ирония, но уже нет ни грамма равнодушия. Павел перечитывает, прокручивает, вслушивается, почти проговаривает эти эпитеты как мантру.              Это — настоящее завороженное «витание в грезах», и сам он это осознает:       «Все, довольно!» — фраза, которой он хочет оборвать себя, вернуться в реальность, потому что уже слишком отклонился от условной нормы. Срабатывает автоцензура, означающая: в голове происходит что-то, что не подлежит быстрой вербализации, но уже тянет за собой и сердце, и тело.       Такова une vraie vipère — сущность боли и влечения, которую Павел держит на расстоянии вытянутой руки, не зная, что с ней делать: яд еще не поразил его, но уже витает вокруг — неизведанный и манящий.