Часть 2: Гибель Деус-Рока

Последующие месяцы меня преследовала череда неудач – как в профессиональной, так и в личной жизни. Не буду расписывать здесь подробности своего неуспеха и ограничусь простым пояснением, что я был морально подавлен, и впервые в жизни постигал весь кошмар одиночества.     Поздно ночью, страдающий от бессонницы, я выходил на крыльцо своего дома и выкуривал сигарету за сигаретой, глядя на ночное небо и гадая, какие тайны скрываются в его глубине.  Унылая реальность сидела большим комком в горле, и как никогда в жизни меня манило желание узреть что-нибудь необычное, что подарило бы мне надежду, и спасло от бессмысленного существования.     И вот однажды, терзаемый особенно едкой печалью, я вдруг взглянул на календарь и понял, что до тринадцатого июня оставалось всего два дня. Последние слова Чарльза пылающими буквами вспыхнули в голове:     Деус-Рок. Тринадцатое июня. На рассвете.     Я тут же приободрился, и внутри меня зародилась надежда. Да, я счел Чарльза безумцем, но теперь, когда я сам стремился ко дну, любое безумие казалось спасением. Что, если его слова были правдой? Что, если на рассвете тринадцатого июня нынешнего года Деус-Рок действительно будет уничтожен разгневанным божеством?     Мог ли я пропустить такое зрелище, даже если оно грозило мне гибелью? Ни за что на свете.                                                                    ***    На следующий день – двенадцатого июня – я сел в свой старый потрепанный “додж” и отправился в Деус-Рок. На всякий случай я прихватил с собой револьвер отца – понятия не имею, чем бы он пригодился, но с оружием я чувствовал себя гораздо увереннее. Как выяснилось позднее, пистолет всё-таки сослужил мне службу – пусть и не добрую.     Я колесил по пустынным дорогам, следуя карте, мимо широких пастбищ и густых лесов, и уже ближе к вечеру добрался до Деус-Рока. В городе царствовала атмосфера какого-то необычайного спокойствия: из уютных домиков, выстроенных в идеально ровные ряды, лился теплый гостеприимный свет; откуда-то доносилась  джазовая музыка; листья деревьев перешептывались, навевая дрёму. И хотя мрак уже накрывал город, я всё еще встречал редких прохожих – они брели по улочкам, не спеша, словно наслаждаясь каждой секундой, и лица их выражали счастливую безмятежность.    Черная зависть сдавила мне сердце: Деус-Рок словно насмехался над моим унынием, живя своей красивой безмятежной жизнью. Я не мог дышать этим воздухом, пропитанным чужим счастьем, и поехал чуть дальше, вглубь города.     Проезжая мимо дома, где была убита Сьюзен Кинг, я остановился. Дом стоял на краю оконечной улицы, вдали от остальных, – хмурый, одинокий и заброшенный. Кроме недавнего убийства, у этого дома не было никакой занимательной предыстории, и привлек он меня единственно тем, что рядом с ним было тихо и безлюдно. Припарковав машину у небольшого пустыря подле дома, я принялся ждать наступления рассвета.                                                                          ***    Разные мысли посещали мою голову во время ожидания. Я думал о том, что в моих руках находится жизнь целого города, и если я убью кого-нибудь и принесу в жертву, то спасу тысячи людей. Мне нравилось размышлять о том, что я сознательно отказываюсь от такого решения не по тому, что не знал, как нужно проводить жертвоприношение и какие молитвы при этом читать, и не по тому, что не имел доказательств надобности такого действия, а по тому, что хотел насладиться картиной грядущего разрушения. Мне было плевать на жителей Деус-Рока, я хотел увидеть, как они страдают от рук чего-то могущественного, и если мне суждено сгинуть вместе с ними… что ж, зато я умру, зная, что моя вера была оправданной.    “Если ничего не произойдет, - решил я, - то застрелюсь прямо здесь”.    Таково было мое отчаяние.     Ночь сгущалась всё плотней, на небо высыпали звезды, одинокое облачко застыло прямо под полумесяцем. Я то курил, то выходил наружу и бродил вокруг машины, то изучал небо, как делал это бессонными ночами с крыльца своего дома.    Томительным было это ожидание, и когда я уже думал, что ничего не произойдет – до рассвета оставалось около получаса – к дому подъехал автомобиль. Свет его фар ослепил мне глаза, и я едва успел прыгнуться, чтобы не оказаться замеченным: отвечать на чьи-то вопросы о том, что я здесь делаю, было последним моим желанием.     Из машины вышел какой-то молодой человек, и в тусклом свете фонарей я заметил, что это Чарльз Патрик Уилсон.     Сердце мое застучало быстрее. Все сомнения рассеялись, как дым. Я понял: что-то должно произойти.     Чарльз подошёл к багажнику, открыл его и вывалил оттуда молодую девушку, связанную по рукам и ногам, с кляпом во рту. Она не могла идти сама, и Чарльзу приходилось тащить её по земле – прямо за длинные русые волосы.     Распахнув дверь дома, Чарльз втолкнул девушку внутрь. Потом огляделся по сторонам, достал из кармана фонарь и скрылся в глубине дома.                                                                   ***      Я понял, что произошло, и мне не требовалось никаких объяснений. Чарльз Уилсон сбежал из “Грей-Воуджа”.  Он хочет принести новую жертву. Он хочет дать Деус-Року еще триста шестьдесят пять дней.     А я не мог этого допустить.     Схватив пистолет, я выпрыгнул из машины и стремглав пустился к дому. Страх сжал мои внутренности, но я уверенно вошел внутрь и, стараясь не шуметь, последовал в ту комнату, откуда исходил мягкий желтый свет.     Чарльз стоял в центре комнаты, в окружении десятков черных свечей, горевших тусклым пламенем, и чертил вокруг себя странные символы, похожие на иероглифы. Около него лежала девушка, по-прежнему связанная; кляп приглушал её крики, и она могла только брыкаться из стороны в сторону, пытаясь сдвинуться с места.    Дочертив символы так, что они образовывали нечто вроде полукружья, Чарльз встал на колени и начал шептать слова молитвы. Единственное, что я слышал отчетливо на протяжении этого процесса – “Драодис”.    Порой имя, данное богу, изничтожает его величие.     Когда Чарльз вытащил нож и вознес его над головой, я поднял пистолет и очень спокойным голосом проговорил:    “Опусти нож”.     Чарльз застыл. Нож так и оставался в его руках, поэтому мне пришлось повторить.    “Я не думал, что вы придете”, - сказал Чарльз и, наконец, опустил нож.    “Я тоже не думал. Но вот я здесь”.     Чарльз встал и повернулся ко мне. За время, прошедшее с тех пор, как я видел его в “Грей-Воудже”, Уилсон совершенно не изменился.     “Вы знаете, зачем я здесь”, - сказал он, глядя в дуло револьвера.      “Да”.    “Тогда не мешайте мне. Уходите, и я никому не скажу, что вы были тут”.       В иных обстоятельствах я бы так и поступил. Позволил бы Уилсону совершить эту жертву ради  благополучия целого города. Но желание улицезреть гнев Драодиса было сильнее.     “Что заставило тебя вернуться?”     “Долг, - тут же ответил Уилсон. – Если я могу уберечь город хотя бы на время, то я должен попытаться”.     Злобная улыбка скривила моё лицо. Я не видел себя со стороны, но готов поклясться, что улыбка эта выглядела жутко.     “А это кто?” – спросил я, указывая на девушку        “Она из города. Но ей все равно суждено умереть. – Уилсон запнулся и продолжил: - Послушайте, мистер Хаксли, до рассвета осталось совсем немного. Я проделал слишком долгий путь, чтобы…     Я нажал на курок, и в следующую секунду Чарльз упал на пол. Из раны на ноге прыснула кровь, и он закричал. Я наклонился, взял нож и разрезал веревки, которыми Чарльз привязал жертву.    “Нет! – воскликнул он. – Не отпускайте её! Вы всех нас погубите!”    “Бегите отсюда”, - сказал я девушке, и та, перепуганная до ужаса, тут же бросилась вон из дома.    “НЕЕЕТ! ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ!? ЗАЧЕМ?”    “Я хочу увидеть вашего бога”.    “ИЗ-ЗА ВАС ВСЕ УМРУТ! – кричал Чарльз. – ВЕСЬ ГОРОД НИЗВЕРГНЕТСЯ В ТАРТАРАРЫ!”    “Очень на это надеюсь”.     Следующая пуля угодила в лоб Чарльза и оставила на нём крохотную красную точку.     При любом раскладе я оставался в выигрыше. Если ничего не случится, то я герой, спасший невинную девушку; а если Чарльз прав, то моя давняя мечта воплотится в жизнь.                                                                        ***     Рассвет наступил через пару минут. Поначалу ничего не происходило. А потом город накрыла гигантская тень.     Я взглянул вверх, на небо, и увидел там чудовищное существо, вид которого едва ли поддается человеческому описанию. Тысячи черных щупалец обвивали его бесформенное тело, застилающее половину неба; вместо рта у него зияла глубокая овальная дыра, а в глазах – огромных, каждый размером с озеро – плескалась субстанция, по цвету напоминающая лаву. Оно плыло по небу, словно облако, не издавая ни единого звука – страшное, грозное и по-своему эстетичное.     В порыве благоговения я рухнул на колени и воздел руки к небу. Я не мог говорить, не мог бежать, не мог даже думать – вся моя сущность испытывала божественный экстаз. Потом я почувствовал, как мое семя извергается наружу, и очередной поток наслаждения волной разлился по телу.    Я бы отдал всё на свете, чтобы снова испытать эти чувства, это блаженное благоговение.    Когда я нашел в себе силы оглянуться, вокруг назревал хаос. Жители города – мужчины и женщины, старики и дети – возносились вверх и, визжа, поглощались зиявшей глоткой Драодиса. Я видел их перепуганные лица, их глаза, в которых читался первобытный ужас, и ничто не согревало мое сердце так, как эта картина. И эти людские визжания… даже сейчас я хорошо слышу их, ведь они сродни услаждающей музыке; но не той, которую можно услышать в придорожном баре, или где-нибудь еще – нет: эта музыка была симфонией смерти, заключительным реквием по человеческому счастью, и только там, посреди гибнущего города, я, наконец, познал прелесть её природы.                                                                           ***       “Ты воистину велик, Драодис, - сказал я. – Спасибо тебе”.          Ибо ради тех эмоций, что я испытывал, стоило жить.                                                                                                                                            ***        Драодис пощадил меня. Когда он скрылся, растворившись в небесных просторах, я остался один, в недрах опустевшего города, чувствуя себя заново рожденным. Моя жизнь озарилась светом надежды, светом небывалого чуда, которому я стал свидетелем, – и никогда мне не было так хорошо.