Часть 4. Надежда — роскошь.

Грузовик шёл тяжело. Дизель дребезжал где-то под полом, кабина пропахла соляркой и чужим потом. София сидела за рулём, вцепившись в баранку так, будто та могла удержать её в реальности. Сзади, в кузове, громыхали ящики. Сбоку, на пассажирском, дремал один из бандитов, положив автомат на колени. Мира ждала в углу кабины, вжавшись в дверь. Ей не было видно дороги — только профиль Софии, освещённый тусклым светом приборов. Лицо у Софии было странное. Собранное, но какое-то слишком спокойное. Как будто она знает что-то, чего не знают остальные. Мира хотела спросить. Открыла рот — и поймала взгляд Софии. Один быстрый, почти незаметный взгляд, брошенный краем глаза. В нём было: молчи. Мира закрыла рот. Тут грузовик свернул с основной дороги на разбитую бетонку. Фары выхватили из темноты ржавый остов автобуса, вросший в землю. Потом — груду покрышек. Потом — людей, которые явно их не ждали. Они появились из ниоткуда. Трое, потом пятеро. Перегородили дорогу не вставая на пути, а просто возникнув вокруг, как тени, которые вдруг решили стать людьми. Мужик рядом с Софией проснулся мгновенно: — Твою мать, тормози! Тормози, Блять! София ударила по тормозам. Грузовик дёрнулся и встал. И сразу — стук в дверь. Глухой, требовательный. Прикладом. — На выход. Живо. Мира смотрела на ручку двери. Сердце колотилось где-то в горле. Она перевела взгляд на Софию. Та сидела неподвижно. Смотрела прямо перед собой, сквозь лобовое стекло, на тёмные фигуры, окружившие машину. На лице не было страха. Вообще ничего. Только усталость и — Мира готова была поклясться — что-то похожее на контроль. Дверь распахнули снаружи. Чья-то рука в грязной перчатке вцепилась Мире в плечо и выдернула наружу. Она упала на колени, ободрав ладони о щебень. Рядом грохнулся на землю водила, за ним — остальные. — Не двигаться, — голос сверху. Мира подняла глаза. Вокруг стояли люди. Не Сборщики — другие. Обычные куртки, самодельные маски, у кого-то открытое лицо, злое, уставшее. У всех оружие. У кого автоматы, у кого арматура, у кого просто кулаки, сжатые до белых костяшек. Кто-то уже возился с грузовиком, откидывал борт, заглядывал в кузов. Короткие, деловые тычки — проверяют товар. — Ну и что вы за хрен с горы? — Вперёд вышел высокий, с замотанным шарфом лицом. На шее у него висел армейский жетон на старой засаленной бачёвке. Говорил он негромко, но от этого становилось только страшнее. — Вы вообще понимаете, куда заехали? Водила, тот что сидел в кабине, начал быстро, заикаясь: — Слышь, мужики, мы по делу, мы только груз перегнать, мы не знали, мы сейчас уедем, мы— Высокий даже не посмотрел на него. Он смотрел на Софию. Она стояла на коленях, как и все. Руки на затылке. — А это что за птица? — Высокий сделал шаг к ней. — Глаза знакомые. Подними. София медленно перевела на него взгляд, затем поднялась. Не дожидаясь, пока её дёрнут. Руки всё ещё держала за головой, но в осанке не было сломленности. Тишина повисла на секунду. Потом кто-то из толпы позади свистнул: — Ни хера себе. Водила? Это та самая? — Быть не может. — Я её помню. Она с Бароном работала, лет пять назад. Возилка была — зверь. Высокий прищурился. Сдвинул шарф вниз, открывая лицо. Обветренное, с глубокими морщинами у глаз. Он смотрел на Софию долго, изучающе. — София, — сказал он наконец. Не спросил — утвердил. — Ты сдохла, говорят. — Как видишь, — голос у Софии был хриплый, сухой. — А это кто? — Высокий кивнул на Миру. София повела плечом: — Со мной. — С тобой, — повторил он. Усмехнулся. — Ты привезла мусор на нашу территорию. Ты вообще представляешь, что сейчас с тобой сделают? — Представляю. — София не отвела взгляда. — Поэтому я здесь. Мира смотрела на неё снизу вверх и не узнавала. Это была не та женщина, которая кашляла кровью на её диване. Не та, которая дрожала от боли в промзоне. Это был кто-то другой. Кто-то, кто умел разговаривать с такими людьми. Высокий молчал. Секунду. Две. — Обыщите, — бросил он кому-то в сторону. — В машине тоже. Если найдёшь маяк — сама знаешь. София позволила себя обыскать. Стояла не двигаясь, пока чужие руки хлопали по карманам, задирали кофту, ощупывали швы на животе. Она даже не поморщилась, когда пальцы надавили на свежие раны. Мира зажмурилась. — Чисто, — сказал кто-то. — У неё только старая рвань. И шрамы. — У неё всегда были шрамы, — отозвался Высокий. Он махнул рукой. — Тащите их в цех. Разберёмся. Их повели. Мира спотыкалась, пытаясь не отставать от Софии. Та шла ровно, глядя прямо перед собой. Мира хотела схватить её за руку, но не решилась. Только шла след в след, как привязанная. Цех оказался огромным, продуваемым всеми ветрами ангаром. Когда-то здесь делали что-то полезное — теперь только складировали хлам. Ржавые станки, груды тряпья, запах масла и гнили. В углу горел костёр в железной бочке, у огня грелись несколько человек. Их поставили у стены. Мира прижалась спиной к холодному металлу и наконец позволила себе посмотреть по сторонам. Люди. Много людей. Кто-то чистит оружие, кто-то просто сидит и смотрит на них. Взгляды тяжёлые, оценивающие, как у мясников перед разделкой туши. Высокий — его, кажется, звали Рваный, потому что так к нему обращались — отошёл к бочке, перебросился парой слов с сидящими. Потом вернулся, неся в руке мятую кружку с чем-то горячим. — Держи, — сунул он кружку Софии. — На себя посмотри. Ты зелёная совсем. София взяла. Не стала пить. Просто держала в руках, грея ладони. Рваный смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Миру. — А эта что за тень? — Своя, — коротко сказала София. — Своя, — хмыкнул он. — Знаешь, сколько своих я закапывал? — Знаю. — София подняла на него глаза. — Я тоже закапывала. Рваный усмехнулся, но как-то без веселья. Помолчал. Потом сказал тише, чтобы слышали только они: — Ты зачем пришла, Водила? — Не пришла. Приехала. — София кивнула в сторону грузовика. — Меня эти уроды взяли в заложники. Сказали — вези. Я повела. Сюда. Потому что знала что остановите. Рваный прищурился. — Специально? — Да. Он смотрел на неё долго. Мира затаила дыхание. Ей показалось, что сейчас решится всё. Что этот человек либо ударит Софию, либо... либо что? — Ты идиотка, — сказал он наконец. Без злости. Устало. — Ты хоть понимаешь, что они сейчас тут устроят? Что нашу территорию перетрясут? — Если найдут, — сказала София. — Они не знают, куда мы заехали. У них нет связи. Мы их отсекли, когда свернули. Рваный молчал. Где-то в цехе звякнуло железо, кто-то выругался. Потом он коротко кивнул. — Ладно. Сидите здесь. Я поговорю с людьми. Он ушёл. Мира выдохнула, только когда он скрылся за штабелями ящиков. Повернулась к Софии. Та всё ещё стояла, глядя в пустоту. — Ты знала, — прошептала Мира. София чуть заметно повела плечом. Не подтверждение, не отрицание. Просто движение, означавшее: тихо. Мира замолчала. Села на корточки у стены, обхватила колени руками. Её трясло — от холода, от страха, от всего сразу. Но внутри, где-то глубоко, пульсировало странное, почти болезненное доверие. София знала, что делает. Наверное. Они просидели в углу около часа. Мира задремала — провалилась в липкий, тревожный сон без сновидений. Очнулась от того, что кто-то тронул её за плечо. Над ней стоял мужчина. Не Рваный — другой. Невысокий, в засаленной телогрейке, с лицом, изъеденным оспинами. Он не смотрел на Миру. Он смотрел на Софию. — Пойдём, — сказал он тихо. София поднялась сразу, без вопроса. Протянула руку Мире, помогая встать. Ладонь у неё была холодная, но хватка крепкая. Мужчина в телогрейке провёл их через весь цех, мимо дремлющих людей и тлеющих углей, к железной двери в дальнем конце. Открыл. За ней оказался маленький закуток — бывшая бытовка. Стол, два стула, на полу матрас, провонявший мазутом. — Сидите здесь, — сказал он. — Не выходите, пока не позовут. И тихо. Он ушёл, закрыв дверь. Мира огляделась. Убого, тесно, холодно. Но лучше, чем на улице. Лучше, чем в грузовике с бандитами. — Кто это? — спросила она шёпотом. София села на край стола. Потёрла лицо ладонями. — Крыса, — сказала она устало. — Мелкий. Раньше в автопарке работал, я его пару раз вывозила из заварушек. Он мне должен. — Должен? — Жизнь. Один раз. — София помолчала. — Он не забудет. Такие не забывают. Но и не лезут вперёд. Сделает по-тихому и уйдёт в тень. Мира посмотрела на дверь. За ней гудел цех, слышались голоса. Один из них принадлежал бандиту, который вёз их сюда. — А те люди? — спросила она ещё тише. — Которые нас взяли. Они... — Они разные, — перебила София. — Кто-то меня помнит. Кто-то не знает. Кто-то захочет грохнуть сразу, чтобы не рисковать. — Она посмотрела на Миру. В темноте её глаза блестели странным, почти лихорадочным светом. — Но я знаю, кому здесь можно верить, а кому — нет. Ты держись рядом. И молчи. Что бы ни случилось. Мира кивнула. Она подошла к матрасу, села на край. Тело гудело, то-ли от страха, то-ли от усталости. Сейчас это было не важно. София сидела на столе, глядя в одну точку. Казалось, она слушает что-то, чего Мира не слышит. Или считает про себя. Или просто ждёт. За стеной кто-то засмеялся — грубо, громко. Потом всё стихло. Мира закрыла глаза, слушая лишь тяжёлое и хриплое дыхание Софии. За дверью послышались шаги. Тихие, осторожные, не как у остальных. Мира открыла глаза. София уже стояла, готовая к чему угодно. Дверь приоткрылась. В щель просунулась рука — и бросила на пол два серых комка. Одежда. Старая, засаленная, но целая. Голос из-за двери, едва слышный: — Выйдете через час. Накиньте сверху. В толпе не тронут. Дальше сами. Дверь закрылась. София подошла, подняла одежду. Кинула один комок Мире. — Надевай. — Это... тот человек? — спросила Мира, натягивая вонючую телогрейку поверх своей кофты. — Ага. — София уже натягивала чью-то робу, слишком большую, с чужой спины. — Теперь мы квиты. Мира посмотрела на неё. София возилась с пуговицами, лицо у неё было спокойное, почти безразличное. Мира вдруг поняла: это не безразличие. Это усталость. И ещё что-то. Может быть, облегчение. Потому что даже такая помощь — это помощь. В этом мире больше ничего не дают просто так. — А если нас найдут? София подняла на неё глаза. — Значит, найдём другой выход. Она не улыбнулась. Хотя в воздухе стало чуть теплее. Они сидели в темноте и ждали. Снаружи гудел цех, гудела ночь, гудел мир, который хотел их сожрать. Но пока — только гудел. Не сжирал... Час растянулся в бесконечность. Мира считала удары сердца, потом сбилась. Считала шаги за стеной, потом перестала различать, где свои, где чужие. Сидела на матрасе, вцепившись пальцами в край телогрейки, и просто ждала. София не двигалась. Сидела на столе, опустив голову, и Мира не могла понять — она дремлет или вслушивается в то, что происходит снаружи. Иногда та чуть поворачивала голову — на звук, на голос, на лязг металла. Как зверь, который даже во сне держит уши наготове. Когда за дверью раздались шаги — на этот раз тяжёлые, не крадущиеся, — София открыла глаза сразу. Без перехода. Просто распахнула, и Мира увидела в них ту же собранность, что и в кабине грузовика. Дверь открылась. На пороге стоял не «крыса». Двое. Те, кого Мира видела в цехе. Один — тот самый, с оспинами на лице. Вторая — устрашающая, с шрамом на по лица и автоматом. Смотрит настороженно. — Выходите, — коротко бросил оспинный. София спрыгнула со стола, поморщившись от боли, что эхом отшла от груди. Мира встала следом, одёрнула телогрейку, стараясь выглядеть не жалко, а просто незаметно. Они прошли через цех. Тот же гул, те же люди у костров, те же взгляды. Но Мира заметила: сейчас на них смотрели иначе. Не как на добычу. Как на тех, кто прошёл какой-то отбор. Или как на тех, кто просто пока не умер. У выхода стоял Рваный. Курил, глядя в темноту. Когда они поравнялись, он даже не повернул головы. Просто сказал, выпуская дым в сырое небо: — Этих пока в яму. Позже разберёмся, что с ними делать. Мира покосилась в сторону, куда он смотрел. Там, у грузовика, четверо из его людей выволакивали тех самых бандитов — водилу и двоих из кузова. Те не сопротивлялись. Стояли с опущенными головами, как скот перед бойней. — А груз? — спросила София. Рваный усмехнулся уголком рта. — Груз мы забрали. Компенсация за беспокойство. — Он повернулся к ней. — Ты не против? Она лишь подняла брови. Один короткий жест, который значил: «Это не моё». Рваный кивнул, будто другого ответа и не ждал. — Валите, — сказал он. — Пока я не передумал. И добавил, глядя на Миру: — И скажи спасибо своей подруге. Если бы не она — я бы вас обоих на запчасти пустил. Они вышли за ворота промзоны, когда небо на востоке только начинало сереть. Рассвет выползал медленно, нехотя, как больной из горячки. Холодный, сырой, с мелкой моросью, которая оседала на одежде и не давала согреться. За спиной остался цех. Впереди — пустая дорога, уходящая в никуда. Ни машин. Ни домов. Ни указателей. Мира остановилась, оглянулась. Ворота уже закрылись. Сзади только ржавый металл и тишина. — Куда теперь? — спросила она. София стояла, устало глядя прямо перед собой. Руки по карманах. Мира уже научилась читать это "спокойствие". За ним было пусто. — Софи. Та моргнула. Повернула голову, посмотрела на Миру. Взгляд медленно фокусировался, будто она возвращалась откуда-то издалека. — Не знаю, — сказала она просто. Без надрыва, без паники. Просто факт. Мира кивнула. Она чувствовала, как под рёбрами ворочается страх. Но это был не тот липкий, сковывающий ужас, как в грузовике. Другой. Холодный, деловой. Страх человека, который понимает: у неё нет ничего. Ни еды, ни воды, ни карты, ни оружия. Только старая телогрейка, чужая, вонючая, и София рядом. — Надо идти, — сказала Мира. — Куда? — Подальше отсюда. София усмехнулась. Коротко, без веселья. — Это не ответ. — Лучше, чем стоять. Они пошли. Просто вдоль дороги, прочь от цеха, прочь от бандитов, прочь от всего, что случилось за эту ночь. Ноги вязли в размокшей земле, ветер задувал под одежду. Мира тоже сунула руки в карманы и наткнулась на что-то твёрдое. Зажигалка. Старая, дешёвая, но рабочая. И горсть сухарей, рассыпанных по всему дну. Она вытащила один, протянула Софии. — Держи. София посмотрела на сухарь, потом на Миру. — Откуда? — В кармане было. Наверное, тот мужик положил. Который одежду принёс. София взяла сухарь. Долго смотрела на него, потом сунула в рот. Жевала медленно, будто это было последнее, что она ест в жизни. Мира дернула уголком рта. Сухарь хрустел на зубах, и от этого становилось чуть теплее. Не внутри — просто ритуал. Еда есть — значит, ещё не всё кончено. Они шли молча. Рассвет разгорался медленно, нехотя. Где-то вдалеке залаяла собака. Потом стихла. — Знаешь, — Вдруг сказала Мира, продолжая смотреть перед собой, — я думала, что умею выживать. Прятаться, убегать, искать лазейки. А теперь смотрю на тебя и понимаю: я не умела ничего. София промолчала. Шла, глядя под ноги. — Ты знала, что так будет, — продолжила Мира, — В грузовике. Ты специально свернула туда, где они. И они тебя узнали. И ты знала, что тот мужик придёт. — Не знала, — тихо ответила София. — Рассчитывала. — Это одно и то же. София остановилась. Повернулась к Мире. В глазах — усталость, но не та, после которой ломаются. Другая. Рабочая. — Нет, Не одно и то же. Если знаешь — ты контролируешь. Если рассчитываешь — ты надеешься. А надежда в этом мире — роскошь. Та смотрела на неё. Хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что София была права. Всё, что случилось за последние дни, — чистая надежда. Что лёгкие приживутся. Что поезд не остановят. Что тот мужик в цехе не забудет долга. Надежда. Дурацкая, бесполезная, единственная, что у них есть. — Пошли. Мира двинулась следом. Зажигалка грела руку в кармане. Сухари шуршали при каждом шаге. Рассвет разгорался, но солнца всё ещё не было видно. Только серая муть. Только дорога. Только они вдвоём.