ГЛАВА XLIV — Эхо Тумана и Запах Крови

Мир был собран неправильно. Каждый коридор вёл в новый коридор. Некоторые двери возвращали в те же комнаты. Иногда потолки были на полу, а стены — с окнами, в которых не было вида, только тьма. Но один ориентир оставался: Аура. Сначала она едва чувствовалась — тонкий налёт прохлады внутри груди. Затем — вибрация в пальцах. Как будто сама суть её дыхания отзывалась на присутствие Муичиро. Он звал её. Или… он просто страдал, а она слышала. «Я иду. Я близко.» Иногда Амеко слышала голоса. Крики. Удары. Один раз — даже знакомую интонацию. Она метнулась — и оказалась перед стеной. Только отголосок остался. Шинобу?.. Или показалось?... Амеко, чувствуя, как стены вокруг неё то сжимаются, то раздвигаются, инстинктивно бросилась вперёд. Она вылетела на широкую, ничем не ограниченную платформу, которая внезапно возникла перед ней. Там, в нескольких метрах, на самом краю, застыла фигура. Это был молодой человек, облачённый во всё ярко-жёлтое, его хаори с узором множества треугольников чуть колыхалось от несуществующего ветра. Он стоял неподвижно, его спина была напряжена, а голова опущена. Амеко сделала шаг к нему, чтобы окликнуть, но в тот же миг платформа позади неё резко изменила угол, а затем и вовсе растворилась в воздухе, оставив её отделённой от молодого человека. Путь к нему тут же исчез, закрылся стеной, которая при открытии вела назад. «Накиме. Ты разводишь нас. По одному. Чтобы ломать медленно…» Её шаги становились увереннее. Она бежала, не металась. Тело знало, куда идти. Душа — чувствовала, что нужно ещё немного. И вот… коридор стал другим. На стенах — мох. Потолок был высоким, почти куполообразным. В воздухе — запах прелых трав, сладковатый, как у сырого погреба. И — голос. Тихий. Мягкий. Близкий до дрожи. — Ты… всё-таки пришла? Голос прозвучал снова. Он не исходил из темноты — он был в ней. — Я так скучала… Амеко застыла. Зрачки расширились. Горло сжалось. «Нет… это не…» Из тьмы вышла она. Медленно. Легко. Словно не ступала — скользила. Высокая фигура, лицо в полумраке. Но в шаге — она раскрылась. И всё стало тихо. Кожа — бледнее снега, почти прозрачная, как воск. По ней ползли сине-зелёные вены, как корни по стеклу. Волосы — спутанные, болотные, со мхом и бледными цветами, как будто выросли на ней. И в глазах —зелёное пламя, в зрачках горел иероглиф «上弦•七». Высшая Луна 7. На плечах — наросты, грибы. Тонкие лозы, извивающиеся с пальцев. Кимоно — живое, дышащее, с узорами увядающих цветов. Но даже это не имело значения. Потому что голос… — Амеко… доченька… Он был её. Грудь Амеко сжалась. Всё тело задеревенело. Руки дрожали. Меч — повис в пальцах. — Мама…? — прохрипела она. Демон улыбнулась. Губы остались неподвижны, но улыбка ощутилась в воздухе. Голос стал мягче, почти певучим: — Ты так выросла. Красивая. Тонкая, как ива. А я ведь помню тебя… такой маленькой… Её ладонь вытянулась вперёд — и соскользнула лозой по полу, как змея. — Тебя обижают? Я слышала, как ты плакала раньше… Амеко сделала шаг назад. Сердце колотилось в висках. — Ты… ты умерла. Ты убила отца. Ты… — Я не убивала. — Голос стал выше, чуть искажённый. — Это сделала боль. Я не хотела. Лоза качнулась. Амеко вытащила меч. — Не подходи. — Но я же твоя мама, — почти ласково прошелестело существо. — Я помню, как ты делала поделки из прекрасный растений, что казались тебе причудливыми. Помнишь? Ты засыпала в моих объятиях. Я варила тебе отвары… давала сушёный лотос на ночь… А теперь ты пришла убить меня? Амеко стояла, сжимая рукоять. Глаза щипало. Она не могла поверить. Это был она, но не она. — Почему ты помнишь?.. Демоны не помнят… — Я… помню всё, — прошипела та. Голос стал скрипучим, ломким. — И каждую каплю... твоих слёз. Лозы рванули вперёд. Амеко отпрыгнула. В груди — рёв, в ушах — вода. Она выдохнула: Форма первая — Скользящая струя! Быстрый удар, но лозы шлёпнулись рядом. Её мать не просто сильна — она чувствует движения, как будто слилась с Замком. — Не бойся, — раздался голос. — Я не хочу боли… я просто хочу, чтобы ты была со мной. — Ты уже не моя мама! — крикнула Амеко, и голос сорвался, а слёзы хлынули по щекам. Лозы зашипели. Демоница раскрыла руки. Из наростов вылетели грибные споры, и воздух стал сладковато-прелым. Амеко закрыла лицо рукавом, но в лёгких защекотало. — Доченька… я заберу твою боль. Пусть её больше не будет. Стань демоном, будь с мамочкой… Амеко рванулась вперёд. Форма третья — Сердце грозы! Ритмичные удары. По плечу, по боку, по щеке. Кровь — зелёная, горячая. Демон отшатнулась, зарычала — но тут же ударила лозой в ответ. Удар прошёл по ребрам. Амеко отлетела. Ударилась об стену. Меч выскользнул из руки. Она задышала — трудно, больно. Лоза тянулась к горлу юной охотницы. — Не бойся… я буду рядом. Всегда. Ты будешь жить, если выберешь маму, что дала тебе жизнь. Я не хочу давать тебе смерть. Слёзы шли по лицу Амеко. Но рука потянулась к… матери. Словно сама хотела найти утешение в этой манящей, хотя и ужасной, ласке. Рана в области ребер горела, лёгкие жгло, и каждая клеточка её тела кричала об усталости. Голос матери был таким мягким, таким убедительным, обещающим конец всем страданиям. И вдруг, сквозь туман боли и манипуляций, вспыхнуло воспоминание. Ясный, солнечный день. Маленькая Амеко, лет пяти, сидит в тени бамбуковой рощи. Она плачет — упала, ободрав колено. Хидзука, её мать, присаживается рядом. Её пальцы нежно касаются ссадины. — "Моя храбрая девочка," — шепчет она, и от её голоса рана будто меньше болит. — "Дождь всегда уносит боль, Амеко. Но после дождя всегда приходит солнце." Она поёт Амеко тихую, убаюкивающую песню, и боль действительно отступает. По пути домой мама показывает ей, как собирать полезные растения, не повредив их. Объясняет их свойства. —  "Эти цветы, Амеко, они кажутся хрупкими, но их корни держатся крепко за землю." Вспышка воспоминания об отце — его тёплые, пахнущие металлом руки, когда он учил её держать маленький молоточек, его добрая, хоть и редкая, улыбка. В памяти хлестко всплывали моменты о её жизни. Маленькая Амеко просыпается от кошмара, бежит к родителям. Мамочка Хидзука обнимает её, поглаживает по волосам. —  "Я здесь, доченька. Всегда буду рядом." И затем… это. Тот самый пронзительный крик, нечеловеческий, полный агонии. Невыносимый запах крови и гнили. Фигура её отца, падающая бездыханная. А потом — изменения. Зелёный свет, шипение, разрастание плоти, искажение родных черт. Глаза… которые больше не были её мамиными. Образ Муичиро, его слова, пронзили туман воспоминаний. "Ты… будь собой." Кем она была? Не жертвой. Не демоном. Она была истребителем. Она была дочерью человека, который погиб, и женщины, которая умерла в тот день. Рывок. Но не к лозе. От лозы. Её рука, дрожащая, но не подчиняющаяся обману, рванулась к мечу. И прошептала: Форма вторая — Туманный капкан. Она исчезла. Не потому, что мать позволила. А потому, что Амеко отказалась. Прыжок. Поворот. Скользящий удар в спину демону. Хруст. Мама закричала — не от боли. От горя. — Почему ты сражаешься со мной?.. Её голос стал скрипучим, но в нём появилась жгучая, почти человеческая обида. Лозы, что прежде мягко манили, теперь яростно хлестали воздух. Грибные споры пошли ещё гуще, превращая воздух в удушающую, сладковатую отраву. Запах тлена усилился, пытаясь подавить волю Амеко. — Потому что я хочу жить! — крикнула Амеко, и в её голосе звенела боль, но и абсолютная, нерушимая решимость. — А ты… ты хочешь отнять у меня это! Они сошлись снова. Лоза — против меча. Грибы — против дыхания. Боль — против воли. Амеко не побеждала. Но и не сдавалась. Это была битва между кровью и личностью. И обе были Амеко.