Глава 23.

Министр пропаганды нацистской Германии Йозеф Геббельс говорил: "Музыка воздействует на сердце и эмоции сильнее, чем на интеллект. Где же тогда сердце нации может биться сильнее, чем в огромных массах, где оно обрело свой истинный дом?"

***

До этого момента Элис и Джили планировали свои действия максимум на день или неделю вперед. Но впервые они задумались о будущем. В январе того года британские войска начали теснить немцев в Северной Африке. Элис последовала их примеру. Она начала с того, что отказала своему дяде. Она перестала так много выступать для нацистов, но, чтобы успокоить его, стала выступать больше в целом: она самостоятельно организовывала публичные выступления и согласилась на гастроли по нескольким оккупированным и нейтральным странам: Франции, Венгрии, Польше, Греции, Нидерландам, Италии, Швейцарии. Музыка, дремавшая в ее сознании, снова проснулась, и за две недели она написала четыре песни. Ее дядя был доволен, публика была довольна, нацисты были более или менее довольны. Отдел пропаганды Геббельса продолжал обращаться к ее дяде, чтобы Элис выступила для них, но Элис удавалось от них отбиваться. "Ты выглядишь… лучше", - сказал ей дядя однажды вечером за чопорным ужином наедине дома. Он не смотрел на нее, когда говорил. "Что бы тебя ни вдохновило, продолжай в том же духе. Рецензенты гораздо довольнее". "Я и собираюсь, дядя", - ответила Элис с вежливой улыбкой. Элис и Джили начали координировать подпольную деятельность. Они распространили информацию: нужна ли вам помощь? Можете ли вы оказать помощь? И их сеть распространилась через тихие бары, потайные чердаки и задние комнаты магазинов. Они организовали регулярную систему пожертвований еды, незаметную для полиции и большей части населения Вены; через друзей и друзей друзей они выявляли продавцов продуктов, которые могли бы откладывать немного для нуждающихся, и перевозили ее с помощью бабушек, кузенов, разносчиков газет и в своих собственных сумках. Они организовывали пожертвования для семей евреев, протестующих или политических деятелей, которые были арестованы. Элис вернулась в старый клуб с Джили. Она не была там с начала войны и обнаружила, что, как и все остальное, он изменился. Несмотря ни на что, они продолжали слушать запрещенную музыку и говорить по- английски, но теперь называли себя "свингюгенд". Элис очень нравилось это место: здесь царила теплая атмосфера, всегда собиралась шумная компания интересных людей, наполнявших его смехом и песнями. В углу стояло пианино, издававшее звонкие звуки. "Они понимают, насколько это опасно?" – прошептала Элис, сидя в клубе рядом с Джили и наблюдая, как двое слегка подвыпивших восемнадцатилетних парней выбегают на улицу, громко распевая Нэта Кинга Коула. Джили отпила из своего бокала. "Да. Но им все равно. Ты не помнишь, как это – чувствовать себя молодым и неуязвимым?" "Нет", – Элис перевела взгляд на другую группу подростков, издевательски распевавших один из гимнов гитлерюгенда на деревянном танцполе. "К тому же, Джили, нам всего двадцать два". "Вот именно. Я уже перешагнула свой срок". "Не говори так", – нахмурилась Элис, но Джили улыбалась. "Куда делся Хьюго?" "Он вон там", – Джили кивнула в сторону клуба, где их высокий кудрявый друг пробирался сквозь толпу молодежи с чашкой, поднятой над головой. Он подмигнул им, прокрутившись мимо группы девушек в чулках с затяжками, и опустился на стул напротив. "Простите, вы задавали вопросы, а мне нужен был кофе". Он глубоко вдохнул аромат своего напитка, который, судя по всему, был с черного рынка, если Элис не ошибалась. Хьюго был долговязым, жизнерадостным девятнадцатилетним парнем и негласным лидером компании, которая облюбовала этот клуб-кафе. Элис познакомилась с ним несколько лет назад, когда ему было шестнадцать, и он отчаянно пытался избежать призыва, будучи душой компании. Ну, он и сейчас оставался душой компании. Хьюго откинулся на спинку стула и лучезарно улыбнулся им. "Что хотели узнать, мои дорогие леди?" "Ты говорил, что знаешь людей в… Гамбурге?" – спросила Джили, подперев подбородок рукой. "У них есть похожее место?" Она обвела взглядом клуб. Хьюго кивнул. "Гамбург, Берлин, Линц… Такие группы есть повсюду. Гестапо не обращает на нас внимания, если мы не ввязываемся в драки с гитлерюгендом". "Часто такое бывает?" – спросила Джили с приподнятой бровью. Хьюго пожал плечами. "Только когда они особенно раздражают". "И ты поддерживаешь связь с этими ребятами?" – спросила Элис. "Да, письма, звонки и все такое. А из-за войны часто приходится переезжать из города в город. Винни из Маргаретена обручена с одним из парней из Берлина.» Хьюго наклонил голову, глядя на нее. "Ты сегодня будешь петь, Элис?" "Если хочешь услышать, как я пою в наши дни, тебе придется купить билет, Хьюго," - сладко ответила Элис. "Ты деловая женщина, я это уважаю. Так почему ты спрашиваешь о наших друзьях?" Элис и Джили переглянулись. "Мы хотели бы, чтобы ты связал нас с ними. В такие дни полезно заводить друзей и узнавать новости из других городов. И еще… имей нас в виду. Если что-нибудь случится." "Если что-нибудь случится?" - Хьюго удивленно поднял брови. Это был опасный момент. Элис спокойно посмотрела на Хьюго. "Вы, ребята, часто попадаете в неприятности. Если вам понадобится помощь, дайте нам знать." "Взамен на…?" Элис улыбнулась. "Веришь или нет, Хьюго, я бы хотела, чтобы вы все не ввязывались в неприятности. Так что это самоцель. Джили и я… мы просто пытаемся завести друзей. Быть одиноким опасно." Хьюго осторожно кивнул. "Справедливо." Он допил свой кофе. "Я поспрашиваю, попрошу людей дать вам адреса, чтобы вы могли связаться с кое-кем." "Отлично," - сказала Элис. "И скажи им, что я скоро еду в тур и хотела бы с ними встретиться. Общие музыкальные вкусы и все такое." Следующие несколько минут они болтали о последних пластинках и о том, что крутят по радио. Джили спросила Хьюго, как дела у его девушки, и он восторженно рассказывал о ней и ее новой работе. В конце концов, Хьюго подпер голову рукой и посмотрел на них двоих. "Знаете, один из моих друзей в Гамбурге рассказывал, что учит французский, чтобы общаться с новыми друзьями из Парижа. С друзьями, которые, возможно, не хотят, чтобы их имена распространялись публично. Это не имеет никакого отношения к тому, почему вы здесь?" "Что ты имеешь в виду?" - Джили наклонила голову, глядя на него. Он просто улыбнулся. "Ну, знаешь… заводить новые знакомства. Вы, ребята, знали об этом?" Элис ответила улыбкой. "Мы не знали. Но всегда приятно узнавать что-то новое."

***

Выдержка из статьи "Что слушали немцы?" (2008):

"Свингюгенд" ("Свингующая молодежь" - пародия на национал-социалистическую "Гитлерюгенд") была широко распространенной группой немецких и австрийских подростков, которая началась как празднование джаза, свинга и американской культуры, и переросла в растущее ненасильственное сопротивление нацистским властям после начала войны… По мере усиления мощи и жестокости нацистского режима, "Свинг-молодежь" была вынуждена продолжать свою деятельность тайно. Большинство участников не занимались политической организацией, хотя некоторые объединялись в протестные группы. Интересно, что некоторые члены группы завязали дружеские отношения со знаменитой французской группой политического сопротивления "Белая роза"(деятельность которой трагически завершилась в 1943 году), хотя формального союза так и не было достигнуто.

***

Элис начала устраивать собственные вечеринки, приглашая обычную компанию, а также нескольких других, казалось бы, случайных новичков: высокопоставленных чинов полиции и гестапо, дипломатов, гостя из немецкого Абвера (нацистской разведывательной службы), членов Министерства иностранных дел. Она не уделяла им особого внимания, но очаровывала их своим пением и внимательной, улыбчивой беседой. Элис давно усвоила, что большинству мужчин не нужно, чтобы она была умна в разговоре – им достаточно, чтобы она была восприимчива. Элис и Джили также создали то, что Джили называла их сетью без проводных телефонов, которая на самом деле была в основном цепочкой сплетен. Если кто-то слышал о новой полицейской стратегии, он сообщал об этом одному человеку, и к концу дня об этом знали уже пятьдесят. Если у кого-то появлялось лишнее детское пальто, через несколько часов находился его получатель. Люди спрашивали о пропавших родственниках, и сеть возвращала обрывки слухов и возможные сведения. Сопротивление – потому что становилось очевидно, что именно этим занимались Элис и Джили – было трудным делом в самом сердце Австрии. Они вели опасную игру доверия и подозрительности: что говорить и кому. По большей части они старались не упоминать своих имен. Элис проводила ночи в теплом пальто и платке рядом с Джили, встречаясь с людьми в глухую полночь и передавая информацию о том, где можно достать еду, укрытие или как покинуть страну. А затем этот человек, в свою очередь, играл в игру доверия: было ли это истинное предложение помощи или смертный приговор? Днем Элис пела и появлялась в разных местах города. Чаще всего у нее в сумке было что-то опасное – пачка денег или консервы, как правило. Перемещаясь по городу в образе светской львицы, она имела прекрасный предлог для встреч с людьми из ее постоянно расширяющейся группы друзей. Ее карьера начала стремительно развиваться. Оказалось, что ей всего лишь требовалось немного энтузиазма для этого. Поздней зимой того года осторожно растущая уверенность Элис и Джили рухнула в одночасье, когда «Еврейское эмиграционное управление» ввело новую квоту. 4500. Четыре тысячи пятьсот человек должны были быть спешно собраны и отправлены на восток. Несмотря на все их предостережения, комнаты и чердаки по всему городу погрузились во тьму. Украденное имущество было конфисковано полицией, солдатами и соседями. Тишина заполняла пространство, где когда-то кипела жизнь. Элис наблюдала, как грузовик, накрытый брезентом, уезжал на восток из Вены, стоя за окном и так сильно впиваясь ногтями в ладони, что пальцы скрипели. Она не видела, как солдаты под дулами пистолетов загоняли семьи в машину, как матери и отцы обнимали своих детей, но знала, что это произошло. Она слышала шепот. Она вспомнила обрывки информации о гетто в Польше, куда людей отправляли умирать. Она вспомнила слухи о солдатах на востоке, которые заставляли людей раздеваться и выстраиваться вдоль края рва. Не было никакой возможности узнать, правда ли это. Но сомнений у нее не было. «Сделай что-нибудь». «Что я могу сделать? Все, что я сделала, оказалось недостаточно, чтобы защитить людей, сидящих в этом грузовике». Грузовик повернул за угол и исчез из виду.

***

Отрывок из австрийской газеты Kleine Zeitung, 27 февраля 1941 г. [Перевод]:

РАДИОПЕРЕДАЧИ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ: Слушайте «Прошепчи мне обещание», последний хит от Сирены, на RRG.

***

В феврале Элис вернулась домой после тайной встречи с женщиной, связанной с коммунистической партией, и обнаружила, что горничная Джулия ждет ее с открыткой. «Ее доставили час назад, госпожа. Имени нет, только адрес». Элис взяла открытку с натянутой улыбкой, и ее сердце забилось быстрее, когда она увидела адрес. Она была там однажды. Раньше. Она взяла свое пальто с крючка и тут же снова вышла за дверь.

***

Элис поддерживала связь с Анной Вёдль с тех пор, как они впервые встретились в прошлом году. Анна предотвратила перевод своего сына в Хартхайм, но система таинственных переводов и исчезновений детей и взрослых с инвалидностью продолжалась. Теперь об этом знали все. Анна провела несколько демонстраций, хотя гестапо быстро их подавляло, но теперь она была не одна – Католическая церковь осудила исчезновения, и давление на правительство росло. Элис подумала, что, возможно, в этом деле им удастся добиться успеха. Но когда она постучала в дверь дома Анны Вёдль в Альзергрунде, ее желудок скрутило от ужаса. Что-то случилось. Дверь открылась, и на пороге появилась Анна Вёдль с бледным, заплаканным лицом. «Нет», – прошептала Элис. Глаза Анны наполнились слезами при виде Сирены на своем пороге, и через мгновение она отступила, пропуская Элис внутрь. Элис последовала за ней в темный дом. Она прошла мимо фотографий Анны и ее сына на стенах, мимо сгрудившихся членов семьи, тихо переговаривающихся между собой, и вошла в гостиную. Элис почувствовала, как что-то поднимается внутри нее. Желчь, возможно. Возможно, чистейшее, ничем не сдерживаемое отчаяние. На каминной полке покоилась фотография ее сына Альфреда в младенчестве. Это был мальчик с круглым лицом, одетый в белое крестильное платье, с бледными волосами, зачесанными набок, и беззубой улыбкой, поднимающей его щеки. Когда Анна опустилась рядом с журнальным столиком, Элис обрела дар речи. «Что… как?» «Сказали, что это была пневмония», – пробормотала Анна. Ее глаза, обычно проницательные и страстные, стали пустыми. «У меня нет возможности узнать, правда ли это». Элис опустилась на диван рядом с ней и нежно положила руку ей на спину. «Но я думала…» «Похоже, клиника, куда он попал, была не безопаснее Хартхайма». Анна вздрогнула, и Элис обняла ее. Несколько минут они сидели так: Анна дрожала в объятиях Элис, пока тяжелое молчание дома давило на них. «Мне так жаль, Анна», – сказала Элис. Ее язык казался свинцовым. «Мне следовало бы…» «Мы все сделали, что могли», – прохрипела Анна. «Я никогда в жизни так не боролась, а он все равно…» – ее голос сорвался. Элис погладила Анну по плечу. «Когда его похороны?» «Завтра. Я забрала его тело, что больше, чем позволили другим родителям». Элис закрыла глаза. Через мгновение Анна добавила: «Они забрали его мозг». Глаза Элис распахнулись. «Что?» «Ему вырезали мозг и поместили в банку. Ради науки. Мне, конечно, об этом не сказали, я узнала от санитара.» "Они не могут-" "Нет ничего, чего бы они не могли, Элис," сказала Анна тем же деревянным тоном. Она сделала долгий, глубокий вдох, и Элис почувствовала, как он наполняет ее грудь. Когда она выдохнула, вместе с воздухом вырвались четыре слова: "Ему было всего шесть."

***

Элис начала свое международное турне в марте, оставив Джили и ее кузена Вано управлять делами в Вене. Она выходила на сцену с песнями, написанными до войны, и теми, что появились совсем недавно, очаровывая театры и залы людей, заплативших за то, чтобы услышать ее голос. В странах, союзных Оси, она ужинала с чиновниками вечером, а когда все расходились спать, выходила в город, чтобы встретиться с теми, кто на самом деле управлял городом. В нейтральных странах ей разрешали петь все, что угодно, потому что они уж точно не хотели слушать немецкие патриотические песни. Она обменивалась письмами со всеми, с кем могла, и погрузилась в сплетни. Она подружилась со всеми, от дипломатов до носильщиков. В оккупированных странах она переодевалась в мужскую одежду и пробиралась по городам, касаясь краев напряженности и тайн. Она встречалась с друзьями Хьюго из Свингюгенда, и, как она и подозревала, они были отличным способом завести друзей в контркультуре каждого города. Они знали, как обойти гестапо, и знали, кому нужна наибольшая помощь. Элис была осторожна, чтобы не раскрывать слишком много о себе; либо она не раскрывала своих истинных намерений тем, кто знал ее имя, либо посещала их в каком-либо виде маскировки. Ее жизнь превратилась в калейдоскоп песен, пейзажей, мелькающих за окнами поезда, строгого лица ее дяди, учащенного сердцебиения, когда она кралась по городам в темноте, расплывчатых и опасных разговоров, и экстравагантных вечеринок. Ее турне держалось подальше от передовой войны, но она все равно видела ее повсюду, в мертвых глазах солдата и шрамах на земле, мелькавших из окна поезда. Иногда она закрывала глаза и думала о доме: Бруклине, с солнцем, палящим на тротуар, и ощущением присутствия друзей рядом. Она представляла Стива: его золотистые волосы и робкий смех. Она все еще могла имитировать его голос, несмотря на то, что не слышала его четыре долгих года. Она снова оказалась во Франции, движимая слухами к тем, кто больше не желал оставаться в стороне и наблюдать. Сопротивление во Франции было столь же опасно, а возможно, и более, поскольку некоторые французские граждане сотрудничали с нацистами и доносили на своих же. Но, к возрастающему восторгу Элис, сопротивление там было. Либо она не замечала его в прошлом году, либо оно еще не появилось. Она натыкалась на крошечные группы людей в нелегальных барах, курящих в переулках, крадущихся в то, что выглядело заброшенным складом и из него. Все это были маленькие моменты: горничная, рассказывающая курьеру о том, что один нацистский генерал упомянул в борделе, и понимающий взгляд курьера перед тем, как он завел двигатель своей машины для поездки в Марсель. Листовка, лежащая на улице на виду у всех, объявляющая правительство Виши фарсовым инструментом нацистов, пока полицейский не выхватил ее. Представитель Министерства иностранных дел нацистской Германии в Париже жаловался своему другу на вечеринке, что каким-то образом информация из Франции утекает в Британию. Элис, возможно, ничего бы этого не заметила, если бы не искала. Самыми большими признаками сопротивления были случаи, когда их ловили. В прошлом году несколько студентов были застрелены после демонстрации в Париже. Улицы были обклеены плакатами, предупреждающими, что любой, кто "сопротивляется мощи нацистов", будет расстрелян аналогичным образом. Переодевшись в "Эла", Элис начала говорить. Она рассказала старику с ветеранским настроем о том, что слышала о нацистском Новом порядке. Она рассказала группе студентов университета о том, что слышала, что определенные три нацистских генерала планируют встретиться в Виши на следующей неделе. Она говорила как можно больше о том, что подслушала и увидела, не зная, полезно ли это хоть чем-то или смогут ли ее слушатели передать это кому-то, кто сможет что-то предпринять. Но это было хоть что-то. В ответ она впитывала сплетни и слухи, как кислород. Некоторые из людей, с которыми она разговаривала, жили подпольно, не имея постоянного адреса. Это были те, кто действительно ей не доверял; те, кто, увидев лицо незнакомца, исчезал обратно в ночи. Это были те, с кем Элис больше всего хотела поговорить, но каждый раз они ускользали.

***

Как только Элис вернулась в Вену, она бросила своего дядю и окольным путем добралась до дома Джили, но обнаружила, что ее подруги там нет. Подавив первый приступ тревоги, она направилась в кафе в двух кварталах отсюда. Владельцу этого заведения было все равно, кто его посетители, лишь бы платили. Заметив иссиня-черные волосы Джили в дальнем углу, она тихо выдохнула с облегчением и подошла, кивнув официантке. Джили сидела, склонив голову над чашкой горячего кофе, ее лицо было скрыто густыми волосами. Элис не видела ее глаз, но чувствовала, что взгляд подруги прикован к простому серебряному обручальному кольцу на безымянном пальце левой руки. "Я вернулась," - тихо сказала Элис. Джили вздрогнула, широко раскрыв глаза, и, увидев Элис в коричневом пальто, расплылась в улыбке и вскочила. "Ты вернулась," - повторила она и крепко обняла Элис. Та похлопала подругу по спине. "Ты в безопасности? Ничего не случилось?" Джили отстранилась и внимательно осмотрела Элис. "Я не то чтобы выступала на передовой," - ответила Элис с легкой улыбкой. "Со мной все в порядке, обещаю. Мне есть что тебе рассказать." Джили жестом предложила Элис сесть напротив, а затем заказала у официантки еще одну чашку кофе. "Мне тоже есть что тебе рассказать," - сказала она. Когда официантка отошла достаточно далеко, она наклонилась через стол, и в ее глазах засверкали искорки. "Вано" – кузен Джили, который присоединился к их деятельности после того, как в прошлом году его избили гестапо – "и я занимались обычной сетью, но мы также кое-что вынюхивали. Друзья Вано из университета связали его с одной политической группой студентов, они антинацисты," - Джили понизила голос еще больше. "Они пытаются распространять информацию." Элис говорила тихо, но не наклонялась и не прикрывала рот, и вообще не выглядела так, будто пытается говорить секретно. "Распространять информацию как?" "Вано все еще завоевывает их доверие, но он думает, что они пишут статьи и памфлеты, что-то в этом роде." "Хорошо, скажи ему, чтобы он..." "Был осторожен, я знаю," - сказала Джили с быстрой улыбкой. "Но дело не только в этом. Пока тебя не было, церковь подняла шум." "Им не нравится нацистское толкование религии, я знаю." Подошла официантка с кофе, Элис и Джили сделали вид, что обсуждают съедобные композиции, пока она не ушла. "Дело не только в этом," - сказала Джили, после того как сообщила Элис, что сейчас так трудно достать хорошие сыры. «Церковь организует сбор пожертвований для нуждающихся семей, что очень раздражает гестапо. Твой друг из музыкальной школы говорит, что некоторые священнослужители до сих пор поддерживают принца Отто.» Элис задумчиво потерла челюсть. Наследный принц Австрии уже много лет жил в изгнании в Стране Басков, но она знала, что он решительно выступал против фашизма и аншлюса. Он мог себе это позволить, учитывая, что жил не здесь. Нацисты издали приказ о его казни. "Тогда будем иметь в виду церковь", - медленно сказала она. "Но не обращайся к ним. Они станут мишенью, если так открыто об этом говорят, а последнее, что нам нужно, это ассоциироваться с принцем". Джили кивнула. "Согласна. Хотя мы и направляли им часть пожертвований". Элис кивнула. "Что-нибудь еще?" Джили склонила голову. "Может быть. Катрин – ты знаешь Катрин, она работает в библиотеке – ее возлюбленный – рабочий, она говорит, что он с зимы находится в западных горах, работает над каким-то большим проектом: научными установками". Она пожала плечами. "Подумала, что стоит упомянуть. Не то чтобы ее возлюбленный долго останется на работе, они все больше используют заключенных из лагерей в качестве рабочей силы". "Мы постараемся держать это под контролем", - ответила Элис, потягивая кофе. На ее лбу появилась морщинка. "Нацистские научные установки?" "Думаю, да. Катрин говорит, что подразделение, которое этим занимается, не очень похоже на нацистов". "Я спрошу своих друзей, которые работают на таких должностях, посмотрю, что они выяснят", - сказала Элис. Джили кивнула и медленно повернула пустую кофейную чашку в руках. Ее обручальное кольцо звякнуло о край. Через несколько долгих мгновений она сказала: "Мы не одни, Элис". Элис вздохнула, глядя на подругу. Джили редко показывала свою печаль, но сейчас она видела ее в ее темных глазах. "Я знаю, Джили. Мы знаем, что есть люди, готовые нам помочь. Позволь мне рассказать тебе о людях, которых я встретила за границей, это не только мы-" "Я имею в виду в Австрии", - Джили подняла глаза. "Я вижу это – признаки людей, подобных нам. На днях я увидела на дорожном знаке возле ратуши надпись мелом. О5. Вчера я видела, как один из них вырезал то же самое на столе в кафе. Но это не только они это делают. Не может быть". "О5", - медленно повторила Элис. Ее мозг лихорадочно работал, перебирая коды и символы, которые могли бы быть похожими. "О… может быть, после нее идут пять букв. Может быть, ОЕ? Е — пятая буква алфавита." Губы Джили скривились. "Я думала, ты поймешь." "ОЕ? Но что это значит?" "Ты, возможно, живешь здесь недостаточно долго, чтобы знать. ОЕ — это сокращение от Osterreich." "Австрия", — перевела Элис. Ее пальцы замерли на кофейной чашке. "Ты думаешь…" "Это должно быть какое-то сопротивление", — тихо сказала Джили, ее темные глаза блестели. "Это оно. Это знак. Свободной Австрии." Элис медленно откинулась назад, обдумывая сказанное. Возможно ли, что где-то есть другие, подобные им, шепчущиеся в темноте, играющие в ужасающую игру доверия и подозрения, царапающие знаки на стенах в надежде на ответ? "О5", — выдохнула она. Джили кивнула и сплела пальцы. "В любом случае, вот чем я занималась. Ты нашла что-нибудь интересное во время своей поездки?" Элис встретилась взглядом с подругой и улыбнулась. "Пожалуй, нам стоит заказать еще кофе."

***

25 мая 1941 г. "...А потом она говорит, что просто пишет новые песни, работает с композитором из Гамбурга." Баки перевернул одностраничное письмо в руке, прикрывая глаза от палящего солнца. Ему пришлось повысить голос, чтобы его услышали над криками и аплодисментами толпы на стадионе Эббетс Филд. "Еще что-то про ее песни... потом она отчитывает меня за то, что я не слушаю ее..." "- она права", — вмешался Стив. Его взгляд был прикован к полю, даже когда он слушал Баки. "Тебе следовало бросить эту работу еще месяцы назад. Они тебя не уважают." "И где же мне тогда работать, гений?" — съязвил Баки. Он наблюдал, как игрок из Филадельфии готовится отбить, стряхивая пыль с белых брюк. "Смотри на этого парня, он хитрый." Он снова взглянул на письмо от Элис. "В общем, потом она просто поливает меня грязью до конца письма." Стив отвел взгляд от поля и улыбнулся письму, как будто улыбался самой Элис. "Похоже, у нее дела идут лучше." Питчер "Доджерс", Пирсон, бросил крученый мяч бэттеру "Филлис". Мяч с отчетливым треском ударился о биту и полетел высоко и в сторону. Баки схватился за волосы, смяв письмо, и толпа застонала. "Черт возьми", — проворчал Стив, когда раннер "Филлис" с третьей базы прибежал домой. "Теперь ничья." «В любом случае, наш выход.» Зрители на бруклинском стадионе уселись поудобнее, ворча и хмуро глядя на табло. Был яркий солнечный воскресный день, и тысячи болельщиков "Доджерс" пришли поддержать свою команду. По дороге на стадион с Баки, Стив обнаружил в своем почтовом ящике письмо от Элис. Письма сейчас приходили так нерегулярно. Когда бэттер "Доджерс" вышел на поле, Стив откинулся на спинку кресла и повернул голову, чтобы снова взглянуть на письмо. Элегантный почерк Элис струился по странице. "Как думаешь, ей одиноко?" Баки удивленно поднял глаза. "Она больше не упоминает людей в своих письмах." "Не думаю, что нацистская Австрия — лучшее место для поиска друзей," мрачно сказал Баки. "И мне не нравится, что она путешествует по всем этим странам Оси. Я имею в виду, я знаю, что она живет в одной из них, но Италия? Греция? Немцы только что вторглись в Грецию." "Сомневаюсь, что она будет приближаться к зоне боевых действий," сказал Стив. Он прикрыл глаза рукой и прищурился, глядя на бэттера "Бруклина". "Это Пит Райзер. Думаешь, он справится?" "Он молод. Может быть. Разве это не тот, кому в прошлом месяце чуть не разбили череп подачей от "Филлис"?" Стив промычал и посмотрел на письмо. "Она что-то скрывает." "Конечно, скрывает, Стив, это же Элис," Баки постучал по бумаге. "И она отправляет письма, которые могут быть перехвачены." Брови Стива нахмурились. "Однажды она пообещала мне, что всегда будет сообщать мне о своих планах." Баки отвел взгляд от поля, его лицо смягчилось от тона в голосе Стива. Толпа вокруг них затаила дыхание, энергия вибрировала. "Ты думаешь, она что-то планирует?" "Это Элис," сказал Стив. "У нее всегда есть планы. Она бы не оставалась там, если бы их не было." "Ну, я просто надеюсь, что эти планы включают ее безопасность." "Как и я, Баки." Треск удара биты по мячу и рев толпы снова привлекли их внимание к полю. "Три в мешке!" крикнул Баки, вскакивая на ноги и наблюдая, как мяч летит в аутфилд. Игроки в белой форме неслись по зеленой траве стадиона Эббетс, и толпа просто визжала. Стив не помнил, как встал, но прежде чем он успел осознать, он уже подпрыгивал на месте, наблюдая, как бэттер, Райзер, добрался до третьей базы. "Его зовут!" взволнованно понял он, когда тренер на боковой линии размахивал руками. Футболист бросил мяч одному из игроков внутренней защиты, который раскрутился и метнул его домой. Ноги Райзера молотили по алмазу. Баки и Стив схватились за плечи друг друга, прыгая и крича вместе с остальными на Эббетс Филд, сердца колотились – и тут Райзер скользнул домой. Все, кто еще сидел, взорвались на ноги, когда стадион сошел с ума. "Пит Райзер с гранд-слэмом внутри парка!" – крикнул комментатор поверх рева толпы. "Боже мой. Толпа здесь, на Эббетс Филд, просто сходит с ума… Доджерс выходят вперед, восемь к четырем!" Баки взметнул руки вверх, одна в кулаке, другая размахивала письмом из-за океана. Стив прыгал рядом с другом, его легкие уже хрипели, и подумал: "Не могу дождаться, когда расскажу ей об этом".

***

Отрывок из: Отчет об инциденте Щ.И.Т. № 508-GH-72 (9 октября 2011 г.) по поводу сбоя в системе сдерживания СР, составленный агентом Ф. Коулсоном:

… предварительным сбоем, конечно, была хронологическая неточность блока сдерживания в виде радиопередачи. В последующих интервью команда, ответственная за дизайн системы сдерживания, сообщила, что они не знали первоначальной даты трансляции бейсбольного матча: 25 мая 1941 года, Филадельфия Филлис против Бруклин Доджерс (на самом деле, весьма памятный матч для болельщиков Бруклина). В их защиту, дата нигде в самой трансляции не указывалась, и никаких физических доказательств присутствия СР на игре не было найдено – никаких билетов в оставшихся файлах – но это была явная недоработка – использовать игру примерно за четыре года до его крушения в Арктике. Игру, которая была еще до его воздействия Проекта Возрождения. Рекомендация: В следующий раз привлечь историка. Или фаната бейсбола.

***

Под ясным голубым небом и в прохладном воздухе австрийского лета Элис путешествовала по Австрии, совершая домашний тур. Она встречалась со старыми друзьями, находила новых и путешествовала с чемоданом с фальшивым дном, полным брошюр. Двоюродный брат Джили, Вано, завоевал доверие студентов университета, выступавших против оккупации Австрии, и предложил помочь распространять их публикации. Через Вано, Элис и Джили предложили студентам деньги на печатные станки и волонтеров для распространения. Элис взяла на себя задачу доставить листовки в другие города и населенные пункты Австрии. Она так и не увидела плодов своего труда. Она передавала студентам из других городов, которые знали, как их распространять, коричневые пакеты, полные листовок, и оставляла их в почтовых ящиках и на порогах. Конечно, в газетах об этом не писали, но когда она вернулась в Вену, до нее дошли слухи о ливнях, снегопадах, о листовках по всей Австрии с заголовком WIDERSTEHEN [СОПРОТИВЛЯЙСЯ]. Гестапо так и не поймало студентов, которые разбрасывали листовки у библиотек, правительственных зданий и школ, как и не нашло тех, кто ночью передавал им эти листовки. Они не обнаружили типографий или группы возмущенных студентов, которые написали их. Элис прочитала свою копию листовки, и её сердце наполнилось радостью от осуждения преследований и жесткой политики нацистской партии, а также от призывов к сопротивлению. Затем она взяла свою спичечную коробку и подожгла листовку.

***

22 июня Элис проснулась от новости о вторжении Германии в Советский Союз. У нее упало сердце. Еще одна страна ускользала из-под их ног. За завтраком ее дядя возбужденно говорил, изучая газету и предсказывая, что Гитлер проведет Рождество в Москве, а Элис молча ела. Она задавалась вопросом, не сошла ли она с ума, думая, что кто-то может противостоять этой постоянно расширяющейся волне. Неделя спустя ее мрачные предчувствия оправдались – немецкий блицкриг пронесся через российскую границу, и десятки тысяч советских солдат погибли. Элис продолжала писать письма и навещать «друзей», укрепляя свое влияние там, где могла. До нее доходили слухи об айнзацгруппах, рыщущих по оккупированным странам в поисках евреев – не для ареста и депортации, а для убийства. Слухи также говорили о местных жителях, помогающих этим группам смерти. Каждый шепот леденил Элис до костей, превращая ее в ледышку. Письма из Нью-Йорка приносили тепло и напоминали, что жизнь не обязательно должна быть мучительной. В начале июля Стив написал Элис, что в Нью-Йорке появилось две телевизионные станции. У меня, конечно, нет телевизора, писал он своим аккуратным почерком, но семья Баки и их соседи скинулись, чтобы его купить. Он электронный, и, насколько я понимаю, основная идея в том, что станция преобразует движущиеся изображения в код, а затем передает этот код по радиоволнам на телевизоры. Первой программой WNBT была новостная передача, но затем они показали игру Доджерс! Мы смотрели у Баки, и вся улица собралась там, чтобы посмотреть. Странно видеть что-то на экране телевизора в реальном времени. Приходилось несколько раз ущипнуть себя, чтобы напомнить, что я смотрю не фильм. Интересно, научились ли они передавать телевидение через Атлантику. Элис иногда прижималась лицом к страницам, которые он ей писал, вдыхая запах чернил и, возможно, совсем чуть-чуть, Стива.

***

Отрывок из книги Харли Харрисона «1941: Год перемен» (1988), стр. 31:

1941 год стал годом, когда нацистская политика в отношении евреев и других меньшинств сменилась с депортации и заключения на уничтожение. «Концлагеря» стали синонимом нацистских лагерей смерти, таких как Освенцим и Дахау, но до этого времени этот термин относился к любому лагерю, где люди (обычно военнопленные) содержались в течение определенного периода времени. Немцы не изобрели концлагеря – более того, до Второй мировой войны такие страны, как Великобритания, Франция, Дания, Канада и даже США, создавали концлагеря для солдат и гражданских лиц. До Второй мировой войны этот термин был синонимом принудительного труда, стесненных условий и иногда болезней и голода – но не истребления. Те, кого отправили в концлагеря в 1941 году, не знали, чем стали эти лагеря. Они не знали, почему их бояться.

***

В августе, когда улицы Вены раскалялись от жары, а дядя Элис планировал очередную поездку по Франции, Элис была на вечеринке, когда услышала, как ее знакомый из австрийской полиции сказал: «Гиммлер наконец дал нам добро на разгром этих предательских Свингюгендов». Элис никак не отреагировала, даже не показала, что услышала, но как только покинула вечеринку, побежала в старый свинг-клуб, чтобы предупредить их. Те, кто ей поверил, приняли ее предложение о приюте. Хьюго и некоторые другие отправились к Джили, другие остановились у друзей, а Элио нашла кровати для остальных. Они отправили письма с предупреждением своим друзьям в других городах. Но они не были организацией, на самом деле – это было собрание молодых людей, которые не вписывались в стройные ряды блондинистых последователей правил, которыми от них ожидали быть. Многие из них отмахнулись от предупреждения Элис. Через два дня гестапо выбило двери клуба. Их арестовали всех, кто был внутри, и выследили всех остальных, кого смогли. Большинство из них были еще детьми. Элис с облегчением вздохнула, узнав, что арестованных в основном просто подстригли и отправили обратно в школу. Но облава прошла по всей Германии и Австрии, а не только по Вене, и Элис слышала, что лидеров Свингюгенда в других местах отправляли в концентрационные лагеря. Когда вечером она увидела Хьюго в доме Джили, он крепко обнял ее, дрожащий и с блестящими глазами. «Спасибо, Элис», — выдохнул он, отстраняясь. «Если бы мы не знали…» «Но теперь вы знаете», — сказала она. Она жестом предложила ему сесть, затем прокашлялась. «Хьюго, эти приказы исходили от Генриха Гиммлера. Начальника гестапо. Ты больше не в молодежной контркультурной группе. Ты — запрещенное меньшинство». Она наблюдала за широко раскрытыми темными глазами Хьюго, когда слова дошли до него. Элис наклонилась, чтобы схватить его за руку. Джили молча наблюдал из кухни. «Эти дети доверяют тебе, Хьюго. Ты должен научить их быть осторожными. Они больше не могут танцевать на улице. Они не могут бороться с гитлерюгендом. Они не могут вернуться в тот клуб». Страх Хьюго вспыхнул, и его челюсть напряглась. «Но…» «Никаких «но», — отрезала Элис. Он замолчал. «Сделай, как я говорю, или твои друзья умрут». Его глаза снова расширились. «Ты думаешь…?» «Ты слышал про Вильгельма в Гамбурге, верно? Его отправили». «В концентрационный лагерь, это не значит, что он никогда не вернется…» «Ты больше не можешь позволить себе быть наивным, Хьюго», — мягко сказала Элис. Она села за стол рядом с ним, не отнимая руки от его руки. «Сейчас война, и нацисты побеждают. И даже несмотря на то, что они побеждают, они боятся. Боятся людей, которые отличаются. Это значит, что люди вроде Джили, а теперь это значит, что люди вроде тебя. Нацисты не могут позволить себе, чтобы отличие существовало. Они не позволят ему существовать». Они сидели в тишине несколько долгих мгновений, пока Хьюго смотрел на свои руки на коленях. Элис взглянула на Джили, и Джили торжественно кивнул. Наконец, Хьюго поднял глаза. Слезы блестели на его ресницах. «Что я могу сделать?» Элис сжала его руку и улыбнулась. «Я рада, что ты спросил».

***

На той неделе Элис с широко раскрытыми глазами наблюдала, как нацистское правительство под давлением Католической и Протестантской церквей, Австрийской коммунистической партии и бесчисленных других организаций отказалось от своей политики Т4 — той, что с начала войны проводила эвтаназию «безнадежно больных». Элис провела ночь у Анны Вёдль, обнимая ее, пока та плакала в платок, но когда на следующее утро на рассвете она шла обратно, в душе ее была лишь тьма. Они не остановятся, подумала она, глядя на огромный красный флаг со свастикой, свисающий с угла здания. Они никогда не остановятся, пока мы их не остановим.

***

Отрывок из книги «Программы убийств» Паулы Веллер (2003), стр. 54:

Гитлер публично приостановил программу «Акция Т4» в августе 1941 года: они достигли своей цели в 70 000 «принудительных эвтаназий», и персонал был нужен для советского фронта. Но, несмотря на публичный «откат» программы, убийства детей и взрослых с ограниченными возможностями и психическими заболеваниями продолжались втайне. Некоторые историки предполагают, что программа была продолжена нацистскими властями, чтобы соответствовать их другим политическим решениям 1941 года, таким как «Айнзацгруппы» и летальная обработка в концентрационных лагерях, которые были переориентированы на уничтожение «нежелательных элементов». Другие утверждают, что нет никаких доказательств продолжающейся национальной организации убийств, и что убийства, вероятно, продолжались под руководством местных директоров больниц и врачей. Как бы то ни было, несомненно, что к концу 1941 года было убито еще 30 000 пациентов.

***

Месяц спустя Элис лежала на полу квартиры Джили (больше негде было отдохнуть), сложив руки за головой и уставившись в потолок. Она слушала шорох бумаги, когда Джили изучала ее маршрут поездки за столом. «Это всего лишь недельная поездка», — саркастически сказала Джили. «Думаешь, у тебя будет время на все это?» «Я найду время», — ответила Элис со скрытой улыбкой. Она перевернулась, чтобы увидеть подругу. «Проверь меня». Джили несколько мгновений смотрела на нее, затем отложила расписание официальных мероприятий Элис и закинула одну лодыжку на другую. «Хорошо. Как ты собираешься встретиться с контактом в Париже?» «После моего выступления на второй день я пойду на улицу Розье. Я буду ждать под фонарем возле пекарни L'Etoile в четверть пятого, и контакт найдет меня», — процитировала Элис. «А дальше — кто знает». «Что ты собираешься сказать этому человеку?» «Я предложу им нашу дружбу. Финансовую поддержку, пути к отступлению, обмен информацией». Лицо Джили стало жестким, недоверчивым. "Ты же понимаешь, что тебе придется назвать этому человеку свое настоящее имя." Элис вздохнула. "Сестра Хьюго три года училась во Франции и говорит, что этому человеку можно доверять. Говорит, у нее есть связи." "Сестре Хьюго всего двадцать..." "А мне только что исполнилось двадцать три," - закончила за нее Элис. "Я все разузнала, Джили. Это лучший способ." Рот Джили скривился. "Я еще собираюсь передать то, что слышала о передвижениях войск на Восточном фронте." "Они французы..." "Я знаю, но вдруг они кого-нибудь знают..." "Элис..." "Я должна попытаться, Джили." Элис вскочила на ноги и подошла обнять подругу, наклонившись над ее креслом сзади. Ее щека прижалась к макушке Джили. "Я мигом вернусь." Она почувствовала, как Джили нахмурилась, прижавшись к ее руке. "Лучше бы так и было."