1

В шахматах это называется «цугцванг», когда оказывается, что самый полезный ход — никуда не двигаться. Господин Никто

      Гермиона Грейнджер привыкла бороться.       За семнадцать лет она превратилась в сильного борца за выживание, всегда готового подставить свое обманчиво хрупкое плечо. Она могла биться за жизнь домовых эльфов. Сцепив зубы, бороться за дружбу. Спасать слабых, давать тумаков сильным. Каждый раз подниматься, отталкиваясь от покрытого тиной отчаяния дна. Она, дав руку на отсечение, могла сделать многое, доказывая это каждым прожитым днём. Правда. Только вот она совсем не была готова к борьбе за саму себя.       Во врачебном кабинете, где она сидела, сжав хрупкие крючки пальцев, душно и отвратительно пахнет смертью. За окном догорал последний августовский день. Жаркий до тошноты. Так, что яркий летний сарафан лип к исхудавшим рёбрам, становясь второй кожей.       Часы, висящие на раздражающе белоснежной стене, насмехались над ней протяжным тиканьем. Время — её самый безжалостный враг, сильнее и жёстче Волдеморта. И то, что два эти слова начинались на одну и ту же букву, казалось ей насмешкой судьбы.       — Говорите. Я готова.       Сидящая рядом мать нашла под столом её ледяные пальцы, и тяжёлый всхлип эхом настиг её барабанные перепонки. Усталость и боль, непобеждённая сегодня сильными анальгетиками, бились у неё под кожей раненой птицей, заставляя прикрыть воспалённые веки.       — Мисс Грейнджер, я думаю, вы предполагаете, что я вынужден вам сказать.       Гермиона кивнула, игнорируя подступающую к горлу истерику. Только гриффиндорская смелость, въевшаяся в её кожу и проникшая в кровь, заставила её собраться. Она скалилась в лицо опасности с первого курса. Не существовало ничего, с чем бы она не могла справиться.       Стоило заучить это как мантру, записать на подкорку сознания, чтобы это эхом повторялось у неё в голове. Она справится. Просто не может «не».       Ей удалось натянуть на губы подобие улыбки и сделать короткий кивок. Едва заметный. Почти невидимый. Но очень ощутимый и стоящий всех сил.       — Мне ничего не стоит сложить дважды два, сэр. Я не предполагаю, я знаю, — сказанное со свойственной ей самоуверенностью отличницы. Почти с высокомерием. Удобный инструмент, который она освоила. Тщательно отработанный способ защиты.       Конечно, она знала. Это знание душило её уже долгих два месяца. Она должна была понять раньше, но тщательно подавляла в себе тревожные мысли, как давят тапком назойливых тараканов. Один за одним. Безжалостно и жестоко.       Всё началось с головной боли, жужжащей и навязчивой. Будто кто-то безжалостный высверливал в её черепе сквозные дыры, собирающиеся в лаконичную фразу «тебе конец».       Она помнила, как первый за всё время приступ этой боли накатил волной в конце мая, сжав черепную коробку в стальное кольцо. Она списывала это на накопившийся за бесконечный год стресс, волнение за мальчишек, довольно расплывчатое и скалящееся им в лицо будущее. Мозг Гермионы, поражённый болью, умело жонглировал возможными причинами и оправданиями, отвлекая от главного.       Боль не прекращалась, наваливаясь волнами. То отпуская, то сжимая череп в стальной кулак.       Потом добавилась вяжущая рот тошнота, кислотой разъедающая глотку. Она совпала с её задержкой, заставляя думать, что те нелепые, но полные подростковой привязанности зажимания с Роном, едва ли тянувшие на первый раз, закончились зарождением в ней жизни. Гермиона помнит, как лежала на кровати после очередного приступа рвоты, сжимая в кулаке мятые простыни, борясь с желанием разреветься. Тогда сама иллюзорная возможность забеременеть в шестнадцать казалась ей самой большой трагедией. Она избегала Рона, жадно искала возможности узнать о беременности магическим путём и заранее хоронила своё будущее.       Кто же знал, что через два с лишним месяца ей в душном, насквозь пропитавшимся смертью кабинете придётся хоронить саму себя.       — Вы достаточно смелая девушка для своего возраста, мисс Грейнджер. Обычно я сначала говорю с родителями, если речь идёт о несовершеннолетних. Но этот ваш уверенный взгляд, который вы бросили в меня в коридоре… У меня просто не было выбора.       Тень улыбки трещиной разрезала её лицо. Почти что искренняя. Немного ироничная.       На самом деле, она никогда не считала себя смелой. В детстве она была настоящей трусихой. Она помнит, как сильно потели её ладони в первый день в Хогвартсе. Как она вытирала пот об висящую на ней мешком мантию, чувствуя парализующий страх. Как каждый брошенный на неё взгляд ядом впечатывался в кожу, оставляя клеймо «чужая».       Но шляпа по воле случая определила её на факультет смелых, также не оставляя ей выбора.       Похоже, возможность выбирать была достаточно редким феноменом в их дни.       — К сожалению, я вынужден вам сообщить, что болезнь распространяется быстрее, чем мы могли бы надеяться. Необходимо применить тяжёлую артиллерию, — на слове «артиллерия» его тон приобрёл низкие ноты.       Она представила, как он таким же тоном и военными словечками подбадривал в этом пропитанном запахом смерти кабинете коротко стриженных худощавых мальчишек.       Кто-то невидимый, но очень жестокий, тяжёлым ботинком ударил в грудь.       — Сколько у нас времени? — слышит хриплый надломленный голос мамы. Неживой. Практически похоронный.       — Если начать лечение незамедлительно, шансы увеличатся, но я не хочу вам ничего обещать, миссис Грейнджер. Многое зависит от пациента. Как я уже сказал, ваша девочка очень сильная. Она непременно справится.       Гермионе хотелось рассмеяться. Надломленно и устало. Жизнь упрямо и решительно, любыми способами делает из неё бойца. Осталось лишь остановиться на предпочтительном поле боя.       Она давно начала обдумывать своё решение, пытаясь обрубить эмоции, током проходящие по телу при мысли о возможных последствиях. Речь снова шла о выборе. Всегда о нём.       Она знала, что они не справятся без неё, и дело было даже не в её нахваленных умственных способностях или хрупком плече, которое она всегда была готова подставить. Всё сводилось к этой новости. Признанию факта. Рычащему короткому диагнозу, выбивающему почву из-под ног.       Гермиона знала, что это уничтожит Гарри. Разорвёт его веру на кровавые ошмётки, оставляя кровь на её руках.       Она чувствовала вину и ответственность. Они обжигали её глотку каждым утром, вторя подкатывающей к горлу желудочной кислоте. Грейнджер бессонными ночами вбивала взгляд в нависающий потолок, взвешивая все за и против, и никогда не выбирала себя. Просто не могла. Хотя бы потому, что гарантии, которые ей давали, были слишком хрупкими, крошась под тяжёлым ботинком наваливающейся реальности.       Её могла спасти только обычная медицина.       Довольно прозаично.       Когда она была маленькой, прячась от невыносимых проблем под щитом одеяла, она мечтала стать волшебницей, потому что думала, что это сделает её всемогущей. С тех пор, как она получила письмо из Хогвартса, она была уверена в том, что не существовало ничего, что не могло бы решиться взмахом волшебной палочки, парой движений потрескавшихся губ, произносящих заклинания, или особенно изощрённой комбинацией растений, вместе превращающихся в горчащее на языке зелье. Она считала, что в критической ситуации сможет найти решение любого вопроса в волшебной книге. Именно поэтому она так жадно хваталась за каждое знание, подкрепляя иллюзорную уверенность в своём всемогуществе.       С тех пор, как она стала волшебницей, несмотря на все пропитанные смертельной опасностью приключения, преследующие её с первого курса, она всегда чувствовала себя в безопасности. Чувствовала, что держит всё под контролем.       И вот она, запертая в своём теле с тикающей в головном мозге бомбой опухолью, не смогла найти ответ на единственный важный вопрос.       Не всё в этом мире можно было решить магией. И само это осознание, вся бессмысленность её тщательно собранных по полочкам знаний, глубоко спрятанных в черепной коробке, делала стоящий в горле ком особенно острым.       Эта консультация была лишь фарсом. Притворством. Попыткой угодить истерзанной переживаниями матери, сейчас жадно вцепившейся в её руку. Шансы выжить были слишком ничтожны. Меньше шансов носящего круглые очки шестнадцатилетнего мальчишки победить самого могущественного волшебника.       Мамина слеза упала на её острое колено, скатываясь по коже обжигающей лавой. Всё-таки прийти сюда было неправильным решением.       Ей хотелось, чтобы её последнее воспоминание о семье было о силе и вере. О готовности бороться. О бесконечной поддержке и принятии. Но каждая секунда, отмеряемая настенными часами, бегущей стрелкой вспарывала грудь.       — Я вынужден настаивать на том, чтобы вы легли на усиленную терапию уже завтра, мисс Грейнджер.       Гермиона кивнула, чувствуя, как мать с силой сжала её продрогшие пальцы. Кивнула, осознавая, что никогда не сможет этого сделать.       На самом деле, как бы она ни хотела себе в этом признаться, она тянула время, которое жвачкой липло к пальцам, не желая её отпускать. Тянула время, чтобы дать себе возможность передумать. Передвинуть гирю на другую чашу весов дрожащими пальцами.       Но, как уже было сказано, возможность выбирать была непозволительной роскошью.       Она чувствовала себя бездомной, стоящей на морозной улице, жадно впивающейся глазами в красиво украшенную за окном рождественскую ёлку, ощущая себя лишней на этом празднике жизни. Ёлка подмигивала живыми огнями, манила блеском хрупких игрушек и была недосягаема так, как недосягаем шёлк голубого неба.       Хотя с последним можно поспорить.       Возможно, за свою короткую жизнь ей удалось насобирать на билет в один конец своими поступками.       Гермиона бросает усталый взгляд на маму, жадно тянущуюся к каждому слову врача, пропитанному надеждой.       Её заплаканное лицо и дрожащие губы останутся в памяти Гермионы на её короткое «навсегда».