2

И сказал Бог: «Возлюби врага своего» И я послушался его и возлюбил себя. Халиль Джебран

      Гермиона стояла на платформе, цепляясь пальцами за ручку наспех собранного чемодана, как за самую стабильную в своей жизни вещь. Солнце нависало над ней, осыпая кожу лимонной цедрой.       Лондон, обычно укрытый толстым одеялом облаков, решил изменить себе, издеваясь.       Она практически скучала по пасмурному, выстиранному невидимой прачкой небу, которого не было видно в последние дни.       Оно бы больше подошло к её состоянию.       Не каждый день прощаешься с родителями, навсегда закрывая протяжно скрипящую дверь.       Она понимала, что так правильно. Помнила хриплые надрывные вздохи матери, пытающейся не разреветься, когда они наспех выходили из кабинета, обещая вернуться. Её обычно ровная осанка, которой Гермиона восхищалась с самого детства, ломалась под тяжестью новостей, а всегда светлые, переливающиеся жизнелюбием глаза (папа говорил, что влюбился в них в первую же секунду) походили на два пустых дула. Она знала, что являлась причиной этих изменений. Будто вся боль, что циркулировала в ней последние месяцы, паразитом передавалась её матери, выкачивая из неё жизнь.       Наверное, это стало решающим аспектом в её выборе — решение не убивать родителей своим медленным угасанием. И если это значило вычеркнуть себя из главы их жизни, навсегда закрыв эту книгу, лишив себя семьи, — так тому и быть.       Одинокая слеза скатилась по её щеке, чиркая по скуле. Она всё ещё не успела смириться с этим фактом. Вшить его в себя, как обычно вшивает новые знания. Гермиона достала карманное зеркало, стирая кипящие в глазах слёзы, мысленно заставляя себя успокоиться. В заляпанном отпечатками пальцев отражении пустыми глазницами на неё смотрело затравленное животное. Надрывный, полный злости на себя вздох застрял в горле камнем. Так не пойдёт. Она не может позволить себе быть слабой. Не может оплошать. Не тогда, когда поставила на кон последнее для реализации своего окончательного решения.       Вдох. Выдох.       Гермиона бросила взгляд на циферблат часовой башни, отсчитывая оставшиеся минуты. Нужно морально подготовиться. Собрать себя, как собирают конструктор лего, не царапаясь об острые детали. Заново повторить в уме наизусть заученную легенду.       Изучив их как свои пять пальцев за пять лет дружбы, она знала, что мальчики не оставят её без вопросов, бомбардируя её шаткое состояние бесконечными «почему». Она всё лето вяло отвечала на их письма, закупоренная в душную коробку своей комнаты, избегала встреч, игнорируя приглашения Рона приехать. Она даже не ответила на его воодушевленную, насквозь пропитанную восторгом «кричалку» по поводу их назначения.       Будто было мало новостей, готовых её добить.       Полученное в середине августа письмо от Дамблдора, расхваливающее её успехи и способности, сжалось в мятый мячик бумаги и было отправлено в мусорный бак сразу, когда её воспалённый от невыносимой боли взгляд зацепился за два слова.       Главная староста.       Звание, к которому она шла на протяжении всех пяти лет, жадно хватаясь за каждую возможность показать себя в лучшем свете. Звание, казавшееся ей подтверждением её способностей. Доказательством того, что каждый день борьбы за признание магического мира чего-то да стоил. Звание, которое должно было стереть клеймо «чужая», отпечатывающееся на ней с каждым брошенным на неё слизеринским взглядом, пропитанным змеиным ядом.       Звание, которое теперь ничего не стоило. Стало набором пустых звуков. Пустышкой.       Но она не могла отказаться. Прежняя Гермиона никогда бы не сказала «нет» подобной возможности. Отказ был равен признанию существующей проблемы. Отчаянному знаку SOS. Поэтому ей ничего не оставалось, как написать ответное письмо с благодарностью об оказанном доверии.       Доверии и ответственности, которые станут для неё настоящей пыткой.       Она хотела залечь на дно, чтобы лишний раз не привлекать внимания и показать Гарри, что всё идёт по плану. После смерти Сириуса он навряд ли спокойно воспримет новость о её болезни или хотя бы попытается сосредоточиться на учебе. Если он узнает, то будет постоянно дежурить у её койки, не отходя ни на шаг. Тогда у них точно не останется шанса.       После битвы в Отделе Тайн стало понятно, что Гарри является главным ключом к Волдеморту, а война уже склонилась над ними с косой, наточив острое лезвие идеала и ожидая новых жертв. Гермиона чувствовала, что этот год будет тяжёлым и без её болезни, поэтому понимала, что нужно всего лишь быть рядом, по возможности помогать и поддерживать Гарри. И учиться, но только тому, что имело стратегическое значение (только сейчас она осознала, что у каждого знания была разная ценность и существуют вещи, о которых лучше не знать).       Она не хотела становиться центром всей школы, взвалив на себя тонну обязанностей. Привлекать к себе внимание точно не входило в её планы. Раньше она отдала бы всё за лишний брошенный в её сторону взгляд. Сейчас лишнее внимание — враг, готовый свалить карточный домик её и без того шаткого самообладания.       Но выхода не было.       Гермиона потянула чемодан на себя, оглядываясь. У неё было немного времени. Взгляд зацепился за вывеску общественного туалета. Она не могла встретить Гарри и Рона в таком состоянии.       Грейнджер зашла в кабинку, прячась за защитными створками. Боль, усыплённая сильными анальгетиками, медленно просыпалась, потягиваясь ленивой кошкой. Начинала точить когти, вонзаясь в расплавленный мозг. Заставляла слезиться и без того покрасневшие глаза.       Правая рука начала биться мелкой дрожью, когда она попыталась открыть сломанный замок чемодана. Она собирала его сегодня утром с натянутыми струнами нервами и сама не заметила, как вырвала с мясом язычок замка. Когда ей наконец-то удалось открыть чемодан, то сразу нашла глазами заранее подготовленный шприц, лениво отражающий свет от одинокой грушевидной лампочки.       Вдох. Выдох.       Уже знакомая ей процедура заставила живот болезненно сжаться. Боязнь иголок, преследующая её с самого детства, всё ещё живёт в ней. Как нелепо. Иголки в сравнении со всем тем ужасом, что ей придётся пережить за этот год, вызывали в ней больше эмоций. Механизм её психики окончательно дал сбой, останавливая нормальный ход мыслительных шестерёнок.       Гермиона взяла одной рукой шприц, параллельно поднимая другой мешковатую мантию. Села на грязную сидушку, облокачиваясь исхудавшей спиной о холодный кафель. Прошлась взглядом по россыпи синяков, оставленных прошлыми уколами. Она всё ещё не набила руку, часто не попадая дрожащей рукой в синеющие ленты вен. Рано или поздно она научится.       Грейнджер с силой закусила губу, протыкая израненную кожу иголкой. Нажала на шприц, вводя маленькую часть препарата. Ей пришлось снизить дозу, иначе запасов не хватит на весь семестр. Это не было большой жертвой. Бегущая по венам боль стала почти родной.       Первая стадия процедур, которые станут спутниками этого года, была проделана. Нужно переходить к её магической составляющей. Гермиона достала заранее купленное укрепляющее зелье, всматриваясь в покоившийся на дне бирюзовый осадок. Взболтав, открыла крышку и сделала несколько осторожных глотков.       Зелье, способное излечить физические и магические ранения, было не способно побороть её опухоль. Только приостановить её рост. Поставить на паузу. Немного отсрочить приговор. И, учитывая обстоятельства, в которых она оказалась, это было уже многим.       Наконец Гермиона встала и спрятала все средства в чемодан, попутно его закрывая. Нужно было ускориться. Хогвартс-экспресс отправлялся через десять минут, и, как бы ей ни хотелось, она не могла спрятаться в душной кабинке туалета на ближайшую вечность.       Гермиона толкнула створку двери, пропихивая в проход чемодан. Практически сразу напарываясь взглядом на своё отражение. Сталкиваясь с ним, как с безжалостно надвигающимся шаром сталкиваются пошатывающиеся кегли. Выдыхает.       Она никогда не сможет привыкнуть к этому отражению, выдающему слишком много. Именно поэтому Гермиона достала из кармана палочку, медленно накладывая на себя маскирующие чары.       Она не позволила бы Гарри и Рону видеть её в таком состоянии. Не тогда, когда всё в ней, каждая заострённая черта, кричало о смерти.       К близким мы менее безжалостны, чем к врагам.       А в том, что она стала себе врагом, подделывая мамину подпись в отказе от усиленной терапии сегодня утром, она даже не сомневалась.       Но иногда за иллюзорную победу надо чем-то платить.       И цена не всегда имеет значение.

***

      Драко Малфой не мог представить себе больший ад, чем толпиться у прибывшего Хогвартс-экспресса. Он физически ненавидел это со второго курса. Быть брошенным в кричащую мясорубку учеников, жадно делящихся накопившимися за лето новостями.       Ему было откровенно похуй на то, как круто чья-то внешность изменилась за лето, одарив «особенно ебабельными» (как выразился Гойл) формами. Кто в первый раз напился до полуобморочного состояния. Кого в какой позе лишали девственности. Но слух сам ловил смятые обрывки фраз, загружая в его воспалённый мозг, постоянно прокручивающий мысли о предстоящем учебном году.       «Игры кончились, Драко», — бросил ему в тот день отец, как будто он в принципе когда-то играл в эти ёбаные игры. Как будто его не готовили к роли грёбаной пешки на протяжении всей его короткой жизни, выжидая время, чтобы выпихнуть его, абсолютно потерянного, на роспись бело-чёрных квадратов.       Он плохо разбирался в этой маггловской игре, но он осознавал своё положение. Чёртов цугцванг. Ситуация, когда перемещение всякой фигуры означает заведомо плохой результат. Он знал, что каждое его действие приведёт к катастрофе. Осталось выбрать менее болезненную. Несущую меньше урона.       Речь давно не шла о безболезненном и беспроигрышном варианте. Оставалось выбрать меньшее из зол, которое, возможно, разъебёт в прах его психику, но хотя бы не загонит его семью в тесные шлюпки гробов.       Малфой осознавал, что рано или поздно это произойдёт, и, наверное, именно поэтому старался вдоволь насладиться ролью подростка до этого. Его срок подошёл к концу в шестнадцать. Он был просрочкой на полках кишащего детьми Хогвартс-экспресса. И это то, с чем ему придётся мириться весь этот бесконечный учебный год.       Драко почувствовал мягкое касание Пэнси к его напряжённому плечу, провоцирующее нервный выдох. Он знал, что она хотела ему сказать. С чем хотела поздравить.       С ролью грёбаного главного старосты.       Словно ему было мало душащих его бесконечных проблем, лениво цепляющихся друг за друга, набрасывая на его шею больно впивающуюся в кожу верёвку.       В его планы не входило сопровождать сопливых первокурсников, знакомить их с историей школы и направлять к лохматому сумасшедшему. Он не хотел организовывать праздники или контролировать, чтобы особенно озабоченные ученики не зажимались в тесных коридорах, испытывая судьбу. Но он не мог отказаться. Не с учётом предстоящего задания (каждая лишняя встреча с Дамблдором была ему только на руку), поэтому всё, что оставалось Малфою — со сжатыми до скрипа зубами поблагодарить его за оказанное ему доверие.       Доверие, блять.       Как будто всем давным-давно не было известно о констелляции фигур и распределении ролей. Как будто они не сидели на пороховой бочке, готовой взорваться в любую секунду.       — Драко, нам пора, — тихо шепнула Пэнси, ледяными пальцами хватая его за запястье.       Он не хотел портить ей настроение. Она была горда собой, всё ещё находясь в том возрасте, когда каждая победа или успех жадно подпитывают твою самооценку, одаряя властью и превосходством. Он уже давно перерос это. Сейчас его самооценка складывалась не из побед, а из проблем, которые предстояло решить. И чем больше их было, тем сильнее она крошилась. Так крошится мыс под действием вылизывающего его коварного океана. Единожды осыпаясь и больше не восстанавливаясь.       — Уже уходите? Настолько зазвездились, что даже не удосужитесь попрощаться со старыми друзьями? — послышался из-за спины хриплый голос Тео. Он знал, как Малфой относится к этой позиции и как его трясло от упоминания самого факта. Знал и всё равно играл на его истончившихся нервах, делая этот чёртов день более нормальным. Живым. Как в былые времена. Будто грозовая, чёрная, как душа Волдеморта туча ещё не нависала над их головами, грозясь пролиться гроздьями ледяной воды.       — Друзьями? Кажется, ты переоцениваешь свою жалкую роль в нашей жизни, Нотт. Я совершенно, ни капельки, нисколечко по тебе не скучал и ещё столько же бы не видел твою охуевшую рожу, — грубо протянул Драко в ответ, оставляя в голосе тень улыбки. Услышав глухой смешок Блейза, спровоцированный его репликой, он зашёл в душный салон вагона, куда потянула его Паркинсон.       Он был рад, что не остался один. Что на протяжении всей поездки с ним будет Пэнси, обычно отвлекающая непрерывные, жалящие шершнями мозг мысли какими-нибудь нелепыми сплетнями. Это успокаивало. Давало время перевести дух. Собрать все силы для дальнейшей борьбы с его главным врагом — самобичеванием. Потому что сама мысль о задании, которое шипящим змеёй голосом в него бросил Волдеморт (спасибо, что не Круцио, по крайней мере, пока), болезненно сжимала глотку, выкачивая воздух.       Они двинулись в сторону нужного купе по тёмному коридору, едва ли пропускающему блёклые солнечные лучи сквозь маленькие окна. И только тогда, ещё до того, как Пэнси первая вошла в него, потянув Драко за собой, он подумал о том, с кем ему придётся там встретиться.       И когда эта мысль впервые за всё время пронеслась у него в голове, ошпаривая кипятком и без того воспалённый мозг, его потерянный взгляд нанизывается на чужой — пустой и, кажется, ещё более потерянный.       На него, обнимая себя руками, впавшими глазницами смотрела Гермиона Грейнджер.

***

      — Это немыслимо, Гермиона! Ты должна отказаться от этой должности. Дамблдор не имел права не сказать тебе об этом! — шипел в её ухо Рон, выталкивая её из купе старост, перед этим обменявшись с Малфоем вереницей привычных оскорблений.       Его дрожащие пальцы всё ещё яростно сжимали её запястье, заставляя ткань мантии сильнее вжиматься в изрытую уколами руку.       Гермиона чувствовала себя пустым сосудом. Абсолютно обесточенной лампочкой. Все силы ушли на случившийся с мальчиками разговор и бесконечные оправдания, так что последствия бессонных ночей навалились на неё весящей тонну плитой, прибивая к покрытому алым ковролином полу. Она надеялась, что выпитое укрепляющее зелье и впрыснутый в кровь препарат будут продолжать свое действие до момента, пока ей не удастся скрыться в своей новой комнате, дарящей чувство безопасного пространства, скрытого от лишних взглядов.       Кроме одного.       Тяжелого взгляда Драко Малфоя.       Она даже не удивилась, когда его глаза, появившиеся из ниоткуда, ужалили её загоревшимися в его зрачках молниями. Её психика отказывалась реагировать на новые сюжетные повороты. Она истратила выделенный ей запас эмоций.       — Всё хорошо, Рон. Я уже согласилась. И могу за себя постоять, — осторожно ответила она, пытаясь погасить в голосе кричащую усталость.       — Ты будешь делить с ним гостиную! Твоя зубная щётка будет стоять рядом с его в общей душевой! Только представь себе это!       — Вряд ли выпирающие зубы Грейнджер чем-то отличаются от моих, Уизли, — услышала за своей спиной, вздрагивая, но не оборачиваясь. — Уйди. Нам с твоей подружкой жизненно необходимо поговорить.       — Отвали, Малфой. Лучше не нарывайся!       — Или что? Позовёшь своего очкастого друга?       — Рон, нам правда нужно обсудить предстоящие обязанности. А тебе — свои, с другими старостами. Я вернусь в купе через пять минут.       Рон бросил на неё возмущённый, полный непонимания взгляд, но отпустил её руку, делая несколько шагов в направлении двери, сильно задевая Малфоя плечом.       — Пять минут. И только попробуй что-то с ней сделать, Малфой.       — За пять минут мы даже ничего не успеем.       Возмущение — первая за долгое время живая эмоция, которая закипела у неё в груди, выливаясь внутри обжигающим кипятком.       То, чего стоило от него ожидать.       Вряд ли Драко Малфой упустил бы возможность сыграть глиссандо на клавишах её истёртых нервов.       — Что ты сказал? — спросил Рон, резко разворачиваясь, больно ударяясь при этом о дверной проём, но ничем этого не показывая. Гермиона знала, что он скорее бы принял на себя десяток заклинаний "ешь слизней", чем обнажил перед Малфоем свою слабость.       — О чем ты хотел поговорить? — оборвала Гермиона дальнейший конфликт, бросая предупреждающий взгляд на Уизли, отвечающего ей вопросительным с читающимся в зрачках «мы обсудим это позже, Гермиона», прежде чем он скрылся в тёмном купе.       Грейнджер перевела взгляд на Малфоя, успевшего лениво облокотиться о стену, скрестив руки на медленно вздымающейся груди. Тотальное спокойствие и абсолютная уверенность.       Гермионе хотелось этому научиться.       Хотя вряд ли в жизни Малфоя существовала проблема больше деления навязанных обязанностей с грязнокровкой. Если бы это было единственным, что терроризировало её жизнь, она бы наверняка выиграла марафон по спокойствию.       Своё она уже израсходовала. Выпила до дна, меняя спокойствие на безжалостную апатию, являющуюся его близнецом. Удобная подмена взаимозаменяемых переменных.       — Ты не думаешь отказаться от этой должности, Грейнджер? — хрипло протянул он, задевая её острую скулу вопросительным взглядом.       Тот же вопрос, но без читающегося в тоне Рона надрыва.       Конечно, Малфой пытался заставить её отказаться.       Если бы он знал, как она хочет спрятаться от всех в темнице своей комнаты. Закрыться. Не решать второстепенные, абсолютно бессмысленные проблемы, по сравнению с её, душащими, оставляющими на её истончившейся шее кровавые, но никому не видимые следы.       Гермиона знала, что он видит в ней жалкую отличницу, жадно желающую вцепиться в эту возможность, и пытался торговаться.       Это не было истиной.       Больше нет.       Но именно потому, что эта цель раньше была неотъемлемой частью её сущности, она не могла от неё отказаться.       — Если тебе противно со мной работать, откажись сам, Малфой. Этого нет в моих планах.       Гермиона видела, как сочащаяся ядом ухмылка (кажется, она могла почувствовать его горечь на своём языке) разъела губы Малфоя, когда он покачал головой, будто разговаривая сам с собой и кивая в ответ своим мыслям. Он оттолкнулся от стены, делая медленный шаг в её сторону, крючками серых глаз вцепляясь в её лицо. Губы сжались в тонкую линию, транслируя ей, что его терпение начало крошиться, как крошилась штукатурка в отсырелых зданиях. И, возможно, она могла бы испугаться, если бы у неё были силы на страх.       В психологии существует понятие "габитуáция"— процесс, в котором ответная реакция организма на внешний стимул потихоньку угасает при повторяющейся стимуляции. Чувства притупляются. Иначе бы люди сходили с ума от расшатанной до предела психики.       Похоже, её привыкание распространилось и на другие стимулы. Потому что раньше загнанное от паники сердце стёрлось бы в кровь об острые рёбра от одного подобного приближения. Сейчас Грейнджер едва ли могла расслышать его размеренный стук.       Словно оно устало биться.       — Я был бы рад, Грейнджер. Больше всего на свете, правда, но не могу. Так что, боюсь, тебе придётся это сделать.       Малфой подошёл ближе, нависая над ней. Практически вдавливая её в стену. Так, что она могла почувствовать запах его дорогого одеколона (другим он бы не пользовался) и едва ли уловимые ноты никотина.       Малфой и маггловские привычки?       Это было чем-то новым.       Но вряд ли курение могло бы его убить. Он мог игнорировать алеющие кровью надписи на смятых сигаретных пачках, выкуривая по десять подобных в день.       И в данную секунду времени это казалось ей самой большой несправедливостью на свете, по уровню сравнимой с тем, что домашние эльфы никогда не будут свободны. Но эти две несправедливости относительно взаимосвязаны. Из их аристократичных хозяев не так легко вытравить жизнь.       — Я уже дала тебе свой ответ.       — Все могут передумать. А ты, Грейнджер, особенно, учитывая твои хвалёные умственные способности и склонность к глубоким мыслительным процессам. Но я дам тебе время подумать. Давай сделаем так: если ты окажешься там, на платформе, в желании исполнять твои новые обязанности, это будет значить, что ты не передумала. Одновременно соглашаясь с тем, что твоя жизнь превратится в ад.       Он ещё раз прошелся по ней своим ядовитым взглядом, после опуская его на своё запястье, чтобы разглядеть циферблат часов.       — Смотри-ка, хватило чуть больше минуты, — шепчет он, наклоняясь к её уху. — Сэкономил нам время.       Малфой отвернулся, напоследок ударяя её плечом так, что исколотая иглами рука прижалась к ребру, провоцируя приступ боли, едва ли не заставляющий её зашипеть.       Межвагонная дверь глухо ударилась о стену, разрезая тишину, когда его бритый затылок скрылся за полотном темноты.       Грейнджер наконец-то осталась одна, вслушиваясь, как стальные колеса поезда бились о рельсы.       Едва ли заметно усмехнулась.       Малфой не знал, что она просыпалась и засыпала в аду на протяжении трёх последних месяцев, а его жалкая угроза едва ли могла тягаться с ледяным дыханием, которое она каждую секунду чувствовала на своём ставшем ещё более острым затылке.       Дыханием Смерти.