8

Ludovico Einaudi, Daniel Hope, I Virtuosi Italiano — Experience

      Малфой шёл по узкому коридору, пряча в карманах ледяные после долгого пребывания на Астрономической башне руки, постоянно оглядываясь. Несколько проведённых часов в одиночестве помогли ему собраться и успокоить расшатанные на собрании нервы. Он небрежно бросил Пэнси, что постарается добраться до подземелий поздно вечером и, возможно, остаться на ночь, но в данный момент хотел побыть один, и она, как всегда, была слишком понимающей, чтобы перечить.       Он завернул за угол, поднимаясь по лестнице, надеясь, что она не начнёт двигаться раньше, чем он успеет сделать последний шаг. Ему нельзя было терять время. Он выделил ровно час на попытку проверить наличие шкафа. Заниматься заданием дольше проблематично. Наверняка, Святой Поттер скоро начнёт трубить во все трубы о своих подозрениях (жалко, что он не выбил ему все зубы, отобрав возможность говорить). И вряд ли им нужно много доказательств, чтобы подтвердить его связь с Волдемортом. Блядских догадок Поттера будет достаточно. Слишком много веса имеет его слово против слова Малфоя. Он практически видел, как весы ломаются от перевеса, стоит Поттеру выплюнуть из своего галимого рта булыжник обвинений.       Единственный факт, который успокаивал бьющее в нём электричество беспокойства, заключался в том, что он не чувствовал на себе наличие следящих чар. Годы тренировок с отцом, отравляющих его детство, сделали его чувствительным к чужому магическому вмешательству. Наверное, стёсанное от криков горло, бессонные ночи и пролитые слёзы матери, вызванные неумолимой жестокостью отца, чего-то да стоили. Теперь он был идеальным бойцом. Безукоризненной машиной, способной выдержать несколько брошенных Круцио подряд, не издав ни звука, и защититься от Империуса, не впуская в свою голову чужое вмешательство окклюменцией. И не так важно, чего ему стоили эти способности. Люциус научил его ставить во главу угла результат. Цена давно не имела значения.       В мире, к которому они шли семимильными шагами под чутким руководством Волдеморта, всё продавалось и всё покупалось. Единственное, что нельзя было купить за деньги — чистоту крови.       Малфой сделал последний шаг по лестнице, оказываясь на восьмом этаже. Повешенные на стенах портреты пускали в него стрелы настороженных взглядов, когда он завернул за угол. Вторящий змее длинный коридор заставлял делать поворот за поворотом и вглядываться в беспросветную тьму. Сюда редко кто захаживал, но Малфой всё равно время от времени оборачивался, опасаясь столкнуться с чьим-то настороженным взглядом.       Малфой сделал последний крутой поворот, подходя к висящему гобелену.       Он на месте. Теперь, когда он здесь, у него не было отговорок.       Малфой начал перебирать в голове нужную информацию, проходя мимо стены раз за разом, стараясь вырвать мешающие мысли-сорняки, крепко опутывающие его мозг. Это было сложно. Они плотно засели в сознании, вцепляясь в него грязными корнями, мешая сосредоточиться на главном.       На причине, почему он здесь.       Мне жизненно необходим исчезательный шкаф. Мне, блять, нужен исчезательный шкаф…       Повторял Малфой в своей голове, надеясь, что чёртова Выручай-комната не была чувствительна к мату. В конце-концов, вряд ли получилось бы искоренить то, что было частью его.       Он прошёл мимо пустой стены ещё раз, чувствуя себя ребёнком, играющим в изощрённую идиотскую игру. Тому, кто создал эту комнату, наверняка нравилось выставлять людей дегенератами.       Мне нужен исчезательный шкаф.       Повторил он ещё раз мысленно, после медленно выдыхая, когда на стене начал прорезаться намёк на дверь.       Он толкнул её, провоцируя полоснувший по слуху неприятный скрип. Напряжённый выдох остался похоронен за решёткой его зубов, когда он столкнулся с бесконечным пространством комнаты, снизу доверху переполненным всяким хламом.       Он тихо прикрыл дверь, делая несколько шагов вглубь, и бросил осторожный взгляд вниз, опасаясь увидеть крыс, пауков, змей и прочую живность, которая могла бы оказаться в подобной дыре. Идеально вычищенные ботинки почти сразу покрылись седой пылью.       Охуенно.       Малфой повернул тяжёлую голову, стараясь разглядеть за тысячей вещей необходимый ему шкаф, но это казалось невозможным. Даже если он тут находился, то был похоронен за тонной хлама и бесконечными слоями столетней пыли.       Малфой обошёл комнату по периметру, оборачиваясь, чтобы рассмотреть всё пространство, брезгуя хоть к чему-то прикоснуться.       Стон недовольства прорвался сквозь его губы, теряясь в тишине, когда он нервно провёл пальцами по спутанным волосам. Вряд ли ему хватит часа, чтобы успеть перекопать всё это дерьмо.       Жизнь с каждым разом подбрасывала ему охуенные способы времяпрепровождения.       Изобретательная сука.

***

      Усталость билась в каждой клеточке тела, когда он вышел из Выручай-комнаты, стараясь прикрыть скрипящую дверь как можно тише. Она исчезла сразу же, стоило ему шагнуть за порог, как будто была плодом его воображения или изощрённой галлюцинацией.       Он проебал час своей жизни на пустые поиски, так и не найдя необходимой вещи.       Эта чёртова комната будто играла с ним в ёбаные игры, словно действительно была живой.       Малфой не был уверен, что она не перепрячет шкаф в следующий раз, крадя и без того недостающее время.       Песчинки в песочных часах безжалостно падали, слипаясь на дне, не думая останавливаться, и ему жизненно было необходимо ускориться. Он ещё никогда не был так близок к проёбу.       Блики свечей подрагивали на стенах, когда он возвращался по коридорам, стараясь игнорировать бьющиеся в голове слова отца, вторящие стучащему в висках пульсу.       «Твой провал равен подписи в смертельном приговоре матери. Ты же не хочешь этого, верно?».       Самая жестокая фраза в его грёбаной жизни. Только эти слова были способны впиться в сердце острыми клыками, не отпуская, и с каждым проёбанным часом откусывать по куску, отрывая мясо мембран. Скоро от его кровоточащего органа в принципе нихуя не останется.       Люциус знал, насколько сильной была связь между ним и матерью. Практически нерушимой. И это было единственным фактором, заставляющим его бороться. За себя бы и пальцем не пошевелил. Скорее сразу бы спрыгнул с Астрономической башни.       Малфой почти завернул за угол, но вовремя уловил протяжное бормотание, похожее на жужжание пчёл, и, едва успевая зацепиться взглядом за фигуру в конце коридора, сделал шаг назад.       Сука.       Бормотание нарастало, приближаясь, заставляя его прижаться к стене. Холод камня охлаждал напряжённую спину.       Стук каблуков отскакивал от стен, становясь всё ближе. Малфой вытащил из кармана палочку, вцепившись в неё до побелевших костяшек.       Коричневый носок заношенных туфель показался из-за угла, когда карта упала у ноги рубашкой вниз, практически касаясь ботинка. Ссохшаяся от излишней худобы рука подняла её с пола. Казавшиеся огромными из-под увеличивающих линз глаза впились в него градинами зрачков, когда одетая в красный изношенный кардиган фигура поднялась, вскинув на него голову.       Перед ним стояла всего лишь хуева Трелони.       Малфой ожидал вереницы нравоучений, покрытых налётом настороженности. Каких-нибудь угроз. Отнятых у факультетов баллов или обещания доложить обо всём декану.       Он уже припрятал в рукаве туз — главный староста имеет полное право передвигаться по школе после отбоя, поэтому был готов отбить им любой комментарий. Любую фразу. Нравоучение. Угрозу. Всё, что Трелони могла бы бросить ему в лицо.       Вдруг шершавые пальцы резко вцепились в его руку плющом, крепко сдавливая. Практически заставляя поморщиться.       — Посмотри, мальчик, — прошептала она хрипло, разворачивая к нему карту с нарисованной башней, горящей алым пламенем. Несколько людей выпрыгивали из неё с раскрытыми от криков ртами. — Башня. Стены, за которыми ты прячешься, уже рушатся. Это необратимо. Всё изменится стремительно и болезненно. Весна всё изменит.       Она взяла его ладонь, разжала пальцы и вложила в них карту.       — Я оставлю её тебе. Чтобы ты не сопротивлялся. Она нашла своего хозяина. Я лишь передаю волю. Крест, который нам суждено нести, рано или поздно свалится нам на шею. Твой тебя уже настиг. Просто прими это.       Он остался стоять, гипнотизируя зажатую в руках карту и переваривая произошедшее, когда Трелони исчезла так же внезапно, как и появилась.       Малфой действительно устал хоть как-то переваривать происходящие с ним события и их оценивать. Если он будет делать это, то окончательно тронется. Просто слетит с катушек.       Он небрежно бросил карту на каменный пол, стараясь вытравить из головы изображённую на бумаге сцену.       Наступил на неё ботинком прежде чем уйти, словно наступая на глотку своему будущему, не зная, что оно рано или поздно подаст голос.       И чем сильнее его затыкаешь, тем громче будет его рык.

***

      Гермиона в первый раз с момента приезда в Хогвартс сидела в гостиной, наблюдая, как тусклый свет свечи играл на страницах книги, поливая их грязно-жёлтым светом.       Впервые за долгое время боль не наставляла на неё палочку, бросая Круцио и наждачно смеясь над хриплыми криками, а практически отступила. Сделала шаг назад. Разжала кулак на шее, давая немного воздуха. Отголоски тупой мигрени всё ещё немного сдавливали виски, но это не шло ни в какое сравнение с той болью, которую она испытывала последние дни. Возможно, ей действительно нужно было время на отдых. Короткая передышка, которая снова вдохнула бы в неё подобие жизни.       В сегодняшний вечер Гермиона даже смогла вернуть себе ощущение себя прежней, перелистывая учебники и стараясь собрать воедино несколько дней едва усвоенного материала. И это было приятно. Просто читать. Иметь возможность пробежаться по строчкам и действительно сплести слова в имеющие смысл предложения. Не упираться взглядом в смазанное пятно, тщетно пытаясь разобрать строки, — настоящая роскошь. Вряд ли она могла ценить это раньше.       Даже небольшая ссора с Роном не смогла испортить ей настроения. Сразу после собрания он высказал своё мнение по поводу предложения об их теперь ставшим совместным с Малфоем задании. То, что он не поддержал её, было мягко сказано. Рон был в ярости.       Казалось, что в последнее время ярость циркулировала вокруг неё по круговой орбите. Будто она была планетой, а ярость — спутником, неизбежно притягивающимся к ней силой гравитации. Сначала Малфой, потом Гарри, теперь Рон.       Она сама не знала, зачем выпалила эту фразу. Наверное, чтобы позлить Малфоя, сидящего на собрании с таким выражением лица, будто делал всем окружающим неоценимое одолжение. Факт того, что он даже не попытался надеть маску неравнодушия, отзывался в теле неприятием. Собранной в центре груди обжигающей лавой. Гермиона не могла себе этого позволить. Она заставляла своё потерявшее опору тело держаться ровно, придавала потерянному взгляду налёт заинтересованности, и даже бросала несколько полезных комментариев, поддерживая беседу, чтобы качественно играть свою роль. Возможно, ей это удалось именно потому, что головная боль издевалась над ней меньше обычного. Хотя она была уверена, что даже если бы виски сжимало спазмом, она бы сидела там, натягивая на обветренные губы улыбку и заинтересованно кивая каждой фразе болванчиком. Она не могла себе позволить быть честной с собой и окружающими, и то, что Малфою это удавалось так просто, заставляло обжигающую лаву в грудной клетке вскипать. Заставляло её завидовать. Ей было интересно, как можно быть настолько честным, даже если эта честность была уродливой и вставала в горле окружающих рыбной костью. Как можно так просто предъявлять себя миру, не стараясь перекроить. Просто быть собой. Без каких-либо попыток казаться лучше.       Если бы кто-то сказал ей раньше, что Малфой окажется честнее её, она бы рассмеялась этому чудаку в лицо, покрутив пальцем у виска. Но сейчас это стало реальностью, в которую было неприятно вглядываться. Словно она смотрелась в грязную лужу с поблёскивающими разводами нефти вместо зеркала. Неприятно. Унизительно.       Гермионе не составляло труда вспомнить взгляд, который бросил Малфой, когда её губы произнесли фразу об их готовности рассчитать бюджет. Она практически видела, как его зрачки пускали ядовито-зелёные молнии, и была уверена, прошепчи он «Авада Кедавра», все старосты оказались бы в кабинете с остывающим трупом. Ему бы даже не понадобилась палочка.              «Мы сделаем это».       Как рот мог произнести это «мы», подразумевая её и Малфоя? Странно, что губы не покрылись глубокими порезами после этого звенящего местоимения.       Этого «мы» не существовало в природе. Оно было чёртовым Лох-несским Чудовищем. Восьмым чудом света.       Не только потому, что это было невозможно по своей природе, но и потому, что Малфой вряд ли сделает хоть какой-нибудь расчёт. Скорее перережет себе горло, или совершит ещё какой-нибудь акт самоуничтожения. Она прекрасно понимала, что сама обрекла себя на это задание. Вопрос заключался в том, хватит ли у неё сил выполнить его. Сколько времени даст ей боль, прежде чем снова схватит цепкими руками за саднящее горло.       Отсутствие спазмов и агонии убаюкивало. Гермиона снова прошлась по кривым закорючкам рун, стараясь запомнить их названия. Облокотившись на спинку дивана, она прикрыла тяжёлые веки лишь на секунду, которой хватило, чтобы заснуть.

***

      Она вздрогнула от протяжного хлопка, неприятно полоснувшего по барабанным перепонкам и вырвавшего её из сна.       Гермиона несколько раз моргнула, давая глазам адаптироваться, практически сразу сталкиваясь взглядом со стоящим у двери Малфоем.       — Я так радовался, что тебя не было видно и ты запиралась в своей норе, — еле слышимый шёпот, змеями проникающий в уши, вымученный в эмоции деланного сожаления. — Видимо, рано. Можешь собой гордиться, Грейнджер. Ты только что сделала невозможное. Превратила хуёвый день в ещё более хуёвый. И тебе даже не понадобилась палочка. Разве не талант? — в его голосе, несмотря на злость, прослеживалась вязкая насыщенная усталость, передающаяся по воздуху воздушно-капельным путём и заражающая всё вокруг. Ей казалось, что она тоже чувствует это физически. Ощущение тяжести, прибивающее к полу.       Было несколько опрометчиво засыпать в гостиной, не надеясь пересечься с Малфоем. Тело онемело, словно пробуждая в себе инстинкт остаться незамеченным. Слиться с окружающей обстановкой, быть тушканчиком, прячущимся от ястреба в прерии, игнорируя факт, что цепкие зрачки уже проходились по ней равнодушным взглядом.       Она заставила себя привстать, случайно толкая локтём раскрытый учебник, который после упал на пол с глухим стуком. Достаточно громко. Так, что она вздрогнула, пока Малфой стоял у прохода ледяной безучастной глыбой.       — Не очень-то и аккуратно ты обходишься с учебниками для признанной заучки школы, — прокомментировал он, поворачиваясь к ней в профиль и делая несколько шагов, чтобы достать что-то из старого шкафа, возмущённо скрипнувшего, когда он потянул на себя истёртую от старости деревянную дверцу. — Я думал, ты на них молишься.       Кажется, он успел обжиться за несколько дней. Почувствовать себя дома (хотя вряд ли качество обстановки было сравнимо с роскошным убранством Малфой-Мэнора). Несмотря на то, что они одинаково претендовали на это пространство, Гермиона почувствовала себя лишней. Вырванной из контекста. Пририсованной деталью к уже готовой картине чей-то неумелой чужой рукой. Так, что разница бросалась в глаза, выжигая радужку, крича о несоответствии и надругательстве над произведением искусства.       Стекло блеснуло в свете свечи, когда Малфой повернулся к ней лицом, держа в руках бутылку. И вряд ли ей нужно было много времени, чтобы осознать, что представляла из себя медовая жидкость.       Огневиски.       Отлично.       Он небрежно открыл бутылку и сделал несколько жадных глотков, даже не поморщившись. Так, словно пил слишком разбавленный водой чай. Гермиона вспомнила, как Джинни описала свои ощущения, когда попробовала огневиски в первый раз. Она сказала, что это похоже на обжигающую горло лаву, оставляющую волдыри. Видимо, у Малфоя было много практики.       Она не смогла подавить в себе спровоцированное раздражением фырканье.       Он действительно ни во что её не ставил.       — Ты не боишься, что я расскажу, что ты пьёшь на территории школы? — спросила она хриплым после сна голосом, когда Малфой лениво опустился в стоящее напротив кресло, бросая раздражённый взгляд.       Он отпил ещё, игнорируя вопрос около минуты. Её взгляд мазнул по его шее, наблюдая, как кадык совершил несколько прыжков, отмеряя количество глотков.       Четыре.       Подряд.       Видимо, он правда собирался напиться и его нисколько не смущало её присутствие.       — Достаточно задротский комментарий, Грейнджер. Десять баллов Гриффиндору. Я уж боялся, что ко мне заселили хуевого инфернала. Что ж, спасибо, что опровергла мои опасения, — наконец-то удостоил он её ответом.       Злость вставляла в тело иголки, провоцируя напряжение в каждой клетке. Она могла бы встать и пойти в свою комнату. Могла бы просто проигнорировать его присутствие. Притвориться, что его не существовало так же, как не существовало её будущего. Но она так устала подстраиваться. Так устала подгонять себя под обстоятельства. Молчать. Притворяться. Что дала себе право быть прежней. Той самой «задроткой Грейнджер». Хотя бы один чёртов раз.       Потому что заботиться о чём-то, помимо своего здоровья и выживания, было приятно. Придавало вкус. И было не так важно, что у этого вкуса были горькие нотки, вымоченные в раздражении и злости. Это было лучше, чем не чувствовать ничего. Намного лучше бесцветной апатии, к которой давно свелись её дни.       Поэтому она не ушла.       Именно поэтому она прошипела.       — Я серьезно, Малфой. Это запрещено.       Он посмотрел на неё с читающейся в глазах скукой. Слово «скучно» отражалось в зрачках бегущей строкой. Словно она была самым предсказуемым существом на свете. Надоедливой попсовой песней на радио, которую руки чесались переключить.       И это раззадорило злость ещё больше, вгоняя иголки под кожу до самого ушка. Заставило резко сесть, провоцируя чёрные пятна под веками от резкого движения, чувствуя отголосок боли, которая обычно смиряла.       Сейчас этой смирительной рубашки не было. Гермиона чувствовала себя свободной. Видимо, этот факт заставил быть смелее.       Она не успела проконтролировать свои движения. Не помнила, как подорвалась с дивана. Не знала, как умудрилась не упасть из-за своей ставшей никудышной координации. Мозг отключился. Она поняла, что сделала, когда услышала звон разбивающегося стекла и почувствовала едкий запах алкоголя, заполнивший всё пространство.       А ещё когда ощутила на себе этот взгляд, острыми крючками загоняющийся под кожу до самых костей.       И тот факт, что в нём больше не читалось равнодушие, заставлял сердце обтёсываться о клетку рёбер. Доказывал, что она жила. Была с ним в одном пространстве. Дышала.       Несколько долгих секунд ничего не происходило. Время замерло вместе с её сердцем, превратившимся в тяжёлый кусок гранита, рухнувшим вниз и оставшимся лежать внизу живота. От страха. От осознания надвигающейся опасности.       Малфой тяжело дышал. Она стояла над ним на негнущихся ногах, пока он сидел в кресле, всматриваясь, как его грудная клетка вздымалась парусом, медленно оседая при каждом вздохе. Гермиона сделала шаг назад, слыша скрежет стекла под ботинками, напоминающий шипение змей. Сказанные шёпотом угрозы. Но вокруг была звенящая тишина. Никаких криков. Сорванного, крошащегося от ярости голоса. Не та тишина, когда нечего сказать. А тишина, от которой можно оглохнуть. Обещание скорой расправы. Тёмное предзнаменование.       Она почувствовала боль в спине. Довольно резко. Не успевая заторможенным мозгом обработать информацию. Только потом поняла, что переместилась в пространстве от рваного сильного толчка, ударяясь о комод обнажённой поясницей, на которой, она была уверена, остался алый росчерк царапины.       Запах никотина смешался с выедающим обонятельные рецепторы алкоголем, когда он навис над ней, облокачиваясь на комод руками. Совсем как тогда. В её комнате.       Сценарий повторялся, будто был написан паршивым сценаристом, не имеющим фантазии. Жадно желающим обогатиться на одной сцене насилия. Потому что оно продавалось. Привлекало. Заставляло замереть в предвкушении финала.       Вот сейчас Гермиона узнает, смог бы он её ударить. Тогда. В коридоре. Как бил вчера Гарри. Жестоко. Не считая ударов. До хлюпающей вишнёвой крови, размазанной по костяшкам. До тремора в сжатых кулаках.       Время тянулось жвачкой, прилипая к сердцу, когда она смотрела в его глаза, вслушиваясь, как собственное дыхание отмеряло каждую секунду, ожидая удара. Хлёсткой пощёчины. Той самой рукой, на которой, возможно, красовалось клеймо Пожирателя.       И это казалось правильным. Гармоничным. Ожидать от такой руки удара. Невыносимой боли. Жалящей агонии. Она не могла дарить нежных, как пёрышко, касаний. Не сулила ничего хорошего. Светлого. Мягкого.       Если в этом мире безжалостно ломали хребты. Душили, оставляя уродливые рисунки гематом, похожие на незабудки. Разделывали мясо, купая пальцы в крови. То только такими руками.       Она практически вздрогнула, когда краем глаза увидела движение, готовя себя к боли, к которой так привыкла.       Глухой стук практически оглушил её, когда нависший метеоритом кулак ударился о стену рядом с ней, оставляя паутинку трещин. Точка в их немом диалоге.       Малфой, больше ничего не сказав, отвернулся и стремительно удалился, с каждым шагом заставляя крошево стекла шипеть.       Гермиона смотрела на рисунок трещин на стене, покрытых каплями его крови, перебарывая в себе желание прикоснуться к ним подушечками пальцев. Может быть, она бы тогда разгадала тайну. Получила ответ на самый главный вопрос. Уловила бы основополагающую разницу между ними, меняющую все. Решающую.       На один она уже узнала ответ.       Драко Малфой не смог её ударить.       И она совершенно не знала, что чувствовала по этому поводу.

***

      Пэнси сидела в кресле, держа в руках хрустальный стакан, наблюдая, как вода впитывала блики скупого на яркость света.       Она всем своим сорока пяти килограммовым телом не могла переносить подземелья. Физически ощущала неприятие, собирающееся в центре груди вязкой патокой. Вечным холодом на кончиках пальцев. Так, что ей иногда казалось, что всё, до чего она касалась, покрывалось тонкой коркой льда. Время от времени она думала, что это могло бы объяснить ледяную отстранённость и холодность Драко. Просто она слишком много его трогала, не имея возможности остановить непослушные пальцы, вечно тянущиеся к его волосам. Острой скуле. Или всегда напряжённым плечам.       Он всегда был начеку. Повсеместно был готов отразить потенциальную атаку или угрозу. Поэтому Пэнси никогда не находилась с Малфоем наедине. С ними всегда были его мысли. Она практически видела, как они окружали его. Ходили за ним. Преследовали его. Даже в спальне.       И это было так жалко. Ревновать его к мыслям. Оставалось надеяться, что хотя бы несколько раз в день мысль о ней на долю секунды посещала его голову, чтобы сразу затеряться между другими. Этой доли секунды было достаточно. По крайней мере, она пыталась себя в этом убедить.       Сейчас, кутаясь в наколдованный шерстяной плед, который не согревал, а только колол оголённые участки тела, и вцепляясь пальцами в хрусталь стакана, ей хотелось верить, что этой одной мысли хватит, чтобы он сдержал своё обещание и пришёл.       Ненависть и жалость к себе покрывали внутренние органы плесенью. Так низко она пала. Ниже уровня подземелий. Туда, где не было ничего, кроме сырости и холода.       Но это было её судьбой. Чётко прописано в её родословной. Жить в подземельях. Держать лицо. Если улыбаться, то только краями посиневших от холода губ, никогда не показывая зубы (мать вбила ей в голову, что это признак дурного тона). Перебиваться холодными обрывистыми касаниями.       Никаких резких движений. Тёплых оттенков. Только аккуратные синие мазки. И она была жалкой дурой, если до сих пор не смогла с этим смириться.       Пэнси сделала глоток воды, чувствуя, как холод хрусталя окончательно впитал тепло её пальцев. Так было правильно.       Сердце ёкнуло, когда она услышала протяжный скрип двери, сразу поднимая голову, надеясь встретиться с настолько любимым снегом волос и бледным лицом (она не могла понять, как могла полюбить кого-то, в ком было столько того, что она искренне ненавидела).       — Опять ждёшь, как карликовый пушистик на привязи? — сказанное хриплым голосом с язвительными оттенками. Но не холодными, а тёплыми.       Пэнси равнодушно посмотрела на стоящего в дверном проёме Тео, с вызовом поднимая идеально выщипанную бровь.       — Что?       — Ты себя видела? Если бы мне предоставился шанс сыграть в игру «Найди десять отличий», я бы выбрал твою колдографию и подставил сейчас для сравнения. Даю голову на отсечение — заработал бы на игре несколько сотен галеонов. Вряд ли кто-то смог бы найти хотя бы одно.       Она закатила глаза, проигнорировав его комментарий, в котором было остроумия меньше, чем в ней терпения, и поставила стакан на деревянный бортик кресла, чтобы посильнее закутаться в плед.       — Уже двенадцать, Паркинсон. Он не придёт. Ложись спать, а. Я не хочу завтра пялиться на завтраке на зомби. Мне больше нравится начинать своё утро с чего-то более эстетичного.       Он бросил на неё последний взгляд, и факт того, что в нём читалась жалость, неприятно полоснул по сердцу, оставляя кровавую царапину. Не глубокую, но ощутимую. Такую, что с левой стороны грудной клетки неприятно защемило.       Дверь тихо закрылась, и она снова осталась одна.       Чёртова Снежная королева. Только без короны. Она разбилась давно, когда Пэнси в первый раз осталась ждать дольше положенного.       Она не знала, сколько ещё просидела. Около часа. Встала, оставив скомканный под ногами плед лежать, вряд ли отдавая себе отчёт, когда его скинула.       Ровно час назад.       Тогда, когда аккуратно закрывающий дверь Тео, боясь побеспокоить лишним шорохом, невербально наложил на неё согревающие чары.