7

      Гермиона наблюдала, как на порозовевшем полотне неба с нарисованными чаинками птиц, кружащих и не имеющих возможность найти себе места, медленно вставало бледное осеннее солнце, за несколько дней сентября растерявшее все краски.       Она чувствовала себя как эти птицы. Словно была чаинкой в большой чашке, и кто-то упрямо взбалтывал ложкой содержимое, заставляя бесконечно кружиться, не останавливаясь. До тошноты. До приросших к внутренней стороне век чёрных пятен.       Когда Гермиона была маленькой, она обожала Рождество не только из-за приятного запаха хвои и мандаринов, пропитывающего их небольшую лондонскую квартиру, или припрятанных под ёлкой украшенных в яркую подарочную бумагу подарков. В это время недалеко от их дома открывалась рождественская ярмарка, и посещать её вместе с родителями стало ежегодной традицией. Они пили приятно обжигающее горло сладкое какао, покупали новую ёлочную игрушку, и Гермиона имела возможность покататься на стоящей в центре ярмарки карусели, всегда привлекающей детей мерцанием огней и разливающейся по всему пространству рождественской музыкой. Мама обычно мягко ей улыбалась, протягивая купленный билет, и кивала в сторону карусели, напоминая, что у неё есть только этот билет, единственная возможность прокатиться, и она должна насладиться каждой секундой, чтобы набраться впечатлений до следующего года. Время на этой карусели будто ускорялось, ей всегда было мало, но она не решалась просить у родителей прокатиться ещё разок.       Сейчас ей казалось, что кто-то насильно привязал её к этой карусели, увеличив скорость в несколько раз и сменив приятную рождественскую музыку на тревожную — резкую, разрывающую барабанные перепонки — и она бесконечно каталась, не имея возможности слезть. Только числа сменяли друг друга. По кругу, по кругу, по кругу… Не вызывая радости, восторга или приятного послевкусия. Ничего кроме вяжущей горло горечи и тошноты.       Она просто листала дни, как бумажный календарик, вырывая страницы и разрывая их на куски, пуская по ветру в процессе этого катания.       Больше ничего.       Вчера она не смогла встать с кровати. Попыталась, конечно, не изменяя своему упрямому характеру. Даже сделала пару шагов, вцепившись до побелевших костяшек в стол в поисках поддержки, но головокружение было настолько сильным, настолько невыносимым, что держать лицо, сидеть на уроках с натянутой струной осанкой и пришивать к губам фальшивую улыбку было невозможно. Она помнила, что после первой попытки поклялась себе попробовать ещё. Просто снова пропустить завтрак, а потом пойти на общее с мальчишками занятие. Дать себе немного времени, несколько часов, а потом собраться. Но как только голова коснулась подушки, она сразу провалилась в беспокойный сон, проснувшись только от громкой музыки и наждачного смеха, вспарывающих пространство и доходящих до её комнаты. Проснулась в наброшенной на комнату одеялом темноте, осознавая, что проспала весь день. Вычеркнула себя из реальности. Стёрла ластиком. И всё это было по вине одного человека, ленивый голос которого в тот момент утопал в повышенных децибелах музыки.       Чёртов Малфой.       Если бы она вчера на него не наткнулась, то обязательно дошла бы до больничного крыла, выпила зелье и нашла в себе силы появиться на уроках. Ей не хватило нескольких минут. Пару поворотов по витиеватым коридорам. И она бы держала обжигающую холодом склянку ещё вчера, а не сейчас, готовя себя к тяжёлому разговору с Гарри и Роном.       Смех, пошлые выкрики и музыка почти сразу заставили её пошарить рукой по столу в поисках палочки. Потому что жить рядом с кем-то, кто находил в себе силы на веселье, у кого не было забот, вызывало физическое неприятие, отдающее тяжестью в груди. Завистью. Особенно если этот кто-то — враг, ещё вчера бросивший, что не прочь раскошелиться на её похоронный букет. И, как бы Гермионе этого ни хотелось, максимум через год она исполнит его желание. Просто не сможет не исполнить. Если война не случится раньше, и она не поймает своим истощённым телом Аваду, запущенную первым встречным Пожирателем.       Может быть, им даже станет Малфой. Хотя она всё-таки постарается не доставить ему такой радости.       Всматриваясь в потолок, чувствуя закипающее в груди раздражение, она поставила заглушающие чары, надеясь на то, что выпитый алкоголь скоро заставит их мозг истощиться и уснуть (жаль, что не навсегда).       Так и случилось. Она сняла чары около часа ночи, ожидая, что шум всё ещё будет истязать стены её комнаты, но столкнулась со спасительной тишиной. Пролежала ещё около получаса, собираясь с силами, чтобы завершить то, что хотела сделать ещё вчера. Надеясь, что снова не столкнется с Малфоем.       Проходя мимо того места, где вчера наткнулась на него, она спросила себя, мог ли он тогда её всерьёз ударить. И сделал ли бы это, зная, насколько тяжело она больна. Были ли у него принципы. Что заставило его вчера донести её до комнаты. Море вопросов бушевало в сознании, накатывая волнами. Чёткого ответа не было. Гермиона была уверена, поднеси она к нему магический шар и задай один из вопросов, он бы не показал ничего, кроме вязкой темноты, вторящей его нутру. Никаких ответов или подсказок. Только абсолютную пустоту. Он был непредсказуем, как осенняя погода, когда выходишь на солнце, а потом промокаешь до нитки. Берёшь с собой зонт, но бессмысленно таскаешь его с собой.       Вряд ли он руководствовался какими-то благими намерениями. Это было не в его стиле. Как истинный слизеринец, он навряд ли упустит возможность вывернуть ситуацию в свою пользу. И она совершенно не знала, чего от него ожидать.       Гермиона поднесла к глазам склянку зелья, всматриваясь, как жидкость поглощала слабый свет недавно выглянувшего солнца. Ей всё-таки удалось добраться до больничного крыла. Она выиграла немного времени, несмотря на тот факт, что потеряла целый день.       И вряд ли мальчики оставят это так просто, не потребовав объяснений.       Гермиона сделала осторожный глоток, после аккуратно поставив зелье на стол. Достала палочку, наложив на склянку заклинание неразбиваемости. Больше она не будет такой беспечной. Как говорится, на ошибках учатся. Особенно если эти ошибки стоят тебе вырванных дней, часов агонии и боли.       Наложив на себя маскирующие чары, она бросила быстрый взгляд на отражение в зеркале, сталкиваясь со своим испуганным взглядом.       Она выглядела так, будто шла на казнь.       В какой-то степени, так и было.       Её ждал тяжёлый разговор, и он был немногим приятней нависающей над головой гильотины.

***

      Гермиона зашла в Большой зал, с силой прикусив внутреннюю сторону щеки, когда живущая на лице Гарри улыбка стёрлась, стоило ему напороться на её потерянный взгляд.       Ей хотелось убежать. Спрятаться. Отсрочить этот разговор. Но бомба рано или поздно должна взорваться. И, если это дело времени, нет смысла отсрочивать разорванные ошмётки тела, сжимаясь в ожидании при каждом протяжном тиканье. Таков закон неизбежности. Она медленно подошла к столу, впиваясь ногтями в ладони, замечая, как Рон немного отодвинулся в сторону, стоило ей сесть рядом.       — Доброе утро, — прошептала она хриплым из-за долгого молчания голосом. Она не говорила более суток. В последний раз — с Малфоем в её комнате. Гермиона едва смогла сдержать ядовитый оскал, вызванный этой мыслью. Кажется, Вселенная сошла с ума.       Гарри ничего не ответил, накалывая вилкой кусочек бекона. Она видела краем глаза, как Рон уже было открыл рот, но тут же его захлопнул после брошенного укоризненного взгляда Гарри.       Чувство вины сжало грудную клетку тугими силками, а накопившиеся слёзы начали обжигать сетчатку глаз.       Ещё никогда они не игнорировали её вот так. Наверное потому, что не было причин. Гермиона всегда была удобной. Правильной до мозга костей. Она никогда не позволяла в себе усомниться. Скорее они вымаливали у неё прощение после очередной нелепой выходки, и это она воспитывала их своей холодностью и безучастностью, пока осознание горчащей на языке вины не заставляло их прошептать «прости».       — Мне было плохо вчера, — дрожащим голосом проговорила она. — Кажется, я отравилась.       Тяжёлый взгляд Гарри пощёчиной прошёлся по её щеке, практически заставив вздрогнуть.       — Мы переживали, Гермиона, — спокойно сказал рядом сидящий Рон. — Ты могла бы об этом сообщить.       Наверное, могла бы. Если бы не выпала из мира на день. Но это было неубедительной отговоркой, потому что она сама добровольно согласилась бороться своими силами. Сама выбрала этот путь. Притворяться. И не справилась в первую же неделю.       — Мне жаль. Я едва могла встать с кровати.       — Что-то я не припомню, чтобы твоей сове оторвало крылья, и она разучилась летать, — не сдержался Гарри, бросая вилку, ударившуюся с неприятно полоснувшим слух стуком о тарелку. Странно, что на ней не осталось трещин.       Он был действительно зол. Гермиона ещё не видела его настолько злым. Не по отношению к ней. И это осознание неприятно саднило, смешиваясь с приглушённой зельем болью.       — Я сказала, что мне жаль, Гарри, — повторила она, сильнее прикусывая щёку, чувствуя солёный привкус крови на кончике языка. — Я должна была вас предупредить.       — Я приходил в течение дня, но портрет не пускал меня. Я так переживал. Чуть не упал с метлы на тренировке по квиддичу. Ты живёшь с чёртовым Малфоем! С одним из самых опасных людей в Хогвартсе. Что я должен был думать? — бросил Гарри, впиваясь в Гермиону глазами.       — Ты приходил? Когда? — удивлённо спросила она, чувствуя, как сердце начало загнанно биться.       — Несколько раз. Сразу после завтрака и перед тренировкой по квиддичу.       — Я спала. Если бы я знала, я бы обязательно вышла, Гарри, — вина захлестнула её удушливой волной, смывая самообладание. Что было бы, если бы Гарри удалось пробраться в комнату. Если бы он увидел её в таком состоянии. Без нанесённых чар. Полуживую. Прячущуюся от реальности за непроницаемым полотном сна.       — То есть про последний раз ты рассказать не хочешь? — спросил Рон с набитым ртом.       Гермиона непонимающе посмотрела на них обоих, видя, как плескающаяся в зрачках Гарри злость потоком выливается на Рона, продолжающего спокойно жевать.       — А ты спроси у Гарри, Гермиона. Он всё тебе расскажет.       — Гарри?       Она знала это выражение. Он всегда смотрел так, когда не был в чём-то уверен или хотел что-то скрыть. Брови едва заметно сходились на переносице, а пальцы нервно барабанили по столу, словно играя на невидимом инструменте.       За пять с лишним лет Гермиона смогла изучить его как свои пять пальцев. И только оставалось надеяться, что он был не способен ответить ей тем же.       — Я был там ещё один раз, — прошипел он сквозь зубы, делая резкий глоток из чашки, смазывая горло. — Позже. После тренировки.       — Во сколько? — спросила она, пытаясь просчитать в голове окончание их занятий. В глубине души надеясь, что Гарри с Малфоем не столкнулись в гостиной.       Когда она вчера бросила взгляд на настенные часы, стрелка указывала на десять вечера.       — Около половины одиннадцатого, — выпалил он, буравя её взглядом.       Всё худшее, что могло случиться, уже произошло.       — Ты слышал их, да? — спросила Гермиона, уже зная ответ.       — Он не только слышал, Гермиона, он их прекрасно видел. Не зря же он носит очки, — вставил свои пять копеек Рон, злорадно ухмыляясь.       — Как тебе удалось пробраться в гостиную? — спросила Гермиона, проигнорировав его комментарий.       Губы Гарри сжались в тонкую линию, не желая давать ответ. Она посмотрела на него тем самым не принимающим возражения взглядом, которым одаривала их с первого курса. Взглядом теряющего самообладание родителя, застукавшего своего ребёнка за какой-нибудь шалостью.       Она не надеялась, что он сработает на этот раз, но…       — Портрет … очень сговорчив, если кинуть в него пару угроз.       — Гарри! — воскликнула она, не веря, что он был способен на это.       — Как я уже сказал, у меня были причины для беспокойства. И если бы ты уделила время на разговор со мной, то понимала бы почему.       Гермиона проигнорировала копьё, брошенное в сторону её чувства вины, полоснувшее по краю, но пока ещё не заставляющее кровоточить.       — Что было потом? — спросила она в лоб, предполагая возможный исход событий. Хотя она могла бы и не спрашивать. У подобной ситуации может быть только одна развязка. Разница в количестве оскорблений и пролитой крови.       — Спроси у Джинни, которая помогла ему наложить маскирующие чары и заживить некоторые раны. Поверь мне, тебя бы шокировало его расквашенное лицо, — прочавкал Рон, вгрызаясь в бутерброд с сыром.       — Может быть, ты прекратишь? — спросил Гарри, оставляя без внимания вопрос Гермионы.       — Я не собираюсь прекращать. Я просил подождать меня. А ты попёрся туда один. Вместе бы мы наваляли Малфою так, что он бы не встал с кровати, — зло прошипел Уизли, сузив глаза. — А теперь я сижу здесь, и должен видеть его хорьковую рожу, — вилка взметнулась в воздух, имитируя волшебную палочку, когда он указал на слизеринский стол. — Так себе удовольствие.       — То есть вас только это волнует, да? Что ему мало досталось? — спросила Гермиона, не веря, что они вернулись к этой теме. Словно ходили по кругу. Из раза в раз. Из года в год. Оказывались у самых истоков.       — Меня волнует то, как ты позволяешь ему с собой обращаться, — начал Гарри, переводя стрелки на неё. Как будто они играли в горячую картошку, бросаясь упрёками, обжигающими кончики пальцев. — Терпишь его выходки. То, что они устроили вечером, — непозволительно. Как и то, что ты не ищешь помощи, когда точно в ней нуждаешься.       Гермиона почувствовала, как сердце замерло, когда они вступили на эту территорию. Словно, оступившись, сделали шаг в зыбучий песок. Случайно аппарировали на минное поле.       Нужно было перевести тему. Разбавить чёрную краску более светлой. Бросить слово, способное сместить намеченный курс, потому что пока что этот диалог упрямо двигался на айсберг Титаником, но как только её обветренные губы открылись в попытке что-то сказать, Гарри оборвал её фразой, взорвавшейся той самой миной.       — Иногда мне кажется, что мы отдаляемся, и, если случится что-то действительно серьёзное, ты её не попросишь.       Это был он. Тот самый упрёк. То самое копьё, попавшее в яблочко. Заставляющее её сердце кровоточить, захлёбываясь кровью. Будто Гарри знал, куда метить. Словно долго и упрямо набивал руку, чтобы точно попасть в цель. Ни на миллиметр не ошибиться.       Гермиона чувствовала, как дыхание перемалывалось в груди и забивалось в лёгких, не находя себе выхода.       Но каким-то чудом заставила себя улыбнуться.       — Гарри, — она постаралась прибавить голосу красок, протягивая ладони и накрывая ими руки мальчиков, чтобы привлечь к себе внимание. — Это не так, — едва слышно прошептала, не давая дрожи просочиться. — Я ни на секунду не забываю, что мы есть друг у друга. И что я всегда могу рассчитывать на вашу помощь.       И она не врала.       Она бы смогла пройти детектор лжи, если бы потребовалось.       Просто в её случае ничем не помочь.       Она видела, как Гарри прикусил губу (ужимка, означающая внутреннюю борьбу и сожаление) и кивнул, а Рон, небрежно бросив вилку, в жесте поддержки похлопал холодной ладонью по её руке.       — Прости, Гермиона. Я перегнул палку, — сказал Гарри, помедлив, поднимая на неё тяжёлый взгляд. — Мне кажется, я схожу с ума. В последнее время столько всего навалилось, что я едва успеваю обрабатывать информацию. Мне жаль, что я на тебе сорвался, — он снял очки и с силой потёр глаза.       Именно поэтому Гермиона лучше умрёт раньше срока, чем позволит очередной новости лечь на его спину тяжёлым грузом, ломая хребет.       — Всё в порядке, — ответила она, мягко ему улыбнувшись. — Я понимаю твоё беспокойство.       — Сейчас тебе лучше? — спросил Рон, отхлёбывая чай с протяжным хлюпаньем.       — Что? — удивлённо переспросила она.       — Ну, после отравления.       Гермиона вспомнила про выдуманную отговорку. Одну из многих, которую ей придётся использовать за длинный учебный год. И, наверное, ей стоило перестать быть настолько рассеянной. Потому что рассеянность — самый большой враг лжи.       — Сейчас да, — кивнула она.       Насколько это было возможно.       — Я рад. Ты же придёшь на общее собрание старост?       Гермиона сдержала порыв переспросить Рона, о чём была речь, отдалённо вспоминая об обязательных встречах старост раз в две недели.       Первое собрание должно было быть сегодня.       И, конечно, она была слишком занята вопросами своего выживания, чтобы помнить об этом.       — Конечно, я же главная староста, — ответила она, делая глоток чая, облокачиваясь локтями на стол. Главная староста, которая совершенно не помнила о чёртовом собрании. — В три? — сказала она рандомное время и, увидев кивок Рона, едва заметно выдохнула.       — Да, — ответил он, бросая взгляд на старинные настенные часы, резко всполошившись и вскакивая на ноги. — У меня встреча с Кэти Белл! Я совсем с вами заболтался. Гермиона, встретимся на собрании. И с тобой тоже увидимся, предатель, — добавил он, деланно зло зыркнув на Гарри, на что тот раздражённо закатил глаза.       Гермиона провожала Рона взглядом, чувствуя, как нить напряжения натянулась между ней и Гарри, стоило Рону покинуть стол.       — Он выглядит счастливым, — сказала она, чувствуя, как медь кубка обжигала ладони. — Должность старосты идёт ему на пользу.       — Но не тебе.       Гермиона слишком устала, чтобы спорить.       В этом был весь Гарри. Слишком упрямый, чтобы уступить.       — О чём ты хотел поговорить? — перевела она разговор.       Гермиона заметила, как Гарри просканировал пространство сощуренным взглядом, убеждаясь, что вокруг них никого не было. Большинство учащихся уже покинули стол, готовясь к предстоящим урокам. Раньше Гермиона первой подрывалась, чтобы повторить зазубренные с пожелтевших страниц учебников заклинания и законы, провожаемая взглядами мальчиков, до последнего наслаждающихся завтраком.       Сейчас она сидела спокойно, делая глоток за глотком. Так, как будто располагала бесконечным запасом времени. Подчинила его себе плетями и розгами. Так, будто оно не расплывалось в циферблатной симметрии от кипящих в глазах слёз каждый раз, когда она бросала мимолётный взгляд на часы.       Забавно.       Гарри наклонился вперёд, словно сдавшись и приняв наконец какое-то решение.       — Это касается Малфоя, — еле слышно прошептал он.       Раздражение от одного упоминания его имени ударило в грудь, проламывая рёбра.       Переизбыток Малфоя в её жизни давал о себе знать.       — Гарри… — начала она, резко качая головой.       — Это серьёзно, Гермиона, — перебил он на полуслове. — Как ты думаешь почему я так переживал?       Она было хотела ответить, что он переживал всегда. А ещё преувеличивал (будто бросал в любую тему Энгоргио, небрежно взмахивая палочкой), но прикусила язык. Гермиона не хотела бить тяжёлым ботинком по их и без того покрытым гематомами отношениям, безжалостно избитыми долгим летом и последними днями, сотканными из недомолвок и молчания.       — Я кое-что слышал. Малфой говорил о каком-то задании, — добавил Гарри, повышенной интонацией выделяя последнее слово. Исходя из выражения его лица речь вряд ли шла о Рунах или Травологии.       Притуплённая боль и прохудившаяся концентрация едва ли могли помешать осознанию.       — Ты имеешь в виду...? — намекнула она, не желая вдаваться в подробности. Словно эти подробности открывали жадный оскал зубов, стоило её языку чиркнуть по нёбу в попытке их произнести.       Она ожидала красноречивого взгляда. Смазанного кивка. Неопределённого, но уверенно сказанного «возможно». В крайнем случае, хриплого «да».       Она никак не ожидала услышать это. Не так рано. Словно живущие в её голове страхи о надвигающейся войне ожили, воплотившись в дрожащих звуках. Будто война была ближе, чем кажется. Уже нацеливалась на их покрытые испариной спины.       — Да. Я думаю, он — Пожиратель, — едва слышно прошептал он, но это не помешало последнему слову пролететь по воздуху, пробраться в её уши и с жадностью впиться в барабанные перепонки.       — Я бы не стала разбрасываться подобными предположениями без доказательств.       — Что ж, у тебя есть возможность их собрать.       — Ты хочешь, чтобы я за ним следила? — спросила Гермиона, не стараясь скрыть яда в голосе, сдерживая порыв бросить быстрый взгляд на стол, за которым всё ещё лениво и небрежно завтракали слизеринцы.       — Не думаю, что тебе понадобится за ним следить. Достаточно просто быть внимательной. Малфой не особо-то печётся о сокрытии своей тайны, судя по тому, как он разбрасывается секретами в гостиной, не накладывая заклинание недосягаемости, или хотя бы обычное заглушающее.       Они ещё долго сидели в тишине, пока Большой Зал окончательно не опустел, но Гермиона так и не разобралась, что делать с брошенным Гарри предположением.       Словно ей не хватало своих.

***

      Малфой налил третью по счёту чашку кофе, пытаясь вдохнуть в себя хоть немного энергии, опустошая кофейник. Наверное поэтому все, кто сидел рядом с ним за столом, перебивались чаем.       И ему было похуй на развивающуюся тахикардию. Всё, что могло сократить его дни, очень приветствовалось.       Особенно то, что могло сократить такой хуёвый день, как этот.       Тело ломило после вчерашней драки, несмотря на использованную заживляющую мазь. А каждый взгляд, брошенный через зал в сторону грёбаных гриффиндорцев, заставлял ненависть течь обжигающей патокой по грудной клетке.       Чёртова Грейнджер соизволила прийти на завтрак.       Нихуя себе.       Неужели его вчерашний милый комментарий и парочка агрессивных стуков в дверь сработали.       Он до сих пор не понимал, как Святой Поттер смог пробраться в гостиную без пароля, но подозревал, что в этом замешан портрет. Малфой был настолько зол, что ночью сорвал его с двери в гостиную под вопли придурошного старика на гобелене, изначально собираясь выбросить его с Астрономической башни, но позже сжалившись (на самом деле, он был настолько заебавшимся, что просто не смог бы подняться по винтовой лестнице), поэтому просто прилепил его на противоположную стену с помощью заклинания, попутно наложив Силенцио.       — Как ты себя чувствуешь? — спросила Пэнси, нежно касаясь его скулы тыльной стороной руки.       Драко поморщился. Он не очень любил проявление нежности на публике, предпочитая оставаться достаточно сдержанным.       — Может быть вы оставите свои телячьи нежности? Я вообще-то ем, — лениво протянул Нотт, с аппетитом вгрызаясь в бутерброд.       — Твой аппетит не способен испортить даже труп соплохвоста, лежи он у тебя перед носом. Не причитай, — оставил едкий комментарий Блейз.       Малфой закатил глаза, мягко убрав руку Пэнси со своей скулы.       — Всё нормально, Пэнс, — вяло промямлил он, без особого энтузиазма осматривая ломящийся от еды стол, всё-таки решая положить на тарелку немного омлета.       Аппетита не было. Он в принципе забыл, когда ел с удовольствием. Без привкуса ядовитых мыслей на корне языка. Хуёвая приправа. Он вряд ли мог бы рекомендовать её кому-либо ещё. Разве что заебавшему его Поттеру.       Малфой прошёлся взглядом по переполненным тарелкам Блейза и Нотта, с аппетитом уплетающих всё, до чего дотягивались их жадные руки. Перевёл взгляд на тарелку Пэнси с аккуратно положенным кусочком сыра и хлебца. Явно сидела на очередной диете, вычитанной в конченом модном журнале для молодых ведьм.       Он не успел себя остановить. Взгляд сам собой потянулся через зал. Грейнджер, поставив острые локти на стол (вряд ли грязнокровок учат хорошим манерам), держала в руках кубок, делая глоток за глотком. Стоящая рядом тарелка, поблёскивая в ленивом солнечном свете, была абсолютно пустой. Неудивительно, что она падала в обморок. Хуева идиотка.       Наверняка решила сбросить пару килограммов, чтобы привлечь утекающее сквозь пальцы внимание Уизли. Кажется, он пару раз видел, как тесно Рыжий общался с одной из гриффиндорок. Что ж, Драко не думал, что это сможет помочь Грейнджер. Что в принципе хоть что-то сможет ей помочь.       — Ты не забыл о первом общем собрании старост? — мягко спросила Пэнси, прервав его мысли, откусывая кусочек от хлебца. — Оно сегодня около трёх.       Что ж, хуёвый день, оказывается, может стать ещё более хуёвым.       Малфой тяжело вздохнул.       — На нём обязательно быть? — раздражённо процедил Драко, снова давясь кофе. Может быть, Вселенная сжалится, и он упадёт прямо здесь от стёртого в клочья сердца. Всяко лучше, чем несколько проёбанных часов.       — Ты же знаешь, что да, — спокойно ответила она, давно смирившись с его перепадами настроения. Иногда его раздражало её понимание. Её собранность. Безукоризненная идеальность. Они слишком явно указывали на его недостатки, безжалостно тыкая пальцем в каждый наточенными ногтями, оставляя кровоточащие серповидные раны.       Малфой поднял вверх почти что пустую чашку, имитируя тост.       — За хуёвый день, — прошипел он, выпивая залпом, чувствуя, как осадок кофе крупицами въедался в рецепторы языка.       Может быть, у Нотта завалялась очередная бутылка огневиски.       Чтобы пережить этот день нужно что-то покрепче.       Или хуев океан кофе, по цвету напоминающий нефть, чтобы один раз нырнуть и больше не выплыть.

***

      — Что вы думаете по поводу распределения бюджета? — неприятным, режущим слух высоким голосом протянула Белл. Хвала Мерлину, что она молчала во время игры в квиддич. Малфой бы точно ёбнулся с метлы, если бы ему пришлось слушать эту какофонию звуков на поле.       Это был шестой по счёту вопрос. Даже Мисс-в-каждой-бочке-затычка-Грейнджер бо́льшую часть времени молчала, прижимаясь к рядом сидящему Уизелу так, будто он был её последней надеждой не сдохнуть одной с пятьюдесятью кошками.       Малфой бросил очередной взгляд на настенные часы, стрелки которых как будто ему на зло передвигались слишком медленно. Словно кто-то раз за разом накладывал на них чёртову Импедименту.       Он планировал провести свой день по-другому. Наконец-то подступиться к заданию. Начать делать хоть что-то. Пока прокрастинация и вечное откладывание окончательно не сожрали его будущее с потрохами, даже не запивая.       У него не было времени сидеть с признанными зубрилами школы, ярко обсуждающими предстоящие праздники и их организацию.       Каждый его день проходил как ёбаный праздник, заботливо организованный жизнью.       Сидящая рядом Пэнси нашла под столом его сжатую в кулак руку, медленно разжимая скованные напряжением пальцы, чтобы переплести их со своими. Она делала так каждый раз, когда раздражение затапливало его мозг, затмевая нормальный ход мыслей. Чтобы успокоить. Словно он был загнанным в клетку зверем, мечущимся из стороны в сторону, не находя себе места, а она хуевой дрессировщицей.       Иногда это помогало. Иногда раздражало ещё больше. За плещущейся в грудной клетке словно в разбитом бокале агрессией Малфой едва ли мог различить, к какому из вариантов это сейчас привело. Скорее ко второму. Он подавил в себе порыв вырвать руку, сжимая губы в тонкую линию.       — Мы должны распределить его так, чтобы хватило ещё на Рождество. В прошлом году оно было не таким выдающимся из-за излишних трат на Хэллоуин.        Драко бросил взгляд на пуффендуйского задрота, сидящего напротив. Что ж, кажется, он понял, почему ему нравилось ебаться с этой темой. Вряд ли ему давал кто-то ещё.       — Нужно составить бюджет, — подтвердила староста Когтеврана, которую он видел в первый раз в своей жизни. — Кто займётся его распределением?       Её взгляд полоснул по каждому сидящему в комнате лицу, едва задерживаясь на Малфое.       Странно, что на это охуительно интересное предложение не поднялся лес рук.       — Обычно этим занимаются главные старосты, — снова этот противный писк из угла пыльного кабинета.       Если бы Драко умел убивать взглядом, Белл была бы уже мертва.       — А вам не кажется, что у главных старост и так дохуя забот? — раздражённо выплюнул Малфой, надеясь, что никто из присутствующих не упадёт в обморок от произнесённого мата, как это сделала Грейнджер день назад.       — Приставка «главные» тебе ни о чем не говорит? — бросил пуффендуец, самодовольно усмехнувшись, словно произнёс что-то чертовски остроумное.       Ещё немного, и Малфой задушит себя галстуком.       Большой палец Пэнси нежно мазнул по тыльной стороне его руки.       — Если тебя это настолько ебёт, я могу присобачить этот значок на твой пиджак. Смотри, не кончи раньше времени, — прошипел Малфой, не сумев совладать над разъедающими мозг эмоциями.       — Драко, — едва слышно прошептала Пэнси с упрёком, стараясь привести его в чувства. Словно он действительно был нашкодившим, запертым в вольер щенком.       Как же заебало.       — Мы сделаем это, — произнесено тихо, но достаточно уверенно. Грейнджер действительно жаждала умереть. Драко впился в неё углями зрачков, наблюдая как Уизли что-то агрессивно шептал в её ухо.       И это, наверное, был первый раз, когда мнения Малфоя и Рыжего пересекались.       Малфой надеялся, что первый и последний.       — К следующему собранию бюджет будет готов, — заверила она, игнорируя брошенный в неё возмущенный взгляд Уизела, сочащийся несогласием.       Кажется, кого-то ждала семейная ссора. Как трогательно.       — Все вопросы на сегодня решены? — выплюнул Драко. — Можем быть свободны?       И вряд ли кто-нибудь из находящихся с ним в одном пространстве мог бы ему сейчас возразить.       Малфой молниеносно подорвался со стула. Пэнси неспешно встала за ним, собирая лежащие на столе книги. Она слишком ценила себя, чтобы позволить себе рваное движение или спешку. Словно носила на голове невидимую корону, которую не могла обронить. Каждый поворот головы. Каждое движение рук — чёткое. Выверенное под линейку.       — Давай быстрее, — бросил он ей, мечтая поскорее закурить и спокойно выдохнуть. Вытравить накопившуюся агрессию.       — Малфой, — услышал он своё имя, но не особо горел желанием встречаться с Грейнджер взглядом, зная, что он обжигающей лавой не оставит от неё живого места.       — Разберёшься сама, — прошипел Малфой ей, выходя из кабинета самым первым, с яростным стуком хлопая дверью, чувствуя себя домашним эльфом, наконец-то получившим вещь хозяина.       В его случае свобода заключалась в зажатой в зубах сигарете.       И пусть хоть кто-нибудь попробует это у него отобрать.