11

Lost till you're found Swim till you drown Know that we all fall down one republic — all fall down

Боль — иллюзия чувств, отчаяние — иллюзия разума, выше них есть только смерть, ждущая как молчаливый судья.

      Говорят, что в таких случаях время замирает. Бальзамируется. Застывает янтарём. Но Драко чувствовал, как оно крошилось сквозь пальцы, а секунды вторили каждому выдоху Грейнджер, вырывающемуся из её искусанных губ.       Будто счёт шёл на эти грёбаные жалкие секунды, и он в любой момент мог оказаться в одной комнате с остывающим трупом, если ничего не сделает.       В этот раз Малфой не раздумывал долго. Не метался по комнате в попытках найти пятый угол. Мысль оставить её бьющееся в судорогах тело почему-то не посетила его головы. Не ужалила, как тогда. В коридоре. Даже не посетила её наглым гостем, шипящим, что правильно, а что нет, возмущённым голосом отца. Все до этого копошившиеся в его голове мысли исчезли. Растворились, как под действием уксуса на ковролине растворяется самое едкое и невыводимое пятно. Оставляя лишь одну — помочь Грейнджер.       Он никогда не мог бы себе представить, что что-то подобное пронзит его голову молнией, не оставляя выбора. Не два эти слова рядом друг с другом. Это было диким и болезненным, но отчаянно правильным. Как осознание того, что у жизни есть всего лишь один исход. Тот самый, от которого он хотел бы её избавить.       Малфой подошёл ближе, стараясь закрыть рот кричащей внутри панике, стремительно наклоняясь к Грейнджер, всматриваясь в неестественно закатившиеся глаза и побледневшее лицо. Провёл кончиками пальцев по покрытой испариной щеке. Он, блять, ещё не видел никого в таком состоянии. Это было новым. Отвратительно пугающим. Будто самые ужасные страхи выпрыгнули из его головы хуевым чёртом из табакерки. Будто он в первый раз встретился один на один со смертью , которая села на диван и впилась в них зрачками, ожидая действий. Блядского шоу. И несмотря на то, что он знал, что ему предстоит ещё тысячи свиданий с этой сукой в ближайший год, он не хотел, чтобы первое началось именно так. Не сейчас.       — Грейнджер, — прошипел он, легко ударяя её по щеке в попытке привести в чувства, ощущая подрагивающими от стресса пальцами холод её кожи. Она продолжала дрожать осенним листом на полу, словно в его кошмаре. Но на этот раз он не мог это остановить. Не мог сказать жёсткое «прекрати» Белле. Потому что грёбаное Круцио исходило из её собственного тела, и Драко никогда не слышал о подобных проклятиях. Не знал, что предпринять.       Он вспомнил обжигающий холодом голос матери, сухо говорящий ему, что делать, когда она не успела скрыться в спальне, и Драко наткнулся на её лежащее на полу тело и пятна крови, ярко выделяющиеся на мраморе.       «Драко, без эмоций. Если ты хочешь помочь, нужна холодная голова. Без примеси паники или злости».       Это было не в первый раз. Её обморок. Он был в этом уверен. Когда Грейнджер свалилась у его ног, как выпущенная из костлявых пальцев Трелони карта Башни, то после пробуждения в своей комнате не удивилась этому, лишь в очередной раз впившись в него своим ненавистным взглядом. Будто это не было чем-то из ряда вон выходящим. Значит она знала, как с этим справляться. Что предпринять. Но тогда не ответила на его чёртов вопрос о причинах обморока, как обычно играя на его нервах, даже в этом не желая облегчить ему жизнь.       Хуева идиотка.       Если это было не в первый раз. Должно быть что-то. Какой-то антидот.       Зелье. Мать всегда пользовалась зельем в экстренных случаях.       — Я сейчас, — прошептал он пересохшими губами на автомате, будто Грейнджер его слышала, и, вскочив на ноги, стремительно направился в её комнату, ударившись по пути плечом о дверной косяк, но, кажется, не заметив боли за бьющимся в черепной коробке адреналином.       Он практически выдернул дверь с петель, толкая её другим плечом со всей силы, не думая, что она будет открыта.       Малфой пробежался взволнованным взглядом по комнате, заставляя себя сконцентрироваться. Рассмотрел пустующие полки (он ожидал, что те будут ломиться от книг), прошёлся по покрытому царапинами от минимум столетнего использования столу, и наконец-то зацепился глазами за прикроватную тумбочку.       Склянка зелья стояла на ней, преломляя скудные сентябрьские лучи догорающего дня, привлекая к себе внимание.       Укрепляющее зелье.       Горький вкус, спровоцированный мгновенной ассоциацией, ошпарил его язык. Отвратительно знакомый. Нарцисса пичкала его этой гадостью после многочасовых тренировок Люциуса, больше похожих на пытки, чтобы привести в чувство.       Малфой подошёл к тумбочке, схватил зелье и выбежал из комнаты Грейнджер, направляясь в гостиную.       Она всё ещё билась в конвульсиях, и, наверное, это было хорошим знаком, потому что означало, что она была жива.       Малфой сел на пол, ставя склянку рядом с собой, чтобы осторожно поднять голову Грейнджер и положить на своё колено.       Её непослушные волосы путались в длинных пальцах, и это было очередным скалящимся ему в лицо дежавю, словно он попал во временную петлю, переживая одну и ту же сцену раз за разом.       — Сейчас, ещё немного, Грейнджер. Сейчас станет легче, — шептал он, вглядываясь в её ставшее ещё более бледным лицо. Пэнси никогда не могла добиться такой аристократичной бледности. И эта дебильная мысль, на секунду пронзившая мозг, практически заставила рассмеяться. Охуительно иронично. Наверное, ей стоит посоветовать этот способ. Очень действенно.       Малфой взял колбу в дрожащие от напряжения руки (словно от прикосновений заразился тремором), и быстро откупорил пробку, свободной рукой хватая её за щеки, одновременно приподнимая колено.       Мать обычно давала ему выпить целую склянку после особо тяжёлых случаев, поэтому он влил в неё всё содержимое, держа голову так, чтобы она не захлебнулась.       Это должно было помочь. Должно, блять. У него не было плана Б. Никаких больше вариантов.       Драко развернул её к себе, проходясь большими пальцами по острым скулам, вглядываясь в лицо, надеясь рассмотреть хоть какие-то признаки жизни.       Дрожь начала утихать, но он всё ещё чувствовал кончиками пальцев её остатки.       Какого-то хуя сердце в его груди замерло, пока он ждал хоть какой-то реакции, на автомате зарывшись пальцами в копну волос и прижимая её голову ещё ближе к своей груди.       Только облегчённый вздох, обжегший его кожу через рубашку, заставил сердце снова забиться.       Он мог поклясться, что слышал хлопки костлявых рук, вторящий этим глухим ударам.       На сей раз эта сука ушла ни с чем.

***

      Протяжный стук в дверь вырвал его из сна, заставив несколько раз моргнуть, чтобы прийти в себя. Солнечный свет уже пробивался сквозь окна, размазывая золотистые блики по поверхности стен.       Он не заметил, как его мозг отключился, насильно утягивая в царство Морфея прямо на неудобном диване, когда он на секунду присел, устав мерить тесное пространство гостиной своими шагами.       Ночь была тяжёлой. Мягко сказано. Она была блядским адом на земле. Не то чтобы остальные были лучше, но эта наверняка насильно заняла место в его личном топе, переплёвывая бессонные от кошмаров ночи. Потому что была кошмаром наяву.       Малфой бросил взгляд на часы. Девять утра. Блять. Он проспал завтрак.       Драко подошёл к двери, открыв её ледяными пальцами за ручку, и встретился взглядом с как всегда идеально выглядящей Пэнси. Он был уверен, что она как минимум продала душу дьяволу, чтобы выглядеть так с утра каждый день, вне зависимости от дня недели или месяца. Словно перманентно кутала себя в чары Красоты. Что, наверное, было не далеко от правды. Вся её магия уходила на поддержание привлекательности. И, наверное, это было то, что больше всего бесило его.       То, что она сводила себя к хуевой оболочке, перечёркивая внутреннее содержимое. Будто оно не было важным. Несущей конструкцией каждого. Каждой. Пол не имел значения.       — Доброе утро, — едва слышно протянула она, больше ничего не говоря и изучая его взглядом. Драко устало облокотился на проём двери, отвечая ей тем же, не зная, что вообще можно сказать.       Утро явно не было добрым. Как и все остальные в его жизни. Это было нормой. И, наверное, им стоило бы отказаться от этой традиции общества, потому что она нисколько не соответствовала реальности. Была грёбаной пародией. Чьей-то шуткой.       — Утро, Пэнс, — наконец ответил он, не конкретизируя, каким оно было для него.       — Ты не пришёл на завтрак, — сказала она, вглядываясь в его лицо. — И выглядишь уставшим.       — У тебя припасены ещё какие-то факты? Может быть, что-нибудь, чего я не знаю? — усталость просачивалась в его голос, смешиваясь с грубостью, создавая взрывной коктейль.       Пэнси закатила глаза (когда-то заразилась от него этой привычкой), показывая этим, что сказанное её не укололо. Словно у неё был блядский иммунитет на его грубости.       — Необязательно быть такой задницей, Драко. Я просто решила проверить как ты. Люди так обычно делают, когда состоят в отношениях. Вряд ли это тебе знакомо. Вот, — проговорила она, достав из сумки завёрнутый в салфетку круассан (это действительно была забота, потому что только она могла заставить Паркинсон положить в дорогущую сумку что-то, что могло оставить россыпь крошек на подкладке), и заставила Малфоя его взять, притянув к себе его запястье и раскрыв ладонь, чтобы вложить в него булочку. Резко. Желая уйти. Потому что каждое проявление подобной заботы давалось ей непросто. Жадно откусывало несколько кусков от её гордости. Драко знал.       Пэнси развернулась на каблуках, собираясь покинуть прихожую, когда он заставил себя остановить её, мягко касаясь тонкого запястья.       Она действительно не заслуживала всего этого. Но он всё меньше был уверен в том, что мог предложить ей что-то ещё.       — Прости, — выговорил он, чувствуя, как это слово обожгло его глотку. — Ты знаешь, что всё это не относится к тебе.       — Что случилось? — спросила она, переступая через себя, действительно за него беспокоясь.       Картинка подрагивающей от судорог Грейнджер встала перед его глазами, практически ослепляя.        — Ничего, — еле слышно ответил он (охуительное ничего, Малфой), — просто немного сдали нервы, и я вчера выпил лишнего. У меня похмелье, Пэнс. Я сейчас не лучший собеседник.       Она посмотрела на него с плескающимся в зрачках подозрением, потому что слишком хорошо его знала, но, видимо, слишком устала, чтобы пререкаться.       — Я запрещу Нотту давать тебе огневиски. Иначе у тебя скоро откажет печень, — ответила она, и её глаза блеснули злостью.       Малфой покачал головой, делая шаг навстречу, после мягко притягивая её к себе, держа в одной из ладоней завёрнутый в салфетку круассан, сжимая его в бесформенное месиво.       — Тем лучше для меня, — просто ответил он, выдыхая в её макушку, зная, что это простое действие всегда успокаивало.       Он практически почувствовал, как она закатила глаза. Пэнси была единственной, кого волновало его здоровье. И, наверное, ему следовало бы научиться это ценить. Если бы они жили в другой Вселенной.       Малфой мазнул взглядом по наручным часам, смотря на расположение натянутых стрелок циферблата.       — Ты опоздаешь на ЗоТИ, — прошептал он, делая шаг назад, медленно вытаскивая свободную ладонь из гладких послушных волос Пэнси, прежде мягко отодвинув от себя её голову.       — Не мы опоздаем?       — Я не пойду.       — Снейп порвёт тебя на британский флаг, когда не обнаружит в кабинете.       Малфой скомкано усмехнулся.       — По крайней мере, это отсрочит мою смерть. В таком состоянии я точно усну на его паре и схлопочу Аваду. Не думаю, что ты хочешь провести день с сидящим рядом трупом.       Полные губы Пэнси расплылись в мягкой улыбке.       — С вероятностью в сто процентов, — кивнула она, вставая на цыпочки, чтобы оставить на его покрытой двухдневной щетиной щеке смазанный поцелуй.       — Я зайду вечером.       — Лучше я, — прервал он, ловя её сомневающийся и полный неверия взгляд. — Обещаю.       И по тому, как она, ещё раз кивнув, развернулась на каблуках и скрылась за дверью, можно было сказать, что она всё ещё верила его обещаниям.       Будто они уже целую Вечность не стоили и цента, упав в цене на рынке доверия.       Столько раз ему приходилось врать.

***

      Пэнси зашла в кабинет, занимая привычное место, ставя сумку на рядом стоящий стул — она знала, что Малфоя не стоило ждать на этом празднике жизни.       Факт того, что она всё-таки пришла к нему несмотря на то, что зареклась не бегать за ним, как чёртова третьекурсница, всё ещё отравлял неприятно скалящееся ей в лицо солнечными лучами утро. Слава Мерлину, окна в кабинете ЗоТИ были завешаны плотными шторами, не дающими солнцу пробраться в комнату. Яркое солнце в такой отвратный день — настоящее преступление. Наверное, её ненависть к подземельям была надуманной. Нельзя было ненавидеть то, что настолько откликалось приросшему к ней чувству опустошения.       Она услышала смех Забини за своей спиной, видимо, спровоцированный очередной нелепой шуткой Нотта, но не обернулась, зная, что они в любом случае сядут рядом с ней.       — Местечко свободно? — спросил Нотт, пряча руки в карманы и перекатываясь с носков на пятки.       Пэнси кивнула, даже не одарив его взглядом. Она достала учебник из сумки и заметила на нём мелкую россыпь крошек. Мысль о том, что она-таки притащила ему этот чёртов круассан, неприятно ужалила сознание. Иногда она не могла объяснить свои никому (особенно ему) не нужные приступы заботы, больше похожие на чёртову эпилепсию. Она также не могла их контролировать, осознавая, что сделала что-то уже постскриптум, когда ситуация уже была написана на страницах их взаимоотношений. Паркинсон знала, что Драко ненавидел это, но не могла не беспокоиться о нём, словно эта функция была вшита в её мозг и прилагалась вместе с рождением.       — Малфоя не будет? — задал вопрос Забини, садясь по другую сторону, небрежно закидывая ногу на ногу, чуть не задевая ботинком её обнажённое колено, но всё-таки оставляя между ними несколько сантиметров.       Она помотала головой, впиваясь взглядом в висящую над Снейпом картину, изображающую последствия Авады Кедавры — мёртвое тело с пустым взглядом, смотревшим прямо в душу. Только Снейп мог повесить картину трупа в своём кабинете в научных целях на самом видном месте. Что ж, это способствовало мотивации изучать предмет, чтобы избежать подобной судьбы.       — Ты разучилась говорить? — протянул Нотт, стуча тонкими пальцами по столу, зная, как её раздражала эта привычка.       — Отстань от неё, Нотт. Видишь, она не в настроении, — перебил его Забини, и Пэнси кинула на него благодарный взгляд.       Поттер и Уизли забежали в кабинет, едва успев вовремя, садясь за единственный свободный стол, стоящий в первом ряду, и, исходя из загнанного взгляда рыжего, он был не очень рад этому факту.       — Что-то они сегодня не в полном составе, — прокомментировал Забини, смотря в ту же сторону и транслируя её же мысли.       Снейп уже было бросил недовольный взгляд на чуть не опоздавших гриффиндорцев, когда в проёме двери появилась голова Колина Криви, впившегося в профессора полными страха зрачками.       — Можно войти? — спросил сочащимся испугом голосом, и, получив сухой кивок декана, сделал несколько осторожных шагов в центр кабинета.       — Я хотел предупредить Вас, профессор, что главных старост школы не будет на сегодняшнем занятии, — рвано проговорил он, стараясь выдержать на себе злобный взгляд Снейпа.       — Отчего же?       — Мне не сказали подробностей. Возможно, профессор МакГонагалл владеет бо́льшей информацией, — ответил он, но читающаяся в его голосе дрожь ставила под вопрос всё вышесказанное.       — Свободен, — единственное слово, сказанное безапелляционно, заставило третьекурсника вздрогнуть и мгновенно покинуть кабинет, едва слышно прикрывая за собой дверь.       — Когда-нибудь, в другой жизни, главным приоритетом старост школы будет учёба, — тихо протянул Снейп, одаряя каждого ученика ядовитым взглядом, после начиная лекцию о материале сегодняшнего урока, проходящего мимо расфокусированного внимания поглощённой своими мыслями Паркинсон.       У происходящего было два варианта.       Два лаконичных объяснения.       Либо Драко Малфой находился сейчас в четырёх стенах с Гермионой Грейнджер, выполняя навязанное МакГонагалл задание, стараясь не возненавидеть её ещё больше от сковывающего черепную коробку похмелья.       Либо он соврал ей в очередной раз.       И как бы ей ни хотелось верить в первое, второй вариант был слишком правдоподобным, чтобы его игнорировать.

***

      В пятый раз. Он посчитал. В пятый раз за этот чёртов день он нашёл себя у двери Грейнджер, перебарывая желание дёрнуть за ручку, чтобы в очередной раз убедиться в том, что с ней всё в порядке. Точнее, что она всё ещё дышала, что читалось по едва заметно вздымающейся груди, укрытой одеялом, которое он накинул на её бьющееся в ознобе тело после того, как странный приступ стих.        Он отнес её в комнату, как чёртов принц.       На руках.       Опять.       Ему точно было необходимо податься на пробы. Так охуительно он вжился в роль. Во второй раз за какие-то две недели. Осталось только заучить реплики и переодеться в дорогой костюм, чтобы точно соответствовать сценарию.       Малфой выдохнул протяжное «блять», мягко дёргая за ручку, после делая шаг в темноту комнаты, обеспеченную впитывающими солнечный свет шторами.       Она лежала в другой позе, развернувшись к покрытой сетью трещин стене. Так, что он мог видеть только копну спутанных волос, тёмным пятном размазанных по белой подушке, и очертания острой скулы, немного прикрытой пледом. И эта смена положения тела, дающая понять, что она совершала движения во сне, хоть немного, но успокоила его. Если то, что он чувствовал, было беспокойством, конечно.       Он не мог дать название тому ощущению, липкой плёнкой приклеивающемуся к груди, затрудняя дыхание. Малфой не мог понять, что это было. И, наверное, вовсе не хотел называть это. За весь свой достаточно скудный отрезок жизни он смог понять, что назвать головную боль головной болью значит признать факт её наличия. Сфокусироваться на ней. Принять давление на покрытые испариной виски, как факт. Как норму. Как чёртову данность. Он не хотел, чтобы это стало его нормой, не горел желанием, чтобы это когда-либо ещё произошло. По крайней мере, он надеялся на то, что если что-то подобное случится ещё раз, он будет находиться в радиусе километра от подобной катастрофы, больше никогда в это не вовлекаясь.       Малфой сделал ещё несколько осторожных шагов, подходя к столу, на котором лежал наколдованный им стакан воды и купленные ею в Хогсмиде лакомства, которые он не заметил вчера. Они были расфасованы в прозрачные пакеты и украшены бантом с прикреплённой к нему открыткой. Малфой потянулся пальцами к одной из открыток, раскрывая её и проходясь взглядом по написанной аккуратным почерком (как будто у Грейнджер мог быть другой) фразе.       «Попробуйте волшебство на вкус».       Малфой вспомнил подбегающих к ней перед походом в Хогсмид первокурсников, складывая две части простой головоломки в одну картину.       Ну, конечно. Вряд ли Грейнджер могла бы проигнорировать возможность сделать кого-то счастливым, не нарушая правила школы.       Он повернул голову в её сторону, сталкиваясь взглядом с прикрытым копной волос затылком, стараясь погасить тяжёлый вздох, чуть не сорвавшийся с его губ. Иногда ему было интересно, каково это — быть гриффиндорцем. Жить для других, постоянно вычёркивая себя из списка приоритетов или ставя на самое последнее место. Наверное, ему не суждено прочувствовать. В него были зашиты совершенно другие ценности.       Драко отвернулся от неё, заставляя себя вернуться в гостиную прежде, чем она успеет приоткрыть тяжёлые от долгого сна веки, замечая его рядом, что могло спровоцировать в её переполненной ненужным хламом голове мысли о том, что он сидел рядом с ней до момента, когда она придёт в себя, охраняя каждый её рваный вдох. Как будто ему, блять, в принципе было до этого дело.       Он вышел из комнаты, почему-то тихо прикрывая дверь, после направляясь в гостиную, падая в кресло и хватая с журнального столика смятый пергамент, вцепляясь в него глазами и стараясь сконцентрироваться на косых строчках, куда выписывал свои догадки по местонахождению исчезающего шкафа.       Конечно, он соврал Пэнси. Он выпил вчера не так много. Всего несколько глотков, оставшихся на дне бутылки, чтобы прийти себя и перевести дух после увиденного и пережитого.       Он не пошёл на пары, чтобы заниматься делом (повторяй себе это чаще, Малфой). Потому что заебался терять время на никому не нужные знания, которые никак не пригодятся для выживания в надвигающейся войне. Не потому, что хотел проследить, что с Грейнджер все в порядке. Совсем, блять, не поэтому (Да-да, конечно).       Малфой вцепился пальцами в пергамент, отчего до этого не аккуратно расправленная страница стала ещё более помятой, и с трудом вгляделся в написанные им предположения, вгрызаясь в каждое слово и стараясь уловить его смысл, но мысли путались, завязываясь в плотный узел, не давая сосредоточиться. Возвращаясь к Грейнджер. Словно это было нормальным — думать о ней больше хуевой секунды в несколько месяцев или лет.       Вчера, из-за тревожности и беспокойства, живущих в его груди, он почему-то предпочёл неудобный диван в гостиной своей кровати. Он долго думал о причинах и следствиях этого чёртового приступа, так резко поменявшего его планы на вечер. Малфой понял, что Грейнджер знала, что что-то было не так. Чувствовала приближение неладного, направляясь в свою комнату, чтобы зализать раны обречённым диким животным, боящимся побеспокоить свою стаю. Он успел осознать, что Поттер и Уизли совершенно не подозревали о случившемся, не ведая о её состоянии, которое она скрывала, прячась в пропитанных безопасностью пустых стенах, где никого не было.       Малфой оказывался рядом из-за случайного стечения обстоятельств, охуительно сильно действующих ему на нервы. Грейнджер явно не рассчитывала на чью-либо помощь, надеясь справиться со всем в одиночку.       Малфой представил врывающегося в гостиную Поттера, снова заносящего над его лицом стиснутые в кулак пальцы, замечая отсутствие его и Грейнджер на сегодняшнем занятии ЗоТИ, и бомбардирующего его тонной вопросов, на которые у него не было ответа. Наверное, именно эта мысль заставила его заняться поисками мелкого Криви, обычно докладывающего об отсутствии тех или иных старост на занятии. Его было несложно уговорить. Несколько угроз и обещаний худшего, и он уже трясся мелкой дрожью, обещая выполнить любую из его просьб. Это не было чем-то сложным.       Малфой снова впился глазами в лист бумаги, возвращая мысли в нужное русло, через несколько рваных минут теряя терпение, швыряя пергамент на стол и чуть приподнимая бедра, чтобы достать из кармана штанов смятую пачку сигарет.       Уж это точно должно заставить его отвлечься.       Не было ничего, с чем бы могла не справиться глубокая затяжка и растворяющийся в лёгких никотин.       Малфой знал.       Но искупанные в дыме мысли почему-то отказывались подчиняться, возвращая его к бьющемуся дрожью на холодной плитке телу.       Охуительно.

***

      Малфой подошёл к двери в шестой раз, готовый придушить себя за очередной порыв, когда она с глухим скрипом открылась сама. Он, спохватившись, сделал шаг назад, врезаясь спиной в стену, боясь, что Грейнджер застала его с поличным.       Он столкнулся с ней взглядом сразу. Практически услышал спровоцированный этим столкновением взрыв.       Грейнджер выглядела до охуения потерянной. Так, будто держала на плечах весь мир, и её позвоночник трещал по швам. Так, будто вот-вот рассыпется на рваные лоскуты без возможности сшить себя заново. Он ещё никогда не видел её настолько выбитой из сил, потому что она всегда собиралась в его присутствии, словно накладывая невербальное Репаро, как бы хуёво ей ни было. После любых происходящих между ними стычек, пропитанных взаимной неприязнью. После того, когда она уже несколько раз за последние недели оказывалась у его ног, её ответом всегда был уверенный взгляд и вздёрнутый нос, выводящие его из себя. Но сейчас этого не было. Только опущенные плечи и пустой взгляд. И это настораживало. Заставляло напрячься.       — Малфой? — еле слышный глухой шёпот больше похожий на хруст, задевающий что-то внутри.       Она сделала осторожный шаг вперёд, останавливаясь у порога комнаты. Малфой прошёлся взглядом по её босым ступням (он успел снять кроссовки прежде, чем уложить её на кровать), поднимая глаза чуть выше, замечая, как ноги немного подрагивали, заставляя её опереться о проём двери, чтобы не упасть.       Грейнджер явно не доверяла своим ногам так же, как не доверяла ему. И это было до охуения странным. То, как она опасалась своего тела. То, что у него и её тела было что-то общее. Словно натянутые параллельные нити их жизней меняли своё направление пересекаясь в одной точке. Смазанной. Похожей на черную кляксу.        — Что ж, тебе понадобилось около двенадцати часов, чтобы прийти в себя, Грейнджер. Ставишь новые рекорды, — наконец ответил он, добавляя своему голосу холодности, которая компенсировала внутреннее беспокойство (он всё-таки дал этому название), безжалостно терроризирующее его мозг все это время. — И, видимо, ты не сильно долбанулась головой вчера, раз всё ещё помнишь, как меня зовут. Всё не так хуёво, как я думал.       Он заставил себя хищно ухмыльнуться, после отворачиваясь от неё, будто ему больше нечего было ей сказать. Сделал несколько шагов в направлении гостиной, когда услышал тихий стук закрывшейся двери и тяжёлый выдох, настигший его затылок.       Наверное, ему стоило ускориться. Чтобы этот звук его не нагнал. Наверное, ему стоило бежать, не оборачиваясь, чтобы не чувствовать на себе этот болезненный взгляд, несколько раз ударивший кулаком в спину. Наверное, ему не стоило приходить в шестой раз к её двери. Чтобы не услышать последующее зависшее в воздухе слово, меняющее и перечёркивающее многое. Подрывающее привычный уклад своей неуместностью. Таким диким оно было. Совершенно не подходило им.       — Спасибо, — прошептала она едва слышно, заставляя его замереть, словно на него направили палочку с угрозой бросить в него Непростительное. Пригвоздили к стенке в желании убить.       В этом «спасибо» было очень много от «Авады Кедавры». Оно было смертельно опасным.       — Просто постарайся сделать так, чтобы в следующий раз рядом с тобой оказался кто-то из твоих дружков, Грейнджер. Я заебался играть в спасателя, — ответил Малфой, не оборачиваясь, будто разговаривая с пустотой, после быстрым шагом направляясь в гостиную Слизерина. Слишком поздно сбегая.       Потому что это «спасибо» всё ещё отдавалось эхом в его голове, когда он быстрым шагом шёл по коридору, кожей чувствуя холод подземелий.       Потому что это «спасибо» разрослось до неведомых размеров, заслоняя собой другие мысли, будто было чем-то значимым.       И только это «будто» спасало его, смягчая удар.