13

Ты только, знаешь, не злись на сердце: что толку злиться на триста грамм сырого мяса? Жанна Бурлак I can't get it right Get it right Since I met you Why can't we see That when we bleed we bleed the same Muse — Map of the Problematique

      — И когда все были пьяны настолько, что не могли нормально колдовать, Невилл взял и перевернул на себя всю миску с пуншем, — задорный голос Джинни добрался до её барабанных перепонок, заставляя вздрогнуть. Прорвался через непроницаемую толщу сознания, наконец-то заставляя отвлечься. Осознать себя в пространстве.       Шум Большого Зала вмиг просочился в её ушные раковины и заставил напрячь слух. Гермиона перевела задумчивый взгляд на улыбчивое, покрытое крошками веснушек лицо (она хотела бы оставить в тайне тот факт, чьей острой скулы он касался ранее. Джинни, узнав об этом, наверняка бы захотела вымыть кожу с мылом), стараясь поймать дрожащими пальцами нить разговора, которая ускользала от неё. Она чувствовала себя героиней сказки, всё глубже забредающей в лес в отчаянном желании найти источник. Чёртов клубок, помогающий осознать всю суть происходящего. Но чем дальше она заходила, тем темнее и зловещее становилось всё вокруг. А шансы выйти из леса живой обращались в прах.       Горькая, как полынь, усмешка рассекла её лицо.       «Как будто у тебя в принципе есть шансы выбраться из этой темноты, идиотка», — прошипела Гермиона мысленно, после больно щипая себя под столом за запястье, наверняка оставляя тем самым очередную фиалку на коже.       У неё появилась новая привычка — покрывать своё тело рисунками синяков. Будто после оставленного десять дней назад (надо же, она считала) в подарок Малфоем зелья боли стало недостаточно, а она, слишком скучая по ней, пыталась вернуть её отголоски цепким сжатием пальцев, делая это каждый раз, когда её воспалённый взгляд касался его выбитого из мрамора лица.       По количеству фиолетовых разводов можно было судить, сколько раз за короткую бесконечность это случилось.       Двадцать девять.       Она посмотрела на Малфоя двадцать девять раз.       Словно это было нормальным. Обыденным. Тянуться к нему взглядом через длинные столы Большого зала, в переполненных учениками коридорах или тесных кабинетах. В любых пространствах Хогвартса кроме одного — их гостиной. Потому что несмотря на всю парадоксальность, это было единственным местом, где её взгляд наталкивался на режущую сетчатку пустоту, объяснимую одним хлёстким фактом.       Малфой избегал её.        Даже взглядом. Они больше не сталкивались друг с другом, отскакивая на несколько тысяч километров, как одноимённо заряженные частицы. Его слова не проникали змеями в уши, ошпаривая сознание ядом, давая почувствовать вкус жизни, а до этого безвылазно живущая в теле боль слишком притупилась, оставляя после себя выстиранную пустоту. Зелье, которое он оставил, действовало быстрее. Притупляло боль сильнее. Практически выключало её. Хватало несколько капель. Гермиона хотела поговорить с ним, чтобы, вопреки своему обещанию, поблагодарить и спросить об этом эффекте, но его затылок всегда ускользал заледеневшим айсбергом в океане толпы. Он никогда не оставался один, всегда находился в компании слизеринцев, и за всё это время (да, за 10 дней) ей так и не удалось столкнуться с ним в гостиной. Словно он вовсе переехал в подземелья, не желая дышать с ней одним воздухом.       И, наверное, это должно было дать ей необходимое облегчение. То, что он перестал смотреть на неё пепельными глазами, выжигая дыры, кидаться тяжёлыми булыжниками оскорблений и угрожать поделиться со всеми её страшной тайной.       В конце концов, Гермиона его ненавидела. Сколько раз в приступе несдерживаемой злости она мысленно представляла, как лезвие ножа входило в его напряжённые мышцы. Вспарывало кожу, как сливочное масло, вырисовывая аккуратное «ненавижу» заточенным остриём, оставляя метку, так хорошо сочетающуюся с очень вероятно живущей на его теле татуировкой Пожирателя. Но это было иллюзией.       Она давно не ненавидела Драко Малфоя. Если когда-либо за всю свою короткую жизнь в принципе чувствовала к нему что-то подобное. По крайней мере, череда его поступков заставила её усомниться в этом факте. Усомниться в самой себе.       Эта мысль в очередной раз обожгла, а взгляд сам по себе проехался вдоль стола по отработанной траектории, пока голос Гарри, ударив кнутом с левой стороны, не привлёк к себе рассеянное внимание, приводя в чувства.       Она не будет на него смотреть.       На её руке не осталось живого места.       — На самом деле, мы слишком зачастили с вечеринками. Надо уметь остановиться вовремя, — в голосе Гарри слышались поучающие нотки, так похожие на её замечания.       — Мне кажется, или это должна была произнести Гермиона. Ты забыла свою главную реплику? Я тебя не узнаю, — прыснул Рон, обращаясь к ней, озвучивая её мысли, параллельно отпивая из чашки чай с протяжным хлюпом. Сидящая рядом с ним Джинни поморщилась. Она ненавидела эту привычку.       Каждый взгляд сидящих за столом гриффиндорцев приковался к бледному лицу Гермионы, и она, сделав над собой усилие, улыбнулась.       — Моя репутация идёт впереди меня, — протянула она хрипло, осознав, что до этого бросила за столом всего несколько слов. — Вы прекрасно знаете, что я об этом думаю. Но я не в праве вам запрещать.       — Круто, когда твоя подруга ещё и главная староста, — прокомментировала Джинни, заговорщицки ей подмигнув. — Я надеюсь, что ты всё-таки найдёшь время и придёшь в следующий раз.       Воспоминание о переполненном людьми зале, неприятной липнувшей к коже духоте и стучащей в голове боли заставила внутренне сжаться.       Гермиона покачала головой.       — То, что я не запрещаю вам веселиться, не значит, что я это поощряю, — хмыкнула она, имитируя характерный ей поучительный тон.       После устроенной в её честь вечеринки за это время случилось ещё несколько, словно гриффиндорцы, распробовав отдающее алкоголем на языке веселье, вошли во вкус и не могли остановиться. Джинни присылала ей записки с приглашениями, но Гермиона, ссылаясь на обязанности старосты и несовместимую с вечеринками нагрузку, отказывала, чувствуя себя лишней. Вычеркнутой из списка гостей самой жизнью. Но это не мешало ей радоваться за друзей. Никто не знал, сколько времени ещё оставалось, прежде чем в их двери бесцеремонно постучится война. Радоваться и наслаждаться было лучшей стратегией. Им было по семнадцать. В них пузырьками от шампанского бурлила жизнь. То, что кто-то залпом выпивал её бокал, быстро добираясь до дна, не давало права запрещать другим наслаждаться. К тому же, это неплохо отвлекало их внимание. Она никогда не любила вечеринки, поэтому её отказы не расценивались как что-то подозрительное. Скорее были чем-то родным и привычным. Идеальное алиби.       — А вот теперь я тебя узнаю, — улыбнулся Рон, потянувшись к корзине со сдобными булочками.       Гермиона подарила ему в ответ немного потерянную улыбку, пряча её за чашкой, когда заразительный смех, раздавшийся со стороны слизеринского стола, практически заставил повернуться.       Снова.       Она до крови закусила щёку, отвлекаясь от общих обсуждений, выпадая из реальности.       Гермиона не была уверена, что она себя узнавала.

***

      — Грейнджер снова на тебя уставилась, — констатировала Пэнси, недовольно надув губы.       Драко почти вздрогнул, словно её имя было именем Того-Кого-Нельзя-Называть, всё ещё не отрывая взгляда от пустой тарелки. Он перенял её хуеву привычку не пачкать посуду едой, чтобы у них появилось что-то общее, оправдывающее его идиотский поступок?       Охуительно.       Раздражение вылизывало грудную клетку, когда он, стараясь держать лицо и транслировать показное равнодушие потянулся к чашке, заглядывая внутрь и сталкиваясь взглядом с налипшей к стенкам кофейной гущей. Интересно, что ему нагадала бы Трелони? О том, что всё шло по пизде, он мог догадаться сам. Прочувствовать на своей хуевой шкуре.       — Паркинсон, а тебе не кажется, что ты уделяешь ей слишком много внимания? — спросил Тео, наклонившись ближе. По его лисьему выражению лица было ясно, что он в очередной раз бросит в них какую-то охуенно «забавную» шутку. — Непонятно, к кому ты ревнуешь. Может быть, тебе начали нравиться особи прекрасного пола? Дай знать, если так. Я давно подбираю кандидатуры для тройничка.       Пэнси скривилась, закатив глаза, и, проигнорировав его колкость, бросила в скулу Малфоя гранитный взгляд.       Драко сжал пальцы под столом, едва слышно выдохнув.       Как же его это заебало. Все эти взгляды. Может быть, ему стоит воспользоваться Дезиллюминационными чарами. Стать блядским хамелеоном. Чтобы больше не чувствовать этого зуда на своей коже — в месте, куда касались её глаза. Каждый раз.       Пэнси не была исключительна в своей наблюдательности. Малфой чувствовал, что Грейнджер смотрит, но пообещал себе не смотреть в ответ. Больше нет. Не после своего поступка, спровоцированного её почти-что-падением на занятии Зельеварения, которое стало спусковым крючком. Ему казалось, что, если она упадёт — рассыплется на осколки, как хрустальная ваза. С протяжным звуком. Таким, что её хуевы закадычные дружки наконец-то обратят внимание и поймут, что подаренная ими подвеска может быть полезна только тем, что может стать орудием самоубийства. Наверное, в самой сердцевине Малфой даже жаждал для неё подобного исхода. Чтобы поставить жирную точку.       Хотя он собственноручно сделал это.       Его подарок стал последней и жирной точкой. Слишком большой, чтобы её игнорировать, и достаточно весомой, чтобы стать лаконичным концом. К тому же охуенно дорогой (отец бы бросил в него Авадой, не раздумывая, узнав, что зелье, которое цедили по каплям несколько эльфов на протяжении блядских месяцев, досталось Грязнокровке) и действенной, чтобы помочь ей раз и навсегда.       Он не будет взаимодействовать с ней, её болью и проблемами.       Больше нет.       — Не думаю, что кто-нибудь отправит резюме, Нотт. Тебе стоит вступить в клуб преданных онанистов, — осадил его Блейз, лениво тарабаня пальцами по столу.       Малфой вынырнул из своих мыслей, стараясь поймать нить разговора.       — Пиздёж, ты будешь первым, Забини. Я чувствую, как ты испепеляешь взглядом мою задницу, — ответил Тео, продолжая ухмыляться.       — Сука, ты меня раскусил, — с деланной досадой в голосе протянул Забини, и хриплый хохот раздался вокруг Малфоя, окутывая его коконом.       — Идиоты, — едва слышно прошептала Пэнси, но на долю секунды на её пухлых губах появилась улыбка.       Ебанутые шутки были одной из тех черепах, на которых держалась их странная дружба. Ей было не привыкать.       — А если серьёзно, Малфой, какого хера на тебя пялится Золотая девочка? — спросил Блейз с не успевшей раствориться после смеха улыбкой. Несмотря на мягкий тон, Драко успел заметить в его глазах долю серьёзности.       Он что, попал на чёртов допрос?       Сердце запуталось в рёбрах, пропустив удар. Драко подавил в себе порыв ударить кулаком в грудь, чтобы заставить его привычно функционировать.       Сидящая рядом Пэнси снова напряглась.       — Откуда мне знать? Можете использовать Легилименцию, если не боитесь помимо ответа на свой вопрос увидеть её слюнявые зажимания с Уизли, — расслабленно протянул Малфой и заметил, как Пэнси шумно выдохнула.       Блейз скривился, отпивая из чашки чай, но больше не стал сыпать вопросами, предпочитая этому посыпать соль на лежащую на тарелке яичницу. Хороший выбор.       Забарахлившее сердце снова забилось, не давая, блять, понять, какого чёрта в принципе останавливалось.       Хуев предательский орган.       Он куда больше доверял своей печени.

***

      Гермиона полусидела на диване, положив тяжёлую голову на подушку, пытаясь сделать расчёты, но написанные кривым почерком цифры смазывались. Веки прикрывались сами собой, слипаясь, словно весили несколько тонн, и с каждым разом ей приходилось прилагать всё больше усилий, чтобы снова распахнуть их и продолжить высчитывать предполагаемые траты.       Несмотря на сравнительное отсутствие боли, она очень плохо спала, будто спасительное облегчение и нормальный сон были слишком большой роскошью, и у неё едва ли были деньги, чтобы это себе позволить. Залезающие в голову сны нельзя было назвать кошмарами, но провоцировали в её теле похожие эмоции и реакции. Каждую ночь она просыпалась со стоящим в горле сердцем, рвано дыша, а потом долго не могла уснуть, проводя под холодным душем не меньше получаса. Какая ирония: она так отчаянно прибегала к совету человека, из-за которого это происходило.       Это не было нормальным. То, как ополчился против неё её же мозг после очередного акта помощи. Словно наказывал за то, что ей стало лучше. Для того, чтобы она помнила, кто ей помог. Каждую чёрточку жестокого лица. Каждую мелочь.       В её кошмарах он помогал ей. Видел жалкой, истекающей кровью, бьющейся в агонии под действием Круцио или реакций собственного тела, заточённой в подземелья или в тесную больничную палату. Мозг подбрасывал различные вариации, но одно оставалось неизменным. Её слабость и его превосходство. Всегда.       Гермиона тяжело выдохнула, на секунду прикрыв глаза, после снова направляя взгляд на расчёты, заставляя себя сосредоточиться.       Собрание старост было назначено на завтра, и она, осознав, что всё ещё не распределила бюджет, старалась сделать это за один вечер, расположившись в гостиной, объясняя это удобным диваном и уютной обстановкой (совсем не возможностью застать Малфоя врасплох и наконец-то поговорить).       Жалкая лгунья.       Её талант ко лжи прогрессировал. Она делала успехи. Ей почти удалось соврать самой себе.       К сожалению для неё, «почти» было ключевым словом в этом предложении.

***

      Когда Малфой вышел из подземелий, до этого выпив несколько стаканов огневиски, чтобы успокоить гудящие в голове мысли, как делал последнюю неделю (он же говорил, что в работе печени не сомневался), было уже за полночь.       Луна, заглядывая в пыльные окна коридора, освещала ему путь, пока он пробирался к башне старост, надеясь поспать хотя бы несколько часов. Последнее время ему это даже удавалось. До того, как резкие крики вспарывали его слух во сне, заставляя вскочить в кровати, тяжело дыша. Наверное, ожидать от судьбы чего-то помимо кошмаров было слишком нагло, и, хотя он был прожжённым слизеринцем, всё же не решался яростно требовать у неё чего-то ещё. Эта сука всё равно никогда его не слушала.       Он специально выждал время. Выверил его, как выверяют соотношения трав при приготовлении зелья. Наткнуться на Грейнджер было маловероятно, и эта мысль грела и успокаивала. Ему хватало вида её запутанной копны волос в своих снах. Она не могла украсть у него ещё и реальность.       Малфой подошёл к двери, скомканно пробормотал пароль и ввалился в узкий коридор гостиной, стараясь удержаться на ногах, цепляясь длинными крючками пальцев за стены в поисках равновесия. Он снова перебрал с алкоголем. Пространство немного плыло перед глазами, смазывая острые углы, он сделал несколько шагов, уставившись на пёстрый ковёр, прежде чем поднять их в поисках ориентира.       Совсем как в первый раз в этом учебном году, в душном вагоне Хогвартс-экспресса, и веренице последующих сцен, преследующих его в кошмарах, его острый взгляд нанизался на лежащую на диване фигуру, укрытую изрытыми косым почерком вырванными из блокнота листами.       И прежде чем почувствовать злость или липкое, кипящие в венах раздражение. Разочароваться, что его план не сработал. Стремительно покинуть комнату. Сделать что-нибудь из этого охуительно длинного списка возможных действий, чтобы сдержать своё обещание, Малфой усмехнулся (усмехнулся, блять).       Только Грейнджер могла использовать свои конспекты вместо одеяла.       Она спала, подложив руку под голову, притянув колени к животу, умудрившись занять ровно половину дивана, словно не решившись посягнуть на всё пространство. Так по-гриффиндорски. Скорее по-грейнджеровски. У него никогда бы не получилось принять такую позу. Не с его ростом (скорее не с его гонором, он всегда занимал собой всё пространство, никогда не разменивался на меньшее). Малфой в очередной раз осознал, какой миниатюрной и хрупкой она была.       Прохладный поток воздуха пробрался в комнату, ударив в спину и запустив в гостиную характерный запах свежести от недавно прошедшего дождя, отвлекая. Он не сразу заметил приоткрытое окно. Сам распахнул его ещё утром, ненавидя духоту и привыкнув к прохладе подземелий. Интересно, почему Грейнджер его не закрыла. Исходя из её позы, она пыталась согреться. Он подошёл к испещрённому трещинами подоконнику и медленно потянул створку на себя, успевшую протяжно скрипнуть, прежде чем окончательно закрыться.       Его слуха коснулся рваный выдох, разрезавший пространство мягкой хрипотой. Сердце в груди подпрыгнуло.       Малфой резко обернулся, чуть не упав на пол от нарушенной координации, боясь, что успел её разбудить и что ему придётся выдумывать объяснения, какого хера он пялился на неё во сне и прочей хуйне по списку, которую творил в последнее время. Столкнулся взглядом с прикрытыми веками. Заметил, как она перестала ёжиться от холода. Отметил, как спокойно она спала. Что она не стонала во сне и не кричала. Облегчённо выдохнул. Замер, будто кто-то прижал его к стене с направленной на него палочкой. На мгновение перестал дышать.       Этот облегчённый выдох вспорол что-то внутри. Разрезал его пониманием. Заставил его прозреть.       Блять.       Малфой стремительно покинул гостиную, не оборачиваясь, стараясь не вслушиваться в размеренное дыхание. Почему-то эта мысль дарила облегчение. Хотя по всем правилам и законам не должна была. Просто не имела никакого ёбаного права на это.       Заходя в свою комнату, пошатываясь, он подумал, что задолжал объяснения не Грейнджер. А себе.       Но не имел блядского малейшего понятия, что с ним происходило.

***

      — При обращении к рунам следует помнить, что в каждом конкретном случае может помочь один единственный символ или определённое руническое заклинание, поэтому следует соблюдать осторожность. Неправильное применение рун может навредить или привести к нежелательным последствиям, — монотонно тянула Бабблинг, и Малфой подавил в себе очередной порыв зевнуть.       Вряд ли он когда-либо в своей жизни слышал бо́льшую нудятину, чем эта.       Занятия Трелони по сравнению с этим были охуительной развлекательной программой.       Он едва нашёл в себе силы подняться в такую рань. Ему удалось заснуть только в пять утра, когда небо за окном стало обретать персиковые оттенки, сбрасывая с себя ненавистный чёрный.       По крайней мере, в нём сегодня было что-то от нормальной жизни. Один день без дождя и выстиранных тусклых красок. Если бы он был покуривающим пуффендуйцем, может быть, обрадовался бы этому факту. Но он всё ещё предпочитал траве никотин, и уже мечтал о том, как поднимется на Астрономическую башню после этой пары, чтобы прополоскать лёгкие в седом дыме.       — Кто-нибудь знает пример подобного необдуманного применения? — спросила профессор в пустоту. Мало кто из спящего царства класса в принципе слушал и пытался придать суть срывающимся из её старушечьих губ протяжным звукам.       Взгляд сам потянулся к Грейнджер (она сидела к нему спиной, так что вероятность пересечься глазами была минимальна), которая привычно сидела за первой партой в одиночестве (Поттер и Уизли были слишком тупыми, чтобы осилить совокупность закорючек, что представляли собой руны), опустив голову вниз. Абсолютно не стремилась вытянуть стрелой руку. Сколько он себя помнил, её поднятая рука маячила все пять лет их учебы. Была единственным напоминанием о её существовании. До этого блядского года, конечно.       Её пассивность всё ещё казалась охуительно странной. Ей же должно было полегчать. Почему она не выплёвывала знания непрерывным потоком, как слизней после заклинания?       Какой-то пуффендуйский ботан поднял руку, чтобы ответить на заданный вопрос.       Грейнджер продолжила сидеть, свесив голову вниз, словно та была слишком тяжёлой даже для того, чтобы просто поднять взгляд на профессора, не говоря уже об ответе на вопрос.       Почему это бросилось ему в глаза?       — Прошу Вас, мистер Смит.       — Спасибо, профессор. Примером подобного неосторожного применения может служить древнеисландская «Сага об Эгиле», — тараторил пуффендуец, не сбавляя темп, вызывая в Малфое всё бо́льшие волны раздражения. — Когда заболела одна девушка, Эгиль решил понять, что стало причиной её болезни и вылечить её. В постели больной он нашёл рыбную кость, на которой были изображены неправильно выбитые руны. Они и вызвали заболевание. Эгиль соскоблил эти руны и сжёг, а затем вырезал новые и положил под подушку. Вскоре девушка выздоровела, — поток из слов не кончался, и Малфой лениво зевнул, чувствуя мягкий удар Пэнси в бок. Она была единственной из их четвёрки, кого ебала успеваемость и оценки.       Наверное, это имело смысл. Её стремление к знаниям. У неё всё ещё было будущее. На её предплечье не красовалась уродская метка.       — Прекрасный ответ, — ответила Бабблинг, обнажая зубы в улыбке, и Малфою захотелось поморщиться от вида этой «эстетики».        — Может быть, у кого-нибудь есть другие примеры?       Малфой метнул взгляд на наручные часы, отсчитывая, сколько ещё будут длится его мучения, замечая на периферии зрения взмывшую вверх руку.       Грейнджер, подающая признаки жизни.       Нормальная и привычная.       Не бракованная.       Наконец-то.       — Профессор, могу ли я выйти? — надломленный голос заполз в его уши, застревая там.       Таким же голосом она бросила в него «спасибо». Схожие переливающиеся оттенки отчаяния.       — Что-то случилось, мисс Грейнджер?       Она едва заметно оглянулась, словно убеждаясь в том, что её дружков не было рядом, и продолжила.       — Мне не очень хорошо. Кружится голова.       — Вам нужна помощь?       Грейнджер отрывисто помотала головой.       — Я справлюсь сама. Умоюсь и станет легче.       Профессор недоверчиво на неё посмотрела, но кивнула.       — Тогда идите.       Она встала на ноги, разворачиваясь лицом к двери. Неестественно медленно. Малфой столкнулся взглядом с её бледным, словно выстиранным лицом. Грейнджер больше походила на призрака, чем заточённая в туалете Плакса Миртл.       Грейнджер делала осторожные шаги, смотря под ноги, словно если поднимет взгляд, то начнёт покачиваться, как не пришвартованная к берегу лодка.       Проходя мимо, она не посмотрела на него. И как бы парадоксально это ни было, если раньше его скула чесалась от её взгляда, сейчас она зачесалась от его отсутствия. Так, как до этого не чесалась никогда.       Дверь за ней медленно захлопнулась.       Малфой едва заметно выдохнул.       Привычные мысли стучали в висках вместе с пульсом.       Что с Грейнджер, что с Грейнджер, что с Грейнджер.       Пэнси бросила на него непонятный взгляд, но снова вернулась к своему конспекту.       Бабблинг привлекла к себе внимание класса, продолжив лекцию. Видимо, была слишком старой, чтобы вспомнить, что всё ещё не получила ответа на свой вопрос.       Бледное лицо стояло перед глазами, заставляя сжать руки в кулаки в ярости на себя.       Через десять минут Грейнджер не вернулась.       Видимо, вместо умывания решила смыть себя в туалет. Что ж, у неё появится подруга в лице уже упомянутой Миртл. Охуительный тандем.       — Мистер Малфой, вы, как главный староста, не могли бы проверить, всё ли в порядке с мисс Грейнджер?       — Предлагаете отправиться на прогулку в женский туалет? — фыркнул Малфой, чувствуя, как после этого вопроса ноги напряглись в готовности вскочить с места и рвануть к двери.       — Мистер Малфой… — недовольно протянула профессор, но он успел прервать её тираду.       — Конечно, миссис Бабблинг, — его ядом можно было отравить несколько сотен людей.       Он встал на ноги, подмигнув Пэнси, стараясь держать равнодушное лицо, направляясь к двери, выдавая себя тем, что слишком сильно её дёрнул. Люди, которым похуй, так себя не ведут.       Закрыв за собой дверь, Малфой зашагал по коридору и уже было повернул в направлении женского туалета, когда зацепился взглядом за копну волос (привычный бардак на голове — отличительная особенность, которая поможет распознать её даже с Марса).       Она стояла, прижавшись лбом к стене, зажмурив глаза, и на долю секунды что-то в груди Малфоя сжалось. Он никогда не видел кого-то настолько беззащитного.       — Грейнджер, — окликнул он, заставляя её вздрогнуть. Она продолжила стоять как прежде, словно вылитая из бронзы статуя. Только распахнула глаза.       — Что ты тут делаешь? — процедила она обрывисто, сжимая плиссировку юбки пальцами.       — Тот же вопрос я хотел задать тебе. Не спешишь вернуться в класс?       Она медленно развернулась.       — Я скоро вернусь.       — Тебе нихуя не легче, — констатировал Малфой, мазнув взглядом по серому на вид лицу, после опуская его снова вниз на руки, замечая мелкую дрожь в пальцах.       — Как будто тебе не плевать, — оборвала она, наконец-то подняв на него взгляд, и Малфой внутренне сжался от концентрации боли. — Что ты тут вообще забыл?       В её голосе какого-то хуя плескалась обида. В груди Малфоя по какой-то причине образовалась дыра в виде чувства вины.       Малфой прикусил щёку, чувствуя кончиком языка привкус металла и мясо образовавшейся раны.       Эта хуйня не имела значения.       — Не переживай. Я тут не по своей воле.       Холод и отстранённость. Они кричали в каждом звуке, сплетаясь друг с другом, как закадычные друзья. Он был хуевой глыбой льда. Потому что так было проще. Стоило хоть одной ёбаной эмоции дать трещину в айсберге, и он разъебётся на мелкие куски без возможности снова собраться. Этот холод — единственное, что помогало ему держаться на плаву посреди этого чёртового Северного Ледовитого океана.       Грейнджер съёжилась. Его слова имели минусовую температуру.       — Я и не сомневалась, — хмыкнула она, имитируя его холод. Выходило, мягко говоря, хуёво. В её внешности и сердцевине было слишком много тепла. — Уходи. Я сама разберусь. Отрывистый смешок поцарапал его горло, оставляя невидимую ссадину.       — О, я вижу, как ты охуительно самостоятельно разбираешься. Десять, блять, из десяти, — прошипел он, подходя ближе, чтобы встать напротив.       Руки на автомате потянулись к карманам. Если он не закурит — окончательно ёбнется. И сейчас ему абсолютно похуй, если кто-то застанет его за этой неаристократичной привычкой.       — Ты намекаешь на то, что я жалкая?       Малфой палочкой поджёг зажатую в зубах сигарету, делая глубокую затяжку и выдыхая дым в сторону прежде, чем ответить.       — Я никогда не делаю намёков, Грейнджер. Я всегда говорю прямым текстом, — ответил он, бросая взгляд в окно, чтобы не сталкиваться с её коньячными радужками. В них было слишком много безысходности и спирта.       Грейнджер напряглась. Драко видел, как привычно в ней закипало раздражение. Но он не мог не огрызнуться на её выпады. Это было выработанным рефлексом.       — Уходи, — обрывисто сказала она, делая шаг назад, словно он замахнулся на неё с кулаками и представлял собой опасность. Если не учитывать первое, всё так и было.       Они оба представляли опасность друг для друга. Как паук и фруктовый лёд, являющиеся ингредиентами Взрывающегося зелья, которые, смешиваясь, сметали всё на своем пути. По всем правилам и канонам им нельзя было пересекаться. Нельзя было смешиваться. Противопоказано. Смертельно опасно.       Но вот они. Рядом. Напротив друг друга. Стоят в коридоре, ожидая очередного взрыва в очередной раз. Надеются, что останутся с целыми конечностями. Глупые и бесстрашные.       Малфой сделал глубокую затяжку, осознавая, насколько заебался. Вся усталость сентября навалилась на него враз, придавливая к земле. Он проследил, как несколько пожухлых листьев упали с чёрной ветки ореха, как отчаянные самоубийцы. Станцевали последний танец, подхваченные порывом ветра.       Выдохнул. Наконец-то повернулся к ней. Она стояла, свесив голову, изучая свои изношенные маггловские ботинки. Кажется, они назывались кроссовками.       — Грейнджер, ты же сегодня не выпила зелье, да? — бросил в неё вопросом, сам не желая его задавать. Признаваться в том, что помог ей. В очередной раз. Словно успел перевестись на факультет Гриффиндора, послав нахуй Распределяющую шляпу.       Она сама удивилась его вопросу. Подняла на него удивлённый взгляд. Нахмурилась. Нехотя помотала головой.       Малфой тяжело вздохнул. Как-то драматично и мёртво. Всё ещё бесконечно устало.       — А почему, Грейнджер? Почему, блять, ты не удосужилась выпить хуево зелье? — несмотря на маты, в голосе не было агрессии, лишь апатичная тяжесть и безысходность.       — Я… — начала она, явно не ожидая от него подобного вопроса. Застигнутая врасплох. Такая же уставшая и потерянная.       — Это так сложно, Грейнджер? — спросил он, стряхивая пепел, отчего подоконник покрылся серыми разводами. — Заботиться о себе. Ты же у нас такая самостоятельная.       Она продолжала смотреть на него, не отрывая взгляд, прожигая расширенными зрачками.       Этот взгляд, преодолев защиту черепа, просочился в реальность из его кошмаров.       — Если ты не способна заботиться сама, блять. Попроси кого-то другого. У тебя же есть друзья. Почему они нихуя не делают? Почему не замечают, как ты отключаешься, как чёртова заводная игрушка без руки хозяина, приводящего механизм в строй? Не смотри на меня таким удивлённым взглядом, я читал книгу по Маггловедению. Я знаю, что это такое.       Грейнджер продолжала смотреть, засасывая своими глазами. Молча. Кажется, даже не дыша.       Малфой выдохнул седой дым куда-то себе в плечо, всё ещё стараясь не кутать её в него.       Было ли в этом что-то от блядской заботы, которую он всячески отрицал?       Краем глаза он заметил, как в окне, тяжело цепляясь за воздух, пролетела ворона, нарушая тишину взволнованным карканьем.       — Чего молчишь? — устало протянул он. — Грейнджер, если не можешь справиться с этим сама. Найди кого-то. У тебя же дохуя друзей, верно? Все гриффиндорцы до мозга костей. Не поверю, что о тебе некому позаботиться.       Малфой продолжал смотреть в окно, ожидая ответа, хотя все брошенные вопросы были риторическими. Чувствовал смешивающуюся с никотином усталость. В отличие от него с Грейнджер, это было идеальным сочетанием.       Время тянулось. Становилось физически осязаемым. Обдирало кожу острыми углами.       Он больше не мог выдержать этого молчания.       — Грейнджер… — начал он, в очередной раз, переводя взгляд с покрытыми засохшими каплями дождя окна на её лицо.       Тяжёлый, нездоровый всхлип вырвался из её горла. Пронзил его насквозь, застревая штырём в груди.       Ему казалось, что он оглох.       Таким надрывным он был.       Мёртвым.       Параллельные сошлись, завязываясь в морской узел. Вселенная, кажется, окончательно сошла с ума, путая ход планет.       Перед ним, обнимая себя руками, морально обнажённая плакала Гермиона Грейнджер.       Не так, как тогда в гостиной, когда не ожидала его прихода. Не таким плачем, который можно остановить.       А сбившей их обоих с ног лавиной истерики.       До судорог в мышцах честной.       Айсберг рассыпался в мелкое крошево.       Малфой опомнился, когда заплаканное лицо прижалось к его груди, стирая рубашку в слезах.       В Северном Ледовитом океане ещё никогда не было столько соли.