14

Жить — больно; полагаю, это может засвидетельствовать каждый, кто пробовал быть живым. Макс Фрай Dark was the night Her shape burned a void in my eyes It was black but so violently bright Like the birth of a sun SYML — Bird

      Хриплый всхлип. Ещё один. Ударами куда-то в грудную клетку. До тягучей боли под рёбрами.       Малфой чувствовал влагу на своей груди, на автомате запуская пальцы в спутанные волосы (сколько за последний месяц они там оказывались?), осознавая, что сам притянул её к себе в каком-то отчаянно больном жесте успокоить.       Её всхлипы вибрировали у него в груди, залезая под кожу. Оставались там, отдаваясь эхом. Смешивались с пульсом.       — Тише, Грейнджер. Тише. Дыши.       Хрупкие пальцы цеплялись за его рубашку, словно если она расцепит их — упадёт. Развалится на части. Утонет. Словно он, Малфой, в реальности являющийся самым потерянным и нестабильным человеком на этой блядской планете, был её единственной поддержкой. Опорой. Хуевым спасательным кругом. Последней соломинкой.       Пальцы мягко погладили макушку, провоцируя рваный всхлип.       Кожа горела от солёной влаги в месте, где она касалась его влажной щекой. Доверчиво. Тыкаясь носом в грудь слепым котёнком. Будто не видела ядовито-зелёного галстука, касающегося её скулы. Кричащего остановиться. Напоминающего о положении вещей.       — Что бы там ни было, всё будет в порядке, — прошептал куда-то в макушку. Грейнджер яростно покачала головой, отрицая это. Будто он на какой-нибудь паре выдал дикую глупость. Будто ей было физически больно от лживости этой фразы.       Она в очередной раз тяжело всхлипнула, задыхаясь. Словно в попытке не пойти ко дну наглоталась обжигающей лёгкие воды.       Малфой тяжело выдохнул.       — Дыши, слышишь? Дыши, — показывая, как нужно, Малфой медленно вдохнул, после осторожно выдыхая. Грудная клетка вздымалась вместе с прижатой к ней головой.       Она, зажмурившись (он почувствовал это кожей), постаралась выровнять дыхание, которое не слушалось, сбиваясь, как расстроенное пианино.       — Почти, Грейнджер. Попробуй ещё раз.       Медленный вдох.       Они замерли восковыми фигурами.       Приглушённый скрип двери в самом конце коридора заставил обоих вздрогнуть.       Реальность появилась внезапно. Закричала им в уши, бросаясь правдой.       Что, блять, только что произошло.       Грейнджер резко отшатнулась от него, толкая в грудь. В дневном октябрьском свете её большие глаза отливали болезненным шоком и осознанием. Похожий, он уверен, плескался в его.       Грейнджер покачала головой, словно не соглашаясь с реальностью, резко отвернулась, чуть не падая, заставляя Малфоя сделать шаг вперёд, выставив руки в неосознанном движении её поддержать (что, блять). Побежала, не оборачиваясь, убегая от произошедшего.       Малфой остался стоять, направляя взгляд в пустоту, туда, где раньше маячил её затылок.       Он бы тоже хотел сбежать.       На каменном полу единственным свидетелем происшедшего остался тлеть подмигивающий алым пеплом окурок.

***

      — Следует закупиться недостающими материалами для украшений и достаточным количеством сладостей, — подытожила Белл скрипучим голосом, вызывающим в Малфое обжигающий внутренности кипяток раздражения.       Ему хотелось ответить, что все старшекурсники засунут эти сладости ей в задницу, если на вечеринке не будет достаточно крепкого алкоголя, но он промолчал, изучая взглядом сцепленные пальцы, чувствуя внимательный взгляд Пэнси на себе. Немного обеспокоенный. Ожидающий очередного взрыва. Малфой пообещал ей, что сдержит поток проклятий за зубами. Но чем больше хуева Белл говорила, тем сложнее было себя сдерживать.       До этого только один человек мог похвастаться такой способностью.       — Согласно моему отчёту, с прошлого года осталось достаточно украшений, — едва слышный мягкий голос заполз в его ушные раковины, заставляя сцепить руки ещё сильнее. Вонзить ногти в кожу.       Чёртова Грейнджер.       Малфой всё ещё мог чувствовать кожей горечь её слёз, впитавшихся в рубашку. Она сидела на этом блядском собрании напротив него (по какому-то очередному херовому стечению обстоятельств), всеми силами стараясь не пересекаться с ним взглядами, словно если это случится, то кто-то из них умрёт. Будто заключила с ним без его ведома Непреложный обет, сводящийся к клятве «не смотреть друг на друга». Это до блядской чесотки в груди раздражало.       В ответ на её показательное игнорирование Малфой тоже пытался не смотреть. Только краем глаза заметил, как сидящий рядом с ней Уизли вечно шептал что-то в её острую скулу, наклоняясь настолько близко, что практически нырял своим хуевым длинным веснушчатым носом в копну непослушных волос, наверняка чувствуя запах персиков, который, кажется, всё ещё стоял в ноздрях Малфоя. Сладкий. Немного приторный. Таким же запахом пахла их душевая, когда он входил в неё по утрам. Драко ненавидел херовы персики. По крайней мере, он так думал. У Люциуса была на них аллергия (как, блять, прозаично), и персики были единственным фруктом, отсутствующим во всегда переполненной, пестрящей многообразием цветов фруктовой корзине. Он попробовал их единожды, в гостях у Нотта, когда ему было девять. И не мог сказать, что это было охуеть как вкусно. Хотя, возможно, убедил себя в этом, зная, что вряд ли вскоре к ним притронется.       Персики, а не яблоки, были в Малфой-Мэноре запретным плодом.       Лицо Грейнджер было бледным. Она с помощью чар убрала любые намёки на до этого текущие сплошной рекой слёзы. Никаких слипшихся длинных ресниц или красных пятен на щеках. На губах красовалась мягкая улыбка, которой она награждала Уизли каждый раз, когда он к ней поворачивался. Так, будто не она рыдала несколько часов назад, не имея возможности успокоиться. Будто вся эта истерика, разрезавшая центр его груди ровно пополам в том самом месте, куда она прятала заплаканное лицо, была просто хуевым плодом его воображения.       — Что ж, значит в твоих расчётах есть ошибка, — протянула Белл немного снисходительным тоном, даже не посмотрев на Грейнджер, вырвав его из непрерывного потока мыслей.       Уизли бросил на Грейнджер непонимающий взгляд. Глаза зачесались от желания увидеть её выражение лица, и зрачки сами сдвинулись вправо, отмечая бледное лицо и немного приоткрытый в удивлении рот.       — Но… — голос был достаточно уверенным, но Малфой мог слышать в нем отголоски волнения.       — Я проверила. Некоторые аспекты не сходятся. У тебя же много обязанностей. Ты могла ошибиться. Это не удивительно, Гермиона. Мы собираемся здесь, чтобы помогать друг другу и обсуждать общие цели. Одна из них — создать незабываемый праздник. Нужно просто немного переделать отчёт. Вряд ли это займёт много времени.       Грейнджер продолжала смотреть на Белл, хмуря брови, отчего на лбу начали проявляться трещинки морщин.       — Там не может быть ошибки, — сказала она уверенно, чуть помедлив.       Сидящая рядом Пэнси протяжно фыркнула.       — Гермиона Грейнджер никогда не ошибается? — протянула Белл сочащимся самомнением тоном, явно наслаждаясь каждым брошенным на Грейнджер удивлённым и осуждающим взглядом.       Чёртова сука.       Малфой понял, чего она добивалась. Явно метила в главные старосты, но проебала эту возможность, ненавидя и завидуя Грейнджер всей своей жалкой душой.       Он представил, что был бы вынужден делить с Белл одно пространство, и чувство отвращения затопило каждую клетку тела.       С каких пор, блять, Грейнджер стала лучшим вариантом? Постараешься ответить себе на этот важный вопрос?       Иди нахуй.       Охуительный диалог с самим собой.       — Мне кажется, не стоит сомневаться в расчётах Гермионы, — встрял Уизли, накапливая в Малфое всё бо́льшее раздражение. Практически исчерпывая его терпение.       — Я понимаю, что ты хочешь защитить свою подругу, Рон, но… — снова этот писклявый голос, почему бы ей не наложить на себя пожизненное Силенцио, блять.       Именно этот писк Белл (не воспоминание о засидевшейся за чёртовыми расчетами Грейнджер, без сил уснувшей на диване в гостиной) заставил его это сказать.       — Мы с Грейнджер вместе делали эти блядские расчёты. Вдвоём. Ты всё ещё в них сомневаешься?       Взгляды всех собравшихся учеников мигом стали направлены на него. Не хватало яркого света софитов. Больше всего он чувствовал кожей два — оба удивлённых. Один с небольшим налётом ревности и сомнения. Другой с оттенком рассеянной благодарности.       Белл несколько раз в удивлении хлопнула глазами, как безмозглая кукла.       — Гермиона не говорила, что ты в этом участвовал.       — А если бы сказала, это что-то бы поменяло?       Они оба знали ответ на этот вопрос. Конечно бы, блять, поменяло. Эта сука бы не посмела высовываться, потому что до усрачки его боялась. Они находились в разных категориях. Никто не смел ему перечить. Власть, статус его семьи и сомнительная репутация заставляли всех ходить перед ним на цыпочках. Стелиться у его начищенных ботинок.       Этому не поддавались только близкий круг его друзей слизеринцев и Золотое трио. Но правила и существуют для того, чтобы дать жизнь исключениям.       — Да, — пролепетала она немного взволнованно, — если два человека работали над расчётами, вероятность ошибки снижается. Наверное, я намудрила, Гермиона.       Малфой бросил на неё презрительный взгляд. Белл в очередной раз доказала свою трусость.       — Ты что, правда работала вместе с Малфоем? — услышал приглушённый шёпот Уизли через весь кабинет, который, блять, был слишком тупым, чтобы контролировать тембр своего голоса.       Малфой заметил, как Грейнджер потерянно кивнула, смотря на него. Во второй раз за всё время бесконечно тянущегося собрания.       Не говори этого.       Нет.       «Спасибо», — одними губами.       Блять.       Отвернулся, будто не видел, наклоняясь к сидящей Пэнси, надеясь, что та не заметила этого. По взгляду было ясно, что она не успела схватить это движение губ своими обычно цепкими глазами. Пронесло.       — Что делаешь сегодня вечером? — спросил тихо, чтобы сместить фокус, пока Белл от волнения перевела тему, чтобы смягчить свой позор, лепетав что-то малоразборчивое. Малфой слышал лишь фоновый мышиный писк, стараясь игнорировать взгляд, нацеленный на его скулу.       О, теперь ты смотришь, Грейнджер?       Пэнси удивлённо посмотрела на него, пока хищная улыбка не коснулась её пухлых губ, накрашенных в насыщенный винный.       — У тебя есть предложения?       Губы раскрылись для утвердительного ответа, когда Малфой внезапно почувствовал в предплечье резкое настойчивое жжение, словно кто-то раскалённым металлом коснулся кожи, оставляя обугленный покрасневший след.       Это было впервые.       Малфой тяжело выдохнул.       — Драко? — Пэнси проследила за его взглядом, нацеленным на собственную руку, позвав взволнованным голосом.       Да, Пэнси, это то, о чём ты думаешь.       — Кажется, в график необходимо внести неожиданные правки.       Он был в полной пизде.

***

      Гермиона лежала на кровати, изучая покрытый рисунком трещин потолок, стараясь унять режущее центр груди волнение.       Стрелки часов тянулись, упрекая её в том, что она лежала с этими пробивающими пулями мыслями на протяжении трёх часов, не прикрывая воспалённые от недосыпа веки.       Все события дня наматывались на неё цепкими жгутами, перекрывая воздух, и она обрывисто дышала, не имея возможности вдохнуть полной грудью. Ни одному из произошедших с ней событий она не могла дать нормального объяснения. Словно действительно растеряла способность мыслить вместе со всей коллекцией знаний из-за болезни.       Она всё ещё могла чувствовать его пальцы в своих волосах и слышать успокаивающий шёпот, похожий на шорох волн под босыми ногами.       Тише. Тише. Дыши.       Спокойный и настойчивый. Со стальными нотками уверенности. Дающий надежду.       За бьющейся в теле птицей истерикой она не сразу поняла, что это был Малфой. Тот, кто обнимал её, успокаивающе гладя по волосам, был слишком тёплым, чтобы им оказаться. Слишком надёжным. Она всегда представляла его, как обжигающую холодом глыбу льда — холодную и неприступную. Поблёскивающую где-то вдалеке белыми бликами, ослепляя и разрезая сетчатку глаз. Она никогда не могла подумать, что он окажется таким живым. Что в его груди, как и в её, бьётся сердце. Гермиона чувствовала его стук своей влажной щекой. И, кажется, оно, вторя ему, шептало каждым стуком «тише, тише, тише».       Осознание происходящего пришло внезапно. Один короткий стук вырвал её из пелены сна. Уродливая правда вылезла наружу поднявшимся тестом. Она также липла к коже, и сколько бы Гермиона ни пыталась стрясти с себя это наваждение, как в детстве трясла руками, стараясь избавиться от прилипших к коже пахнувших дрожжами остатков теста, она всё ещё чувствовала мягкие касания пальцев в своих волосах.       Это было дико.       Когда она сидела на собрании старост, чувствуя облегчение после принятого зелья (после этой непонятной сцены она побежала в башню старост, где прорыдала ещё около получаса от шока, боли и непонятных эмоций, собравшихся под рёбрами в тугой комок прежде, чем привести себя в порядок), она физически ощущала его присутствие в комнате, словно они остались в этом пыльном кабинете совсем одни.       Грейнджер боялась на него смотреть. Увидеть в его пепельных глазах осуждение и насмешку. Такую, какой он делился с ней в её кошмарах. Прочитать по периметру зрачков слово «жалкая», выжигающее это клеймо на её коже.       Чувство собственной слабости душило. Отдавало горечью на языке. Она действительно была жалкой. Чёртовой сломанной игрушкой в чьей-то жестокой руке.       Именно поэтому комментарий Кэти Белл заставил её внутренне сжаться. Ужалил шершнем. Резко и до жгучей боли под рёбрами. Будто она в принципе не могла сделать ничего правильно. А постоянно ошибалась, ошибалась, ошибалась…       Гермиона помнила, как до режущей боли в воспалённых глазах сверяла числа, минимизируя вероятность ошибки в отчёте. Но она настолько перестала себе доверять, что её «там нет ошибки» звучало слишком неуверенно. Как нелепая попытка оправдаться. Страх признаться в том, что она ошиблась. Её самый большой страх. После нового — признаться себе в том, что она снова вывернула себя наизнанку перед Малфоем. Так, словно он был ближе всех. Будто у неё больше никого и ничего не было.       А было ли?       Когда она услышала его хриплый голос, перебивший зависший в воздухе комментарий Белл, сердце ухнуло вниз, как на американских горках. Последнее, что она слышала от него, было протяжное «тише». Кто бы мог подумать, что следующие слова, которые он растратит в её присутствии (она знала, как Малфой ценил каждое, словно на них висели ценники в несколько тысяч галеонов), окажутся в её защиту, пусть и содержащими в себе отборную порцию лжи.       Малфой соврал.       Ради неё.       И сейчас, лёжа на кровати спустя столько часов после этого, она всё ещё не знала, что думала по этому поводу.       Потерянное «спасибо» слетело с губ само собой в очередной раз. Словно это было зашитой в её мозг программой — благодарить его, обжигаться, а после клясться себе больше никогда этого не говорить.       Малфой никак не отреагировал на её благодарность.       Она ничего и не ждала. Но не смогла промолчать. Это слово вырвалось изо рта само, как выбитый зуб после хлёсткого удара. Уродливый и кровавый.       Слава богу, этого не заметил Рон. Она не знала, как смогла бы ему объяснить.       Гермиона смотрела на Малфоя, слыша протяжный шёпот друга где-то рядом, и не могла оторвать взгляд, пытаясь понять, что за человек сидел перед ней, потому что она перестала его узнавать. Наверное, именно поэтому поймала глазами то, как он резко вздрогнул, а сидящая рядом Пэнси сразу напряглась, превратившись в натянутую струну.       Гермионе хватило его беглого брошенного на собственное предплечье взгляда, как на вцепившегося в кожу тарантула, длящегося всего секунду, чтобы предположение всплыло в её голове трупом, отравляя все мысли.       Метка.       Она была там.       Жила на коже змеёй.       И по тому, как по окончанию собрания Драко выбежал из кабинета, резко дёрнув дверь за ручку так, что чуть не оторвал её с мясом. По тому, как в его острый локоть вцепилась Пэнси, едва поспевая за его обрывистыми движениями, семеня на острых каблуках с застывшим страхом в карих глазах. По стоящему в самом конце коридора Снейпу, то появляющемся, то пропадающему за спинами наслаждающихся паузой учеников. По всему этому она могла понять, что её предположение с очень большой вероятностью было верным.       «Не думаю, что тебе понадобится за ним следить. Достаточно просто быть внимательной. Малфой не особо-то печётся о сокрытии своей тайны».       Гермиона была достаточно внимательной этим первым октябрьским днём.       Гарри бы наверняка был бы ей благодарен. Как и все, с кем плечом к плечу она должна будет сражаться (если доживёт до этого времени, конечно).       Но нужные слова почему-то не слетели с её обветренных губ, стоило ей увидеть любимое улыбающееся ей лицо в Большом зале за ужином. Застряли в горле вместе с кусочком хлеба, мешая глотать.       Так странно.       «Спасибо» в сторону Малфоя вырывалось само собой в который раз. А эта ценная информация сжимала глотку, когда глаза сами по себе тянулись к слизеринскому столу и пустующему там месту, порождая в ней режущее грудную клетку беспокойство.       Где он. Что с ним.       Только протяжный смех друзей заставил её оторвать взгляд, проехавшись по бледному, как выстиранная простынь, лицу Пэнси с покрасневшим от слёз глазами.       Смеялись бы её друзья так же, если бы знали, что сидели за столом с умирающей предательницей?       У неё был чёткий ответ на этот вопрос.

***

      — Сука, — прошипел Малфой, стараясь идти сквозь адскую боль, чувствуя, как миллионы ржавых невидимых лезвий всё ещё вспарывали кожу. Остаточное действие Круцио. Для него обычный вторник. Но недосып и долгое отсутствие тренировок сказались на реакции тела. Казалось, оно было сплошной сочащейся рваной раной, с которой сорвали защитную корку, заставляя бесконечно кровоточить. Легче не становилось.       Малфой шёл по тёмному коридору, освещённому грязным светом свечи, ковыляя и стараясь не привлекать к себе внимания. Быстрее добраться до хуевой башни, чтобы принять контрастный душ и уснуть. Он мог бы завалиться в подземелья, но Пэнси бы жалила своим беспокойством и заботой, задавая тысячу вопросов, а у него не было сил на них отвечать. Наверное, она не спала, ожидая от него новостей. Наверное, было бы правильным пойти туда и успокоить её, но ноги сами несли его в противоположную сторону. Он объяснится с ней завтра. Когда немного наберётся сил. Пополнит полностью исчерпавшие себя запасы. Залатает раны.       Он сбежал из Малфой-Мэнора практически сразу. Через несколько минут после Волдеморта, растворившегося в воздухе ночным кошмаром, напоминая о себе лишь отголосками боли в теле и трупом не сумевшего ему угодить неказистого Пожирателя, остывающим на мраморном полу. Сегодня ему повезло меньше, чем Малфою. Увидев, как тело, из которого заклятьем выкачали жизнь, рухнуло, он даже не вздрогнул. Никто из сидящих за столом не поморщился. Не скривился. Не выдал сдавленный шоком крик. Не бросил острое «убийца» в Волдеморта.       Наверное, это многое говорило о них. О цвете их шахматных фигур на доске (Драко представлял себе нефтяного цвета чёрный) и отведённой роли. Наверное, это многое говорило о Малфое в частности.       Он уже видел смерть. Это не было потрясением. Не выбивало почву из-под ног. Кажется, ещё с детства он усвоил самый главный урок. Его преподнёс отец, свернув на глазах маленького мальчика шею павлина, за которым Драко мог наблюдать часами, прячась за высокими кустами роз от требовательной надоедливой няни. Птица даже не успела издать звука. Шея повисла, роняя хрупкую голову, которая чиркнула по мраморному полу наточенным клювом. В одну секунду её не стало.       Именно тогда Драко выучил. Вызубрил это правило наизусть, как элементарное заклинание.       Всё, что ты любишь, умрёт.       Как и ты сам.       Смерть везде. В каждой щели и трещине. В прилипшем к паутине насекомом и догорающем дне. Жила под рёбрами, запираясь внутри и выжидая. Смерть с нами. Смерть в нас. С приставленной к горлу палочкой. Малфой знал. Он никогда не обманывался на этот счёт.       Сегодня он находился у самого края. Кажется, чувствовал рваные потоки ветра на коже, шепчущего ему спрыгнуть, и крошащиеся под ногами мелкие камни, обрушивающиеся в тёмную пучину воды.       Смерть была близко.       Он чувствовал ярость Волдеморта каждой измученной клеточкой тела, впитывающего заклятие за заклятием. Люциус смотрел на это, сидя за длинным столом, за которым в его детстве они завтракали, обедали и ужинали, не отворачиваясь и не чувствуя жалости. Словно его агония была трапезой вместо запечённой с картошкой курицы. В меру солёная и перчёная. Он знал, что сын выдержит каждое проклятье. Собственноручно закалял его для этого момента с двенадцати лет. Кажется, Драко даже не застонал (по крайней мере, он хотел в это верить). Смог сдержать за зубами рвущие глотку крики. Потому что помимо первого урока, Люциус преподал ему ещё один, сводящийся к одному короткому слову.       Оно было запаяно где-то в темени. Пущено в височную долю. Выгравировано на извилинах мозга пафосным посвящением. Сплетённые вместе семь букв.       Терпеть.       Его девиз. Кредо. Пожизненная молитва.       Драко не пытался оправдаться, осознавая, что проебался. Наверное, на его месте, он тоже бы запустил в себя миллионом проклятий. То, что он никак не продвинулся в поиске шкафа, было его виной. Она обжигала и заставляла внутренние органы гореть больше всех Круцио вместе взятых. Его фокус сместился. Замылился. Он, блять, забыл ради чего и кого боролся.       Слава Мерлину, что матери не оказалось на собрании. Он бы не выдержал кипящих в её глазах слёз.       Малфой добрался до башни, стараясь сдержать стон боли за сцепленными губами, когда случайно ударился локтём о перила. Рука пострадала больше всего. Кожа полопалась в некоторых местах, словно переполненный до краёв летним солнцем фрукт. Рана кровоточила, пачкая белую рубашку, распространяя металлический запах крови.       — Спящий Дракон, — прошипел Малфой сквозь зубы, замечая охуевшее выражение лица портрета.       Видимо, он действительно хуёво выглядел.       Малфой толкнул здоровым плечом дверь, чуть не падая. Ноги слабели, не выдерживая веса тела. Он доковылял до тумбочки, чтобы достать припрятанную бутылку огневиски. Лучшее обезболивающее было трудно найти.       Янтарная жидкость привычно обожгла горло, согревая. Он сделал несколько жадных глотков, надеясь, что это притупит боль. Всё ещё отпивая виски, подошёл к дивану, рухнув в него, немного расплескивая часть содержимого, подавляя за зубами очередной стон боли, вызванный сменой положения. Он положил свинцовую голову на мягкую спинку, на несколько секунд прикрывая тяжёлые веки.       Мысль о том, что вчера на этом диване спала Грейнджер на секунду ворвалась в сознание, пока он не заглушил её в своей голове, выгоняя из черепной коробки.       Он не будет о ней думать.       Словно для того, чтобы наказать себя за эти мысли, Малфой направил горлышко бутылки на рваную рану на плече, вылив на неё немного содержимого.       На несколько секунд в голове не осталось ничего кроме кристально чистой боли, смешавшейся с едким запахом спирта.       Так было правильно.       Боль была тем, в чём он нуждался.       Он её заслужил.       Хотя даже не так.       В отличие от любви, боль не нужно заслуживать. Она шла бесплатным приложением к жизни. И в этом было её преимущество.       Драко успел выучить и этот урок тоже.

***

      Время тянулось медленно, лениво отрывая от себя секунду за секундой, испытывая и без того исчерпавшееся терпение, когда Пэнси сидела в гостиной Слизерина, притянув колени к своей груди.       Она не знала, сколько пробыла в этой позе. Словно приросла к месту. Ей казалось, что каждое движение разворошит рой мыслей ещё больше, и она просто сойдёт с ума.       Бледное лицо Драко всё ещё стояло перед глазами. Она ещё никогда не видела его такого неприкрытого страха. Даже в день получения метки он держал планку, уверенно диктуя взглядом, что всё в порядке. Сегодня каждое движение было обрывистым. Словно могло быть последним. Одна мысль об этом перочинным ножом вспарывала центр груди, вырезая оттуда загнанно бьющееся сердце.       Даже выражение лица Снейпа было настороженным. Будто они понимали что-то, чего не понимала она.       Непосвящённая. Оторванная от жизни. Всё ещё без уродливой метки на предплечье.       Если бы это могло ему помочь, как-то облегчить его ношу, она была бы готова принять десять меток.       Но на этом поле боя каждый был за себя. И от бессилия хотелось выть. Расчесать кожу до мяса.       — Ты опять здесь, — тихий знакомый шёпот. Она даже не вздрогнула.       — У тебя есть огневиски? — брошенное бесцеремонно. Мать наверняка бы устроила ей порку за бестактность и подобный вопрос. Но сейчас это не имело никакого значения.       — Всё так плохо? — Тео сделал несколько шагов, и она смогла разглядеть его лицо, покрытое лимонной цедрой разливающегося от свечи света.       — Я бы спрашивала, если бы было терпимо?       — Для тебя все запасы мира.       И по отсутствию его обычной смешинки, всегда переливающейся в хриплом голосе, можно было понять, что в этой фразе не было насмешки.       Тео подошёл к покрытой узором болотных обоев стене, кончиками пальцев нащупывая края тайника, о существовании которого знали только они четверо. Он тихо прошептал заклинание, отчего дверка с протяжным скрипом открылась, и достал наполовину пустую (ничто сейчас не было наполовину полным) бутылку, отливающую медью в тусклом свете свеч.       Тео развернулся к ней, подходя ближе, и встал напротив, бросая на неё непонятный взгляд.       — Наколдовать бокалы?       Покачала головой.       — Я так, с горла.       И, наверное, он был единственным человеком, у которого эта фраза не вызывала никакого осуждения.       Тео откупорил присосавшуюся к горлышку пробку, протягивая ей бутылку. Она схватилась за неё, как за последнюю соломинку, делая несколько жадных глотков, даже не поморщившись.       Пэнси ожидала какого-нибудь едкого комментария в его стиле, или впечатлительного посвистывания, но он молчал, не отводя от неё карих глаз.       — Что? Никаких подъёбов? — спросила она устало, облокачиваясь потяжелевшей головой на спинку кресла.       Он едва заметно улыбнулся. Вымученно, но всё ещё искренне.       — У меня всегда в запасе несколько. Ты по ним соскучилась?       Она в деланном отвращении сморщила немного вздёрнутый нос.       — Никогда.       Тео хрипло рассмеялся (в его смехе слышались непонятные ей надрывные нотки) перед тем, как в комнате снова воцарилась тишина.       — Что ж, я выполнил свой долг, — сказал он спустя прошедшую минуту, во время которой они кутались в тишину, как в тёплый плед, начав от неё отворачиваться.       Когда она столкнулась взглядом с его кудрявым затылком, страх остаться одной ударил её в грудь со всей силы.       — Не уходи, — попросила Пэнси тихо. И, наверное, если бы не выпитый алкоголь, она бы никогда не позволила себе в этом признаться. — Мне страшно.       Этого хватило, чтобы Тео сел рядом, перед этим придвинув к ней поближе другое кресло, выхватив из её пальцев бутылку и сделав несколько глотков.       — Страшно всем. Это нормально, Паркинсон. Ненормально это отрицать. Ты у нас очень смелая.       Губы растянулись в улыбке, несмотря на стоящую в горле горечь.       — Думаешь, эффектно бы смотрелась на Гриффиндоре?       — Вижу тебя только в зелёном. Разве что синий ещё подошёл бы, но ты слишком коварна для Когтеврана.       Пэнси снова измученно улыбнулась, прежде чем в очередной раз за вечер погрузиться в вязкое болото собственных мыслей.       Тео явно заметил плескавшееся в её зрачках волнение.       — Всё будет хорошо. Он вернётся. Это Малфой. Он и не из такого дерьма выпутывался, — сказал он едва слышно, и тяжёлый всхлип вырвался из её приоткрытых губ.       Почему-то в это «хорошо» совсем не верилось.       — Иди сюда.       Она бросила расфокусированный взгляд на него, прежде чем опустить голову на плечо, чувствуя скулой, как его мышцы напряглись от этого касания, через несколько секунд расслабляясь.       От Тео пахло хвоей и спокойствием. Той смесью, в которой она нуждалась. Без его издёвок и вечно припаянной к лицу маски клоуна он был совсем другим. Искренним и настоящим. Пэнси совсем забыла, каким он мог быть.       — Это всегда так больно? Любить кого-то? Умирать от переживаний? — устало спросила она, чувствуя каждый вздох Тео прижатой к плечу щекой. Если бы она прижалась к его груди, то могла бы оглохнуть от кричащей из-под рёбер тоски.       — Да, боль — это синоним любви, — прошептал Тео в её макушку чуть погодя, замечая, что она успела уснуть, убаюканная его размеренным дыханием и алкоголем, готовый просидеть в этой неудобной позе вечность, лишь бы не побеспокоить её сон.       Боль в мышцах была самой меньшей из зол.       Где-то в груди, в крови, от факта, что по нему никто не переживал вот так, захлёбывалось сердце.       Но он давно привык к этому чувству.       Он давно вычеркнул «лю» и «вь», в этом слове, своим неразборчивым почерком, приписывая «л» и «ь».       Его любовь была чистой агонией.       Без каких-либо облегчающих положение укрепляющих зелий.

***

      — Малфой?       Мягкое прикосновение к плечу заставило распахнуть глаза.       Он несколько раз моргнул, думая, что сидящая перед ним Грейнджер была осколком его сна, но она продолжала сидеть, избивая взволнованным взглядом, не убирая прохладной руки с кожи.       Малфой медленно прошёлся расфокусированным взглядом по комнате, заторможенно осознавая себя в пространстве. Тяжело сглотнул, чувствуя резь в горле, будто кто-то вставил в кадык наточенный нож, прокручивая по часовой стрелке. Пиздецки хотелось пить. Язык наждачкой прилип к нёбу.       — Малфой, — взволнованно прошептала она, — ты горишь.       Он уже несколько месяцев жил в хуевом аду, чувствуя запах обуглившейся кожи. Она только что это заметила?       Её подрагивающая от волнения ладонь (она всегда была такой крохотной?) нерешительно потянулась к его лбу, словно она хотела погладить хищника, и боялась за целостность своих конечностей. Она сидела в одной ночнушке, немного ёжась от холода, и выглядела очень бледной. Под глазами от недосыпа залегли глубокие пепельные синяки. Малфой бросил быстрый взгляд на окно, замечая раскинутое над деревьями тёмное полотно с вышитыми на нём звёздами. Всё ещё ночь. Грейнджер в очередной раз не спала. Хотя бы не стонала от боли.       Теперь от боли стонешь ты, придурок.       С этим, блять, не поспоришь.       Ощущение прохлады на коже прострелило тело облегчением. Малфой шумно выдохнул. В нём текла кипящая лава. Прохлада казалась жизненно необходимой. Он зажмурился, чувствуя, как жар немного угасал, переставая безжалостно жалить тело.       Распахнул веки, напарываясь на её глаза с настоявшимся в них коньячным волнением.       Непозволительно близко.       Слишком.       Он мог разглядеть в них целую бездну. Чёрную и вязкую, как нефть. Море концентрированной скрытой боли, которая засасывала.       «Скинь. Скинь с себя блядскую руку. Она перешла границу», — кричал внутренний голос.       Но Малфой не двигался, продолжая тяжело дышать.       — Ты можешь говорить? — не предъявление, а беспокойство. Отчаянное выискивание симптомов. Попытка прощупать почву. — Что произошло?       «Произошла ты, Грейнджер. Пришла с вагоном своих хуевых проблем и отвлекла от важного», — хотел ответить, но почему-то промолчал.       Малфой вспомнил, как сыпал на неё вопросами в пустом коридоре меньше суток назад, а она отвечала ему острым молчанием.       За это время они успели поменяться местами.       Её тяжёлый взгляд упал на плечо, ударяя по нему, и, кажется, оставляя гематому где-то рядом с раной.       — Ты ранен, — сказанное дрожащим голосом.       Драко опустил взгляд на кровавый след на рубашке. Вишнёвое абстрактное пятно с неровными краями на выедающей глаза белизне. Так несочетаемо и контрастно, что даже притягательно.       — Ты охуительно проницательна, — наконец-то процедил хриплым голосом. При каждом сказанном слове невидимый нож оставлял в горле новые колотые раны.       — Её нужно обработать.       Она потянулась пальцами к краю рубашки. Мягко и плавно. Усыпляя его бдительность. Будто действительно находилась в запертой клетке и старалась приручить дикого зверя. Впервые касалась его вот так.       Малфой засмотрелся на её движения, пока острый осколок мысли не впился в его затуманенный мозг.       Он резко отодвинулся, чувствуя, как от этого движения тысячи шершней ужалили его тело болью.       Метка, блять.       Ты практически дал ей увидеть метку.       Хуев идиот.       Она вздрогнула от этого резкого движения, замерев на месте, будто боясь, что он нападёт и перегрызёт ей глотку.       Несколько раз обрывисто моргнула, переводя дух, прежде чем снова потянуться к нему пальцами. Даже если Грейнджер поняла, что значило его обрывистое движение, никак этого не показала. Малфой отодвинул от себя застывшую в воздухе ладонь здоровой рукой, хватаясь за тонкое запястье.       — Отъебись, Грейнджер, — прошипел сквозь боль, мягко отбрасывая от себя руку. — Я не просил помощи.       Страх и волнение сменилось в её зрачках другой эмоцией. Она ухмыльнулась. Так, как обычно делал он. Кривой ухмылкой с оттенками ядовитой иронии.       — А я просила? — бросила в него вопросом. Будто наказывая. Предъявляя за помощь. С чем он отлично справлялся сам. Ему не нужны были в этом блядские помощники. Сам готов был сожрать себя за каждый поступок. Но, наверное, сжирал бы ещё больше, если бы не помог, отрывая от себя по куску и тщательно пережёвывая до тех пор, как от него вовсе ничего не останется. Пока он не станет хуевым пустым местом.       Малфой чувствовал её внимательный взгляд на щеке, в том месте, куда она смотрела обычно. Ровно посередине скулы. Проигнорировал её слова, прикрыв глаза, надеясь, что она правильно интерпретирует его жест и оставит его в покое.       Секунда. Ещё одна. Тяжёлый выдох, укором коснувшийся его шеи теплым дыханием где-то у самого кадыка.       Протяжный скрип дивана.       Приторный запах персика пропал, оставляя запах спирта, впитавшегося в обивку, и металлический запах крови.       Он добился своего и остался наедине со своей агонией.       Десять очков Слизерину за амбиции и целеустремленность.       Кожа горела. Он чувствовал обжигающие языки пламени каждой клеткой тела. Падал в глубокую яму бессознательного, ощущая, как реальность смазывалась, засасывая в очередной кошмар.       Он не знал, сколько пролежал вот так. С прикрытыми веками, стараясь игнорировать волны боли, накатывающие и убегающие. Уходящие на время, чтобы вернуться и напомнить о себе с новой силой. Жестоко и бесцеремонно.       В какой-то момент не осталось ничего кроме боли.       Она была везде. Чистая, как приход. Нефтяная темнота с алыми прожилками. Бежала по венам вместо крови.        Диван под ним прогнулся. Заржавелые пружины издали протяжный скрип.       Сначала запах персиков. Потом мягкое касание на скуле, порхнувшее по коже крыльями бабочки. Едва ощутимо.       — Грейнджер, — прошептал едва разборчиво, стараясь отодвинуться, но почему-то прижимаясь ещё ближе, будто в её руке был зашит невидимый магнит. Попытался проигнорировать табун мурашек, рождённых в теле этим касанием. Точнее разницей температур. Он был готов защищать себя перед Визенгамотом с этой версией. Всё дело в холоде пальцев. Малфой тяжело сглотнул, снова чувствуя резь в горле, отдающую металлическим привкусом крови, прежде чем добавить. — Ты не очень понятливая?       Голос был тихим и хриплым. Хрустел, как первый снег под ногами. Малфой бы с удовольствием упал в него и больше не просыпался. С блаженной улыбкой на лице умер от холода, заключённого в эти хрупкие пальцы. Она могла бы наколдовать снег для него? Жар был невыносимым.       Ещё одно касание. С другой стороны. Она мягко сжала щёки, заставляя приоткрыть рот.       Малфой распахнул глаза, сталкиваясь с топлёным мёдом радужек, с плавающими по центру расширенными зрачками.       Так близко, что он мог рассмотреть каждую ресницу.       Снова эта бездна, смотрящая прямо внутрь. Бесцеремонно заползающая в черепную коробку, чтобы потом просочиться в его беспокойный сон.       И эти херовы персики. Малфой практически чувствовал на языке их сок. Он пробовал их восемь хуевых лет назад. Почему во рту стоял этот приторный вкус? Почему он так явно его чувствовал, как будто вгрызся в плод секунду назад?       Грейнджер рвано выдохнула, обдавая его щёку тёплым дыханием.       — Выпей, — прошептала, поднося к его подрагивающим губам склянку.       Малфой, снимая с себя плёнку наваждения, перевел взгляд, рассматривая её содержимое. Отвернулся, от чего стеклянный край проехался по коже, останавливаясь в центре скулы.       — Грейнджер, я не беру подарки назад, — протянул Драко сквозь стиснутые зубы, всем телом ощущая дрожь.       — То есть ты признаёшь, что это был подарок? — спросила она, снова обдавая кожу тёплым дыханием.       Смогла его подловить. Приставила палочку к горлу, натягивая кожу, грозясь бросить Непростительным в момент обнажённой беспомощности. Знала, что он будет слишком расфокусирован, чтобы бороться.       Малфой ничего не ответил.       — Я расцениваю молчание как согласие. Если это мой подарок, я имею право обращаться с ним так, как захочу. Пей, — в голосе ни капли сомнения. Только стальные нотки, не терпящие возражений. Когда она успела стать такой смелой?       Она, блять, учится на Гриффиндоре, ты забыл?       В последнее время всё чаще в этом сомневаюсь.       — Я уже принял охуенное обезболивающее, — прошипел Малфой, всё ещё чувствуя горлышко склянки на коже, указывая подбородком на пустую бутылку огневиски. — Не хотелось бы мешать.       Запах спирта был практически осязаемым. Грейнджер явно почувствовала его, но даже не поморщилась. Она мягко подставила горлышко к его подрагивающим от боли губам (как делал он когда-то), взглядом говоря, что не потребует возражений.       Малфой тяжело сглотнул, на секунду прикрывая глаза.       Боль была нестерпимой. Он не знал, что больше её вызывало. Присутствие Грейнджер, видящей его таким, или рваная рана на плече. Все чувства и мысли смешались.       Малфой сделал рваный глоток, ощущая, как горькое холодное зелье смазало горло, заставляя поморщиться.       Вспомнил её сгорбленную фигуру в первом ряду кабинета. Без принятого зелья. Бросил взгляд на оставшееся содержимое. И не посмел сделать ещё один.       Отвернулся.       — Выпей ещё, — прошептала она.       — Нет.       Голова стала наливаться свинцом. Он облокотился на диван, прикрывая веки, всё ещё чувствуя прохладную ладонь Грейнджер у себя на груди вместе со взглядом на скуле. Выжидающим и взволнованным.                    — Если ты ждёшь, что я рассыплюсь в благодарностях, можешь просидеть тут ещё херову вечность, — протянул одними губами, чувствуя, как реальность начала смазываться в одно сплошное пятно, заставляя прикрыть веки. Сил не было ни на одно движение. Он был пустым сосудом.       Мысль о том, насколько опасно было лежать рядом с ней вот так. Без сил. О том, что она с лёгкостью могла поднять рукав рубашки, читая по татуировке его настоящее и будущее, на секунду посетила его голову, сразу исчезая, как растворившееся в воздухе приведение, прежде чем он снова свалился в окрашенную в чёрный пустоту, не позволяющую ему услышать следующую фразу, способную всё изменить.       — К счастью для тебя, моя вечность не продлится долго, — утонувшее в вязкой тишине.       На тот момент, эти слова могли решить многое. Спасти обоих.              Но карта башни уже лежала у его вычищенных ботинок, а судьба рычала.       Они были слишком усталыми и потерянными, чтобы это расслышать.