15.2

Чёрт, ну слезай С моего плеча, останься, ангел Двое в слезах Белым светимся на чёрном фоне МЫ - и смерть

      Приятный, до этого столь любимый запах кабинета МакГонагалл, состоящий из флёра старины, свежезаваренного кофе и отдающих свежестью зелёного чая духов, окутал её невидимым облаком, когда она переступила через порог кабинета, пряча в карманах кардигана стиснутые в кулак от волнения пальцы.       Она много раз бывала здесь. И каждый раз чувство тепла и спокойствия растекалось по грудной клетке жидким медом, стоило только сесть в мягкое кресло и увидеть, как сухие губы Минервы расплываются в мягкой улыбке.       Дружеская связь с преподавателями всегда была очень важна для неё. В центре никогда не стояла только учёба. Не всё сводилось к спрятанным в учебниках сухим знаниям, даже если подобное представление прочно срослось с её образом, как с облицовкой здания срастается плющ. Это никогда не было самым важным. Она всегда любила разговаривать с преподавателями на более отвлечённые темы, чтобы, как красивые камушки на берегу моря, собирать их представления, точку зрения по поводу вереницы вещей и ценный опыт. И, конечно, самым главным преподавателем, сыгравшим важную роль в её становлении, стала Минерва МакГонагалл.       Часто, когда позволял учебный график, Гермиона подходила к ней после уроков, чтобы поговорить об истории, философии, политике и литературе. Именно Минерва посоветовала ей многих магических авторов (в какой-то момент от открытия нового, до этого неизведанного мира она буквально захлёбывалась от количества возможностей и новизны), книги которых она так увлечённо читала по ночам под одеялом, освещая страницы слабым светом Люмоса. Иногда она одалживала Гермионе истёртые от старости тома, которые нельзя было найти в библиотеке, чтобы после прочтения обсудить с ней их героев, с головой погрузившись в сложное переплетение сотканных из правильных и неправильных решений судеб. В этих покрытых трещинами от старости стенах МакГонагалл больше всего интересовалась её жизнью, поддерживала во время горчащих на языке провалов и как никто другой гордилась успехами.       Именно поэтому стоять на пороге кабинета с грузом нанизавшихся на её душу и тело проблем (она буквально чувствовала внутри себя эти придавливающие к каменному полу гири) было намного сложнее.       — Мисс Грейнджер, вы как будто не как у себя дома. Почему замерли у порога? Присаживайтесь, — сказала Минерва, взмахом изящных длинных пальцев указывая на кресло.       Упоминания «дома» хватило, чтобы увеличить количество гирь в несколько раз, и Гермиона едва нашла в себе силы на обрывистый кивок, подходя к мягкому креслу, после присаживаясь на самый край, ещё раз подчёркивая (скорее истошно крича), что «как дома» она себя здесь больше не чувствовала. Нигде не чувствовала.       — Спасибо, профессор, — скорее прошептала, чем сказала Гермиона, впиваясь ногтями в мякоть ладоней, как всегда делала в детстве в кресле дантиста. Несмотря на то, что её родители сами были зубными врачами, всегда выбирали ей хороших специалистов и держали за руку во время приёмов, она всё равно боялась и старалась перекрыть ноющими болезненными ощущениями сверлящее чувство ожидания острой нестерпимой боли.       — Вы давно не заходили, — сказала Минерва, улыбнувшись ей тёплой материнской улыбкой, заставляя вонзить ногти в кожу ещё сильнее.       Гермиона не знала, как объяснить, что больше не нуждалась в жизненном опыте профессора, потому что ей не хватит отведённого времени, чтобы его применить, а глубокие связи, к которым она так жадно тянулась, тщательно выстраивая кирпичик за кирпичиком, теперь не помогали, а только жалили, потому что ни с кем больше она не могла быть на все сто процентов честной, самостоятельно взваливая на себя весь груз проблем.       — Новые обязанности, вам ли не знать, сколько они отнимают времени, — ответила Гермиона, даря ответную, почти что искреннюю улыбку.       — Понимаю. Вы отлично справляетесь, — кивнула Минерва, продолжая улыбаться. — Не хотите чаю?       Каждый раз, когда Гермиона заходила в этот пропитанный уютом кабинет, МакГонагалл всегда предлагала ей чай. Травяную смесь из чабреца и гибискуса с ложкой мёда, придающей напитку приятную, неприторную сладость, поданную в тонком фарфором сервизе. Гермиона так его любила, что могла выпить несколько чашек подряд, но сейчас только покачала головой.       — Спасибо, профессор, но нет. Я ведь только после завтрака, — завернула свой ответ в обёртку из оправдания, скрывая истинную причину отказа. То, что не сможет находиться в этой комнате долго, обжигаясь приятными воспоминаниями, которым больше не суждено с ней случиться, и чувством вины.       Минерва на долю секунды нахмурилась, словно что-то заподозрив, но после снова пришила к губам вежливую улыбку.       — Конечно. Надеюсь, я не очень отвлекла вас в выходной. Как я уже сказала, есть одна вещь, которую я бы хотела с вами обсудить. Это не займёт много времени.       — Я слушаю, — кивнула Гермиона, опустив взгляд на кроссовки, не выдерживая ставшую натянутой для неё атмосферу. Заметила, что шнурок на правой ноге немного развязался, ползая по полу миниатюрной змеёй. В последнее время ей везде мерещились змеи. И, кажется, она перестала их бояться.       — Это не касается учебного процесса или ваших обязанностей. Конфиденциальный разговор, который, надеюсь, останется между нами, — Гермиона подняла глаза слишком быстро для человека, которому было не о чём беспокоиться, мысленно ущипнув себя за это неосознанное движение.       — Конечно, можете на меня положиться, — ответила, чувствуя, как горло от нервов превратилось в сухую наждачку.       — Это касается мистера Малфоя, — ногти впились настолько сильно, что, кажется, алеющие следы полумесяцев никогда не сойдут с ладоней. — Вы не знаете причин его отсутствия в Большом Зале? Так как вы живёте вместе, я предполагала, что вы можете располагать какой-нибудь информацией. Может быть, он что-то говорил вам.       Сердце сжалось в точку, проскочило сквозь щель рёбер и упало на пол звенящей монеткой, кружась волчком.       Гермиона на секунду прикрыла глаза.       Кровавая рана.       Жар.       «Ты очень проницательна, Грейнджер».        Мягкость кожи под пальцами.       «Если ты ждёшь, что я рассыплюсь в благодарностях, можешь просидеть тут ещё херову вечность».        Говорят, что когда стоишь перед выбором, то стоит просто подбросить монетку. Это не даст правильного ответа, но в момент, когда она будет в воздухе, ты поймёшь, на что надеешься или какое решение примешь.       Когда веки распахнулись, и она столкнулась взглядом с выжидающим лицом Минервы, у неё уже был ответ на этот вопрос.       — Я не видела его, профессор, — голос почти не дрогнул.        Весь дальнейший разговор Гермиона сидела приросшая к стулу, чувствуя, как сквозь пустую грудную клетку сквозило.       Сердце всё ещё лежало на полу. Маленькое и жалкое. Малфой бы наступил на него идеальным лаковым ботинком и не заметил. Даже не поднял бы. Стоит ли наклоняться ради такой мелочи?       Проблема в том, что оно ей больше не принадлежало, и она своим ответом сделала окончательный выбор.       Хорошо, что ей осталось недолго о нём жалеть.

***

      Гермиона не заметила, как прошла суббота. Прогорела пеплом на прикуренной сигарете, осыпаясь красным и жаля пальцы.       За завтраком она успела пообещать Джинни (просто не сумела в очередной раз отказать её просящему взгляду, с запаянной в радужках обидой), что после разговора заглянет к ним в гостиную на чай. Несколько часов превратились в весь день, сотканный из чужого смеха, сплетен и разных историй, и Грейнджер едва поспевала вовремя и правильно реагировать на брошенные ей реплики, чтобы поддержать разговор, но не упустила шанса поддеть Рона тем, что с главных старост сняли обязанность патрулирования (когда она предложила эту идею МакГонагалл, Минерва немного замялась, ведь не хотела нарушать привычный уклад дел, но видимо Гермиона выглядела настолько плохо, что профессор не смогла ей отказать) и теперь именно ему придётся бродить ночью по замку в поисках желающих уединиться парочек и ищущих острых ощущений младшекурсников. Несмотря на своё самочувствие после дружеских посиделок, она была благодарна Джинни за это приглашение, потому что весь этот непрерывный поток общения отвлекал от внутренней войны. Она физически чувствовала, как совесть, сговорившись с мозгом, готовились к борьбе с сердцем, строя план наступления и расставляя по местам заряженные пушки, готовые оставить сквозные дыры на жалко бьющемся органе, который даже не пытался защищаться, сдавшись заранее.       В любом случае, он уже проиграл в главной битве, начав биться за того, за кого не имел никакого права. И в попытке себя наказать жадно принимал удар за ударом, прекрасно зная, что заслужил. Всё-таки сердце, как собака, было очень похоже на свою хозяйку, переняв её склонность к самобичеванию.       Вернувшись к себе в комнату, Гермиона сделала глоток зелья в желании унять боль и уснуть, чтобы выключить себя из реальности и избежать подкидываемых мозгом вопросов, на которые она не хотела отвечать, но сон, в очередной раз доказывая свою жестокость, не желал приходить и бросать ей спасательный круг от собственных мыслей. Она тонула в этом потоке сознания, медленно сходя с ума, и отчаялась настолько, что спряталась в душевой кабинке, простояв под холодными прутьями воды около часа, чувствуя, как тело протестовало яростной дрожью, намекая на то, что отомстит ей на следующей день простудой и сорокаградусной температурой. Привыкшей к боли Гермионе эта угроза не казалась достаточно убедительной.       Выйдя из душа, она закуталась в махровый халат, чувствуя, как холодные струи воды стекают по спине, заставляя ткань прилипнуть к телу второй кожей. Босые ступни впитывали холод кафеля, когда она подошла к двери, потянувшись подрагивающими от холода руками к ручке. Она открыла защёлку, толкая дверь бедром, всем телом чувствуя дрожь, которая только усилилась, стоило ей выйти в гостиную и напороться взглядом на мраморное лицо с поджатыми губами.       Дыхание спёрло от пробившего тело тока. Она даже вздрогнула от испуга, делая шаг назад, больно ударяясь затылком о проём двери, хороня за зубами сдавленный всхлип.       — Я думал, тебя смыло в сточную трубу, Грейнджер. Если честно, заебался тебя ждать, — протянул ледяным голосом, не отрывая взгляда. Она снова почувствовала обжигающие холодом прутья воды на коже, под которыми стояла так долго. Даже не так. Контрастный душ был слишком мягким описанием. Ей показалось, что её окунули с головой в ведро с водой, с силой, до россыпи синяков схватив за тонкую шею, наблюдая за выходящими из лёгких пузырями воздуха. Они буквально горели от его нехватки. И она приоткрыла рот, как попавшая в беспощадные рыболовные сети рыба, которую резко вытащили из воды.       — Что? — прошептала едва разборчиво, всё ещё чувствуя от столкновения тупую боль в затылке.       Он сделал глоток из бутылки, опустошив её полностью, даже не поморщившись (она только сейчас заметила, что он всё это время держал огневиски в руках, и почувствовала преследовавший в последнее время едкий запах спирта), и ядовито улыбнулся, после стирая эту улыбку рукавом рубашки — той самой рукой, которая ещё вчера сочилась гранатовой кровью.       Напряжённую тишину вспорол резкий треск, сопровождаемый звоном летящего по полу стекла, когда он бросил бутылку на пол с размахом.       Гермиона вздрогнула, испуганно сделав шаг назад, снова ощущая позвонками выступ проёма, опуская взгляд на стекольное крошево под босыми ногами.       — Я помню, что ты против алкоголя. Решил сделать это за тебя. Слава Мерлину, успел допить, — хрипота его голоса вспарывала так же, как кожу могло вспороть лежащее вокруг стекло, и она больше не знала, от чего дрожала. От холода, страха, боли, паники или закипающего под кожей адреналина. — Ты и так потратила слишком много моего времени, так что перейдём сразу к делу. Что ты успела рассказать МакГонагалл?       Гермиона резко вскинула на него шокированный взгляд, цепляясь пальцами за дерево проёма, стараясь удержать равновесие и не оступиться, но почти что сделала это от плескающейся в зрачках нефти ненависти, смешанной с чем-то ещё.       — Я не… — начала она, чувствуя как невидимый нож впился в горло, мешая говорить.       — Ой, блять. Оставь все эти оправдания при себе, — оборвал он, не дав ей ничего сказать и, наверное, она была даже благодарна ему за это, потому что чувствовала, как из горла хлестала кровь, стекая по рёбрам правдой, в которой не хотелось признаваться ни себе, ни ему. — Я видел, как ты заходила в её кабинет сегодня утром. Скажешь, что это нормально — наведываться к декану в выходной, как к себе домой? Что вы там делали? Пудрили носики? Пили чай с пирожными? Обсуждали твоих задротных ухажёров? Может быть, ты привыкла общаться с полными идиотами, но у меня, блять, есть мозги. Что ты ей сказала? — прошипел он, сцепив зубы, подходя ближе, так, что она в скупом исходящем из ванной свете могла рассмотреть, как от бьющегося в теле напряжения подрагивали желваки.       — Я…       Ещё один шаг ближе к ней с читающейся в зрачках угрозой. Она чувствовала лёд на каждом сантиметре кожи, куда падал его холодный взгляд, и дрожала в отчаянии цепляющимся за ветку пожухлым листом, надеясь в очередной раз не впасть в истерику, зависая у самого края.       — Что ты ей сказала, Грейнджер? Мне важно знать, что ты успела узнать и интерпретировать в своей переполненной знаниями головке.       Он сделал ещё один шаг. Она вжалась в косяк сильнее, чувствуя боль в спине и холод от прилипающих к коже влажных волос, провоцирующий по телу табун мурашек.       — Я не виню тебя. Это моя вина, что я подпустил тебя так близко, — сказал, подойдя ещё ближе, противореча своим словам. Запах, сотканный из дорогих духов, огневиски и никотина, проникал в её лёгкие с воздухом, отравляя альвеолы. — Я сомневался, что ты сможешь использовать мою слабость в своих целях, и думаю, это будет стоить мне многого. Тут проебался я, не ты. Твоя ошибка заключается в том, что я успел заметить, как ты змеёй проскользнула в кабинет к МакГонагалл. К сожалению для тебя, за эту ошибку тебе придётся заплатить.       Она молчала, давясь правдой как крошевом стекла, чувствуя, как слёзы начали обжигать сетчатку глаз.       — Отвечай, блять, — прошипел он, ударяя кулаком о стену рядом, заставляя вздрогнуть и наконец-то ответить на его вопрос.       — Я ничего ей не говорила, Малфой, — сказала еле слышно, чувствуя, как каждое слово застревало в горле камнем прежде, чем упасть у его ног.       Ядовитая улыбка рассекла его лицо, и он покачал головой, говоря этим хлёсткое «не верю». Словно она была паршивой актрисой, выдавливающей из себя пропитанные фальшью реплики на камерной сцене дешёвого театра.       — Я думал, что твоей гриффиндорской смелости хватит, чтобы признаться, Грейнджер. Но ты ещё более жалкая, чем я мог себе представить.       Необъяснимая боль затопила грудную клетку и разнеслась по телу вязкой патокой.       Признаться?       Он хочет, чтобы она призналась?       Пусть подавится своей правдой.       — Она вызвала меня к себе и спросила, что с тобой, потому что тебя не было в Большом Зале, но я сказала, что не видела тебя, Малфой! — почти прокричала ему в лицо, ощущая, как каждая запаянная в черепную коробку эмоция прорывалась наружу, затопляя мозг. Этого было так много. Как долго оно сидело внутри? Жило в ней вместе с опухолью? Было этой опухолью.       Малфой замер в непонимании, явно желая поставить под сомнение каждое брошенное в него слово, но не мог, потому что в каждом звуке её голоса была отравляющая честность. Мерзкая и уродливая. Такая обнажённая, что ей невозможно не поверить. Как её «спасибо», брошенное в затылок в коридоре или при всех на собрании. Как обжигающие кипятком центр его груди слёзы. Как ощущение ледяных, подрагивающих от беспокойства пальцев на коже, когда его лихорадило.        — Почему ты ей соврала? — слеза скатилась по щеке, когда она зажмурилась в нежелании отвечать на этот вопрос. На который не давала ответ самой себе, боясь сознаться. Провалилась в стадию отрицания, в которой находилась летом так долго, не желая признавать свою болезнь. То, что она ощущала. То, что в какой-то момент начало прорастать в ней плющом, опутывая рёбра, было не лучше этой болезни. — Почему ты, блять, ей не сказала? — его сорвавшийся голос ударил хлыстом, становясь катализатором. Заставил оступиться. Окончательно свалиться в пропасть.       — Почему ты мне помог? — спросила надломленным голосом, словно обвинила в убийстве, заставляя вздрогнуть. Малфой сделал шаг назад, провоцируя протяжный всхлип стекольного крошева под ногами. Возможно, этот всхлип принадлежал ей. Из-за сковавшей горло истерики она не могла сказать наверняка.        — Отвечаешь вопросом на вопрос, Грейнджер? — опомнился, снова поднимая на неё ледяной взгляд. Она могла прочитать в нём отголоски страха, который видела в собственном отражении после сегодняшней встречи с МакГонагалл в зеркале туалета для девочек, куда забежала сразу после этого разговора, в жадном желании умыться и избавиться от кипящих в глазах слёз. Это был отчаянный взгляд угодившего в капкан животного, умирающего не столько от безжалостной боли, сколько от понимания безвыходности своего положения.       — Ответь мне, — прокричала она, снова повышая голос. — Почему ты помог мне тогда?        Но Малфой не слышал, качая головой, запуская пальцы в волосы, пачкая их кровью с разбитых костяшек, отворачиваясь от неё, и меряя коридор шагами запертым в вольер зверем.       — То есть ты не пошла к ней сама? — спросил, продолжая качать головой безмозглым болванчиком. — Почему ты не пошла к ней сама? — его пьяный крик рассекал пространство, отпрыгивая от стен и ударяя ей в грудь, заново разжигая в ней пожар вины. — Ты должна была стоять там с шести утра и бить тревогу. Ещё ночью привести сюда Поттера! Сделать хоть что-то! Не поить меня зельем, заботливо расспрашивая о самочувствии! Что ты, блять, делаешь?       Он снова развернулся к ней лицом, дрожа всем телом. Казалось, что каменный пол под ним расколется от землетрясения, похоронив их под руинами. Исходя из кричащего отчаяния в его голосе, он не был бы против такой участи.        — А что делаешь ты? Ты помог мне трижды. Трижды, Малфой! Чем думал ты? — прокричала она, сорвав голос, чувствуя как слёзы, текущие по щекам, прокладывали себе путь к губам, разъедая их солью.        Он ничего не ответил, отворачиваясь, и снова ударяя по противоположной стене кулаком, оставляя на стене алеющий отпечаток крови.       Почему каждая из их встреч сводилась к крови и слезам?        — Почему ты молчишь? Зачем ты это сделал? — снова ударила вопросом в напряжённую спину.       — Я не знаю, блять!       — Ты был первым, кто помог мне. Я никогда не просила о помощи!        — Заткнись! — прошипел, тяжело дыша, касаясь лбом стены в поисках поддержки.       — Ты донёс меня до комнаты, хотя мог просто оставить меня на этом чёртовом полу! Ты влил мне в горло зелье после приступа! Ты подарил мне зелье на мой день Рождения, способное почти полностью унять мою боль за несколько секунд! Ты вступился…       — Ты можешь, блять, замолчать?       Она не могла.       Плотину прорвало. Слова лились беспрерывным потоком. Мутным и грязным, как отчаяние, которым она захлёбывалась.       — Это ты! — прокричала она, подавляя срывающийся с губ всхлип. — Всё началось с тебя, Малфой. Ты стал отправной точкой. Не вздумай на меня это взваливать!       — Хочешь сказать, что это моя вина? — спросил угрожающим тоном, снова развернувшись к ней. В его зрачках больше не было льда. Он растопился кипятком ненависти, которым он поливал её заплаканное лицо, не отрывая взгляда.        — Да. Ты это начал. Ты заставил меня поверить в то, что я могу на тебя положиться.        Малфой рассмеялся наждачным, вспарывающим что-то внутри неё смехом, качая головой.       — И ты была настолько тупой, чтобы в это поверить? — он ударил её этим вопросом, словно хлыстом. Она вздрогнула. — С очень, — он подчеркнул это слово, — очень большой вероятностью мы будем на поле боя, Грейнджер. И если ты будешь стоять на моем пути, мне придется тебя убить. Бросить в тебя Авадой, понимаешь? Речь не идёт о выборе.       Боль вызванная этим фактом разлилась по её телу тупой волной и прежде, чем успела себя остановить, она прошипела, сбросив это предложение с губ атомной бомбой:       — Поверь мне, я уже буду мертва к этому времени.       Ей показалось, что её контузило, откинув на несколько метров взрывной волной. Но она продолжала стоять, дрожа от холода, впившись ногтями в ладони, как делала в кабинете Минервы. Что не имело смысла. Сердце, кажется, оставляло внутренние гематомы на рёбрах. Так яростно оно билось. Эту боль было невозможно ничем перекрыть.       — Что? — услышала словно сквозь толщу воды его неживой голос. — Что ты сказала?       Гермиона покачала головой, будто не слыша. Будто не желая слышать всех этих вопросов. До появления узоров под веками зажмурилась.       Открыла тяжёлые веки.        — Что это значит, Грейнджер? — спросил ещё раз, продолжая дрожать всем телом.        Она сделала шаг. Ещё один. Чувствуя, как ступни жгло от боли, спровоцированной впившимися в кожу острыми осколками, стараясь подавить прорывающийся сквозь клетку зубов всхлипы.       Гермиона опустила взгляд, замечая следы крови, которые успела оставить на полу каждым шагом. Сделала ещё один. Всхлипнула.       Малфой, вырвавшись из оцепенения, проследил за её взглядом, замечая кровь. Вздрогнул, делая шаг вперёд. Потянулся к ней всем телом в желании помочь, будто попадая во временную петлю.       — Что… Что ты делаешь, Грейнджер?       Она не ответила. Побежала в комнату, чувствуя в каждом миллиметре тела запаянную боль, оставляя кровавые сюрреалистичные узоры на полу. Пусть вытекает. Её кровь больше ни на что не годилась.       — Блять, — услышала за своей спиной вместе со знакомым шипением крошева под ботинками, но успела добежать до комнаты, хлопнув дверью, и повернуть защёлку замка.       Всхлипы душили её горло, а кровь собиралась в лужи у ступней, когда она слышала отчаянные удары в дверь, прерываемые вопросами и проклятиями, понимая, что не может поставить заглушающие чары, потому что оставила в ванной палочку.       «Что это значит, Грейнджер, блять».       Всхлип.       «Объяснись».        Всхлип.       «Почему ты ведёшь себя, как трусливая сука».       Она не могла остановить поток рыданий, падая на пол, больше не выдерживая режущей боли в ступнях.       «Я не могу передать словами, как тебя ненавижу».       И эта сочащаяся в его голосе ненависть просочилась сквозь щель двери отравляющей патокой, смешиваясь с её кровью.       «Тут везде твоя кровь. Ты истекаешь кровью».       Она посмотрела на алые разводы на полу.       «Впусти меня».       Яростно покачала головой.       «Ты забыла палочку».       Всхлип.       «Дай мне тебе помочь».       Ей показалось (она надеялась, что ей показалось), что она услышала чужой всхлип за дверью, смешивающийся с её. Надрывный и отчаянный.        Их встречи сводились к крови и слезам. Это было аксиомой.       И чьей была кровь. Чьими были слёзы.       Разве это имело значение?