15.1

... не учили Отвечать за тех, кого приручили? Да, ты прав: мы сами не береглись. Полозкова

      Утро наступило внезапно. Выстрелило в висок головной болью. За открытым нараспашку окном разлитым по серому гранатовым соком алел рассвет. Прохладный осенний воздух, уже свойственный более строгому и безжалостному в сравнении с сентябрём октябрю, бесцеремонно пробирался в комнату, провоцируя табун мурашек.       Гермиона посильнее закуталась в шерстяной плед (совершенно не помня, когда успела принести его ночью) и шумно сглотнула, чувствуя в горле саднящую резь.       События прошедшей ночи наматывались на череп плотной лебёдкой, делая головную боль ещё сильнее.       Запах крови. Алеющий на кристально белой рубашке порез на плече. Обрывистое дыхание, вырывающееся из стиснутых зубов камнепадом. Дрожь от бьющейся в теле лихорадки.       Всё это казалось иллюзорным. Ненастоящим. Нарисованным каким-то бесталанным художником-сюрреалистом. Только алеющее на обивке дивана пятно, цветом вторящее рассвету, говорило о том, что это действительно происходило. Что Малфой был здесь. Сломленный и нуждающийся в помощи, как загнанный зверь, пытающийся зализать сочащиеся кровью и отчаянием раны. В какой-то момент, находясь так близко к нему, что могла почувствовать кожей жар его дыхания, ей показалось, что она увидела в его серой радужке то же самое, что видела в отражении собственных глаз. Словно её нутро узнало в нём себя, не давая отвести взгляда от искажённого болью лица. Словно живущая в ней чёрной воронкой бездна увидела что-то знакомое и жадно к нему потянулась. И она благодарна Мерлину, что это чувство не продлилось дольше нескольких секунд. Пусть и казалось, что время смазалось, путая стрелки, и эти секунды ощущались, как Вечность. Бескрайняя в своей болезненности.       Наверное, ей надо было уйти. Она действительно порывалась это сделать. Но успевшее сбросить несколько килограммов из-за болезни за последние месяцы тело сопротивлялось, будто стало весить тонну. Она сидела, наблюдая, как вызванные болью трещины морщин на его лбу начали разглаживаться, а дыхание стало ровным. Заметила, что жар начал спадать. Убедилась в этом, снова мягко коснувшись лба, задевая платиновую прядь пальцами. Невесомо. Чтобы снова не разбудить. И не смогла уйти.       Одиночество, живущее в клетке рёбер и медленно пожирающее её сердце кусочек за кусочком, смакуя её боль, испарилось на какое-то время, когда она находилась рядом с ним этой ночью. Она не помнила, когда сидела с кем-то вот так. Молча. Не думая, что сказать. Не подбирая слова в страхе подорваться, словно находясь на минном поле. И пусть Малфой скорее бы бросился с Астрономической башни, чем подпустил её так близко к себе в здравом рассудке. На какой-то момент это стало неважным. И отсутствие горечи вины за эти мысли парадоксальным образом её и рождало.       Она думала о том, что сказал бы Гарри, если бы очутился в гостиной в тот момент. Смог ли бы он её за это простить? Какие слова, выпущенные стрелами из сухих губ, летели бы в её сторону, застревая в груди. Она бы словила каждое своим изношенным телом, не застонав от боли, зная, что заслужила.       Не существовало ничего, что могло бы её оправдать. Никакие адвокаты мира не встали бы на её защиту. Слово «виновна» выжгли бы у неё прямо на лбу. Чтобы все видели, кем она являлась.       Гермиона в очередной раз повернула налившуюся свинцом голову к плечу, опустив взгляд на пятно крови. Коснулась её кончиками пальцев, чувствуя кожей шероховатость ткани. Чистая. Волшебная. Редкая. Как четвёртая отрицательная в маггловском мире. За такой становились в очередь родственники, в отчаянном желании вытащить с того света кого-то близкого. Такая могла бы спасти много жизней. Её в том числе, родись она в параллельной вселенной в семье, помешанной на собственной чистокровности. Хотя, наверное, она скорее предпочла бы умереть завтра, чем пожелала бы себе такой судьбы, предав забывших её родителей. Одна мысль об этом острой иглой врезалась в сердце, заставляя зажмуриться. Одинокая слеза проехалась по щеке, упав на колено, обжигая кожу, совсем как в тесном кабинете онкологического отделения месяц назад. Словно незаметно для себя она успела аппарировать в тот августовский день, переживая этот момент ещё раз.       Гермиона тяжело вздохнула, всё ещё чувствуя, как сильно саднило горло. Нащупала в кармане кардигана палочку (она успела прихватить её вчера, не зная, как на её нежелательное присутствие отреагирует Малфой). На долю секунды задумалась, прежде чем хриплым спросонья голосом прошептать Экскуро, наблюдая за тем, как кровавое пятно рассасывалось на глазах, оставляя идеально чистую поверхность.       Ей бы очень хотелось, чтобы подобным заклинанием можно было удалить с рёбер накипь всех непонятных и непрошенных чувств.       К сожалению, такого ещё не придумали.       А у неё не было жизни на то, чтобы его создать.

***

      — В следующий раз не буду столько пить, — жалобно взвыл Рон, осушая очередную чашку чая под заливистый смех Джинни, рассекающий окружающее её пространство.       — Ты хлестал разбавленный огневиски без остановки, чего ты ожидал? — равнодушно протянула она, откусывая немного бутерброда с ветчиной.       Сегодня была суббота (разлепив веки этим странным утром, Гермиона успела об этом забыть), и они могли никуда не спешить, наслаждаясь завтраком. Собственно, суббота и послужила причиной затянувшейся пятничной гриффиндорской вечеринки, и Гермиона вяло слушала о происходящих событиях, которыми жадно делились Рон и Джинни. Гарри участвовал в диалогах отстранённо, вставляя время от времени несколько фраз или подтверждая сказанное едва заметным кивком, то и дело поправляя вечно сползающие на нос очки, прикрывающие вызванные недосыпом синяки под глазами.        — Почему у тебя никогда не бывает похмелья? Это нечестно, — возмутился Рон, вскинув полный зависти взгляд на сестру.       — Я взяла лучшее от родителей. Красоту, ум, стрессоустойчивость, переносимость алкоголя. Разве ты ещё не успел с этим смириться?       — Ну, первыми тремя качествами я обладаю точно, — ответил он, перекладывая на тарелку наколотый на вилку сыр.       Джинни протяжно фыркнула.       — Мечтай, братец.       Гермиона в первый раз за утро скомканно улыбнулась их перепалке, делая глоток чая, всё ещё чувствуя боль в горле. Иммунитет точно послал её к чертям, наградив простудой, и она пыталась перебить чувство приглушённой рези в глотке горячим, как всегда в детстве учила мама. Боль от этого воспоминания разнеслась по телу вместе с обжигающим теплом напитка.       Похоже, она весь день будет раниться о собственные мысли.       — Жалко, что мы не пойдём в Хогсмид, — вздохнул Рон, вырывая её из своих размышлений, бросая спасательный круг из слов. — Всё, о чем я могу думать — это те пряники из «Сладкого королевства». Даже чувствую сладость глазури на языке…       — О, я не удивлена факту, что всё, о чем ты думаешь — это еда. Даже мысли о девушках появляются в твоей черепушке реже. Их же нельзя съесть, — саркастично протянула Джинни, перебрасывая горящие огнём волосы на правое плечо. Гермиона всегда умилялась этой неосознанной привычке, в глубине души завидуя всегда идеально уложенным струящимся гладкой рекой рыжим волосам.       — Ты перестанешь травить меня с утра пораньше ядом? Что-то я не помню, чтобы тебя успели перевести на Слизерин, — прошипел в ответ Рон, хмуря лоб, на автомате переводя взгляд на противоположный стол. — Кстати о змеях…, — добавил задумчиво, отчего каждая клеточка тела Гермионы сжалась от напряжения, будто зная, что последует за этим. — Куда подевался хорёк? Сдох от голода? Кажется, вчера за ужином его тоже не было видно.       Она предполагала, что он скажет, потому что сама заметила его отсутствие, уже успев незаметно посмотреть в ту сторону, борясь с накатывающим чувством беспокойства.       Она не знала, куда пропал Малфой после того, как оставил её в гостиной. Могла только надеяться, что он больше не оказался в том жутком месте, где с ним сделали это рядом запрещённых заклинаний. Снова.       Одна эта мысль подняла мутный ил тревоги со дна, затуманивая мозг и мешая мыслительному процессу.       Будто ей было больше не о чем и не о ком беспокоиться.       Будто все её многочисленные проблемы свелись в одну точку, сконцентрировавшись на нём.       Будто он был этой отправной точкой. Началом. Тем, к чему первым делом тянулись её мысли каждым утром.       Когда это успело произойти?       Не поднимая глаз с сюрреалистичных узоров на тарелке, образовавшихся от потёкшего жидкого желтка едва начатой глазуньи, Гермиона почувствовала, как накачанный напряжением взгляд Гарри быстро проехался по её лицу, прежде чем присоединиться к взгляду друга.       — Действительно странно, — задумчиво прошептал он, сведя брови на переносице, как делал всегда, когда пытался нащупать в своей голове правильный ответ.       — Надеюсь, что этот хорёк отравился и блюёт дальше, чем видит, — с неприязнью протянул Рон, после сдавленно охая.       — Я вообще-то ем, — перебила его Джинни, ударяя брата в бок выставленным локтём.       — Мысль о том, что Малфою херово, только усиливает мой аппетит, — ответил Уизли и, словно в подтверждение своих слов, жадно вгрызся в наспех сделанный бутерброд.       Гермиона представила, какой аппетит разыгрался бы в нём, если бы он увидел истекающего кровью и дрожащего в агонии Малфоя.       Тошнота, вызванная головной болью, усилилась, заставляя шумно сглотнуть собравшуюся во рту слюну.       — Ты знаешь, что с ним, Гермиона? — задумчиво спросил Гарри, прожигая её глазами, от чего каждый миллиметр кожи зачесался.       Гермиона покачала головой, силой принуждая себя оторвать взгляд от тарелки и посмотреть другу в глаза.       Она где-то читала, что, когда врёшь, нельзя опускать взгляд, чтобы не позволить в себе усомниться. Ей до бешеной чесотки в пальцах хотелось притронуться к лицу, но она вцепилась в край стола, запрещая себе это делать. Ещё одно движение, способное помочь уличить её во лжи.       В прочитанных книгах было что-то полезное.       — Наверняка хорошенько повеселился вчера в подземельях и умирает от похмелья, — ответила она, тщательно контролируя грозящий сорваться голос.       — Но вчера его тоже не было, — добавил Гарри, не отрывая от неё взгляда. Гермиона гипнотизировала зрачками образовавшуюся между его бровями морщинку, пытаясь найти правильный ответ в своей голове.       — Я за ним не слежу, Гарри, — конечно, совсем не тянешься к нему взглядом в любых пространствах, — и тебе советую заняться своей жизнью, — медленно ответила, делая глоток из чашки, чтобы на короткое мгновение прикрыть глаза, дав себе время, которого у неё никогда не было, и медленно выдохнуть.       — Тоже не хочу тратить ценные секунды субботы на обсуждение Малфоя, — презрительно фыркнул Рон, откусывая большой кусок бутерброда. Сочащийся соком томат с хлопком упал на тарелку. Как делало её сердце каждую секунду этого разговора.       — Сам начал о нём говорить, тупица, — осадила брата Джинни. Выражение её лица смягчилось, когда она перевела взгляд на Гарри. — Правда, давай не будем о Малфое, — она скривилась от сплетённых в его фамилию звуков, словно не её, а чужие губы сбросили это слово ненужным грузом.       Гермиона выдохнула, пытаясь выровнять сбившееся от волнения дыхание, когда увидела, как сидящий до этого сгорбившись Рон выпрямил спину как по щелчку пальцев, отложив бутерброд на край тарелки.       Такое влияние на него имели только несколько людей.       И одним из них была…       — Профессор МакГонагалл, доброе утро, — пролепетала Джинни, сменив позу, улыбаясь открытой улыбкой, всегда умея произвести впечатление на преподавателей. Качество, в котором так нуждался Рон, вечно попадающий в передряги и неловкие ситуации.       — Доброе утро всем, — поздоровалась профессор за её спиной с сочащимся дружелюбием, почему-то заставляющим тело Гермионы напрячься. Она зацепилась взглядом за приветственный кивок Гарри, стараясь унять яростно бьющееся в груди сердце. — Надеюсь, вы хорошенько отдохнёте в эти выходные.       — Здравствуйте, профессор, — проговорила Гермиона не своим голосом, разворачиваясь, сталкиваясь глазами с улыбающейся Минервой. В её взгляде плескалось что-то, что ей не понравилось. Насторожило почти сразу. Но Гермиона не прекратила улыбаться, как фарфоровая кукла, неспособная на смену эмоций, продолжая смотреть на покрытое росчерком морщин лицо.       — Мисс Грейнджер, я не хотела отрывать вас в выходной, но есть тема, которую я бы хотела с Вами обсудить. Вы найдёте время после завтрака, чтобы ко мне зайти?       Сердце, кажется, пробило рёбра от волнения, падая у её ног кровавым ошмётком, когда Гермиона кивнула, едва разборчиво прошептав «конечно».       — Спасибо. Буду вас ждать.       — Слава Мерлину, мы не обсуждали вечеринку, когда она подошла, — прошептал Рон слишком громко, забывая, что совершенно не умеет контролировать тембр своего голоса, но уже отдаляющаяся макушка Минервы не обернулась на его комментарий.       — Тише ты, — прошипела Джинни, в очередной раз толкая его локтем. У него наверняка должны остаться несводимые синяки. Так часто она ссылалась к этому выверенному движению, чтобы образумить брата. А необходимость в последнем существовала всегда. Двадцать четыре часа в сутки.       — Как ты думаешь, что она хочет с тобой обсудить? — спросил Гарри, игнорируя слова Рона.       Гермиона едва заметно пожала плечами, словно груз произошедшего ночью, всех её секретов, которые множились в геометрической прогрессии, придавливал к полу, не давая телу свободы.       — Наверное, хочет дать очередное задание, как Главной старосте, — ответила, опуская взгляд на тарелку, в рисунке которой ничего не поменялось, потому что она в который раз не притронулась к еде.       От тошноты и вяжущей рот тревоги в горло не лезло ни кусочка.       — Не знаю, как ты это терпишь, но выполнять какие-то задания в свой выходной — это преступление, — прочавкал Рон, вернувшись к своему бутерброду.       — Именно поэтому я главная староста, Рон, — бросила в него ответом, как сделала бы обычно, всё-таки заставляя себя взять в руки вилку, уняв до этого бьющуюся в пальцах дрожь. Стук по стеклу был бы слишком заметным признаком волнения. Кричал «виновата» при каждом соприкосновении прибора с посудой.       Гермиона умолчала о том, что в последнее время едва ли выполняла свои обязанности.       И с вероятностью в девяносто девять процентов предстоящий с Минервой разговор не будет касаться её дополнительных обязанностей.       Как бы болезнь ни издевалась над мозгом, он был всё ещё способен анализировать.       И Гермиона не знала, было ли это наказанием или даром.

***

      «Исчезательные шкафы всегда делаются парами: два шкафа, связанные между собой, стоят в двух местах (например, в двух разных домах) и служат своеобразным «чёрным ходом», путём эвакуации».       Драко в который раз пробежался глазами по одной и той же строчке, чувствуя, как начинал закипать. Карточный домик из мыслей рассыпа́лся каждый раз, когда он пытался собрать устойчивую конструкцию, а терпение выветривалось, как из тела выветривался выпитый ночью в попытке притупить боль алкоголь.       Как бы ему хотелось, чтобы так же из головы выветрились все воспоминания, но мозг, обнажая своё коварство, подкидывал новые, перенаправляя ход мыслей.       Ему казалось, что если бы ад существовал на этой ёбаной земле, то он бы чувствовался именно так. Рассыпающейся по телу стекловатой эмоций агонией.       Малфой ударил по столу стиснутым кулаком, немного стирая костяшки в кровь, чувствуя, как предплечье заныло от боли, упрекая его за это необдуманное движение. Похуй. Никакой полезной информации в пятой по счёту книге. Он ощутил направленный на него испуганный взгляд сидящей по другую сторону зала незнакомой когтевранки, какого-то хера не снимающей форму даже в выходной, и тяжело выдохнул.       Несмотря на субботу, ученики начали приходить в библиотеку после завтрака, отбирая у него столь желанное одиночество (он тайно пробрался в библиотеку около пяти утра, когда весь Хогвартс ещё спал, стараясь убежать от ощущения чужого размеренного дыхания на коже, которое всё ещё жгло фантомным ощущением почти что боли). То, что он чувствовал, нельзя было назвать по-другому.       Он не знал, какого хуя она осталась (всё происходящее ночью казалось скорее обрывками сна), и почему сердце ухнуло вниз, стесавшись о рёбра, при взгляде на её подрагивающие во сне ресницы, бросающие тень на щёки при мягком свете всё ещё горящей свечи, стоило ему распахнуть веки. Всё в ней. Её поза. Близость. То, как размеренно она дышала. Всё это, блять, говорило о том, что она ему доверяла. И эта мысль вспарывала тело десятикратным Диффиндо хуже рваной раны на плече. Потому что это было дико. До сковывающей горло тошноты неправильно.       Это было похоже на Люмос Максима.       То, как его ослепило её присутствие вместе с хуевым запахом персиков, когда он обнаружил себя рядом с ней, касаясь кончиком носа лохматой макушки. Словно нервы оголились, избивая разрядами тока. Таким ярким и вспарывающим было это ощущение.       Приблизилась ли она к нему так близко осознанно? Или инстинктивно прижалась во сне в поисках тепла, спровоцированных приоткрытым окном? Осталась целенаправленно или уснула рядом случайно, истратив за бесконечный день все силы?       Почему-то каждый из этих вопросов казался важным.       И от этого хотелось выть херовым оборотнем или сброситься с окна, чтобы убиться насмерть.       Происходящего между ними было так блядски много, и одновременно так мало, что хотелось перестать существовать.       «Исчезательные шкафы всегда делаются парами…»       Он перечитал выгравированную на истёртой странице пером строчку в очередной раз, после в порыве ярости захлопнув книгу, перебарывая в себе желание выбросить её в окно или сжечь.       — Можно потише? — услышал недовольный голос той же когтевранки, которая, похоже, была слишком смелой, чтобы носить синюю форму. Но исходя из того, как она замолкла, вздрогнув, как только он бросил на неё тяжёлый взгляд, Распределяющая Шляпа оказалась права в своём решении, и все находились на своих местах.       Грейнджер бы не стала молчать, давясь возмущением, пытаясь осадить его колкими фразами за нарушение правил.       Почему эта блядская мысль разрезала его сознание?       К чёрту.       Он опустил глаза на стол, осознавая, что перечитал все собранные по теме книги, и тяжело вздохнул.       Так, будто выхода просто не существовало.       Вспомнил презрительный взгляд Люциуса на коже, ударяющий током при очередном брошенном в него Круцио, принося ещё больше боли.       Собрался.       Что, если исходящей точкой поиска станет Выручай-комната?       Встал, хороня в себе бешеный поток мыслей, снова направляясь к лабиринтам ломящихся от книг полок.       Он, блять, найдёт ответ на свой вопрос.       В глазах рябило от ярких переплётов, когда он бродил между полками, в желании найти очередную книгу по магическим предметам и устройствам. Он мог бы использовать магию, чтобы найти быстрее, но не хотел привлекать к себе внимание, поэтому пытался справиться с этим самостоятельно, используя для поисков свои глаза.       Как чёртов маггл.       Стоило этой мысли проскочить в голове, его блуждающий взгляд зацепился за позолоченную надпись «Большая энциклопедия Маггловедения», будто это было насмешкой судьбы. В последнее время эта сука так часто над ним смеялась, что он думал бросить к херам Хогвартс и стать чёртовым комиком, выставляющим себя на посмешище в душных пабах магического Лондона.       Ты поклялся себе, слышишь?        Поклялся.       Но пальцы сами, будто без его ведома, потянулись к корешку, пока он воспалённым взглядом гипнотизировал вышитую золотом заглавную букву. Несколько долгих секунд он стоял, замерев между полок, мысленно принимая решение. Это чувствовалось как вечность, потому что, казалось, что эта надпись за это время успела выгравироваться на сетчатке его уставших глаз.       Тяжёлый вздох. Книга оказалась в его руках.       «Ты серьёзно?» — спросил себя мысленно, когда возвращался к столу, будто это было нормальным разговаривать с собой, не находясь в стенах Святого Мунго.       Повторяю. Ты, блять, поклялся.       Да. Напомни мне, когда я в последний раз выполнял свои клятвы? Они чего-то стоят?       Подойдя к столу, Малфой бросил книгу, будто успел обжечься об обложку до покрывающих пальцев пузырчатых волдырей, и с громким протяжным звуком отодвинул стул. Для желающего не привлекать к себе внимания, он был слишком громким, но в теле билось столько эмоций, что он физически не мог взять их под контроль.       Так действительно ощущался ад.       Ему даже не нужно было выкупать право на присутствие там внизу каждым хуевым поступком в этой жизни.       Нечего зря растрачивать силы.       Малфой открыл книгу резким движением на оглавлении. В глазах всё ещё рябило, но он смог найти взглядом название главы «Заболевания», прочертив зрачками линию, чтобы найти необходимую страницу.       Триста двадцать пятая.       Страницы шелестели под его подрагивающими пальцами, когда он пытался открыть книгу в нужном месте, листая их так быстро, что успевал немного мять страницы, загибая их края.       Грейнджер бы точно бросила в него Круцио за такое обращение с реликвией. И неважно, что эту книгу можно было купить за несколько сиклей в Косом Переулке. Она была готова хранить и почитать каждую.       — Малфой.       Он вздрогнул, не понимая, сказал ли это себе, отчитывая за то, что снова о ней подумал, или это сделал голос извне.       В любом случае его фамилия была сказана с сочащимся отравой осуждением.       — Малфой, — ещё раз послышался настойчивый шёпот.       Он поднял взгляд с пожелтевших страниц и столкнулся с обеспокоенным лицом Нотта. По его рваному дыханию, вырывающемуся из плотно стиснутых зубов, было понятно, что тот бежал.       — Слава Мерлину, я тебя нашёл. В библиотеке, блять. Грейнджер привила тебе новые привычки?       Упоминание её фамилии вспороло что-то внутри, и он прикрыл ладонями страницы так, чтобы ничего нельзя было прочитать. Словно его поймали на чём-то преступном (а это не являлось преступным, придурок?), и он отчаянно пытался выйти сухим из воды.       Сука.       — Что случилось, Нотт? — перевёл разговор сразу к делу.       Взгляд карих глаз стал серьёзным.       — Если бы ты помнил о том, что кроме твоей задницы существуют другие люди, ты бы знал.       Малфой нахмурился, начиная ощущать, как сердце каменным валуном навалилось на грудную клетку.       — Ты можешь, блять, перестать говорить загадками? Мы не на паре Трелони.       — О, что же ещё обсудить в библиотеке, — протянул Нотт ядовито, намекая на пиздец всей ситуации, о котором нельзя говорить при посторонних. — Ты нужен в подземельях.       Догадка впилась в мозг ржавой иглой, и Малфой прикусил щеку до крови, стараясь успокоить жалящие волнением мысли.       Он подорвался с места, больше не думая о книге, которая осталась лежать на столе хуевой уликой, и вышел в прохладный коридор, следуя за Ноттом.       — Что случилось? — бросил Малфой в кудрявый затылок Тео, стоило двери захлопнуться, но тот даже не развернулся, успевая сделать несколько шагов по направлению к подземельям.       — У нас нет времени. Ей плохо, — прошипел сквозь зубы, словно каждое слово обжигало его гортань.       — Пэнси? — спросил, ускоряя шаг, стараясь нагнать темп друга. Они успели завернуть за угол, пробираясь сквозь длинный коридор по знакомому пути. Казалось, он мог бы пройти по нему с закрытыми глазами.       — А у тебя есть ещё какая-нибудь она, о которой нужно беспокоиться?       Этот вопрос не должен был так подействовать. Вряд ли Тео о чём-то догадывался. Но он, тыкая пальцем в небо, нащупал ту самую открытую рану, попадая в яблочко. Малфой даже выдохнул от острой фантомной боли, спровоцированной этой фразой.       — Ты в чём-то меня обвиняешь? — спросил холодно, чувствуя как заныло плечо, когда они перешли на бег. Свитер плотно прилегал к телу и цеплял ещё не успевшую полностью затянуться после принятого зелья рану.       — Своё главное обвинение я уже выдвинул, Малфой. У нас нет на это времени.       — Почему ты, блять, не можешь сказать нормально.       — Будто ты умираешь от беспокойства, когда дело касается не только тебя.       Обрывки воспоминаний.       Ощущение жгучего беспокойства под кожей.       Что с Грейнджер, что с Грейнджер, что с Грейнджер.       Не имею на это никакого блядского права, но, кажется, умираю.       — Что с Пэнси? — спросил, потому что был должен. Всем. Буквально своей жизнью. Она спасла его от непоправимого в самый последний момент. Вытянула с того света, когда он порывался всё это закончить сразу после получения метки. Лучше, блять, она бы этого не делала. Это действительно того не стоило.       — Она получила письмо, — ответил Нотт, бросив в него через плечо этой фразой , которая ударила в грудь, по ощущениям отбросив его на несколько метров.       Малфой замер. Прирос к месту, чувствуя сжимающее горло отчаяние.       Ему не требовалось дальнейших объяснений, чтобы понять, о каком письме шла речь.       — Когда?        Тео отдалился достаточно, но почему-то всё равно услышал его вопрос.       — Когда тебя не было рядом.       Нотт точно хотел добить его каждым словом.       — Блять. Ты можешь сказать нормально.       — Сегодня утром. Тебе ли не знать, что у него нет выходных.       Малфой тяжело вздохнул, в отчаянном жесте больно оттягивая волосы на затылке.       — Ты долго будешь переживать свою драму? Она там одна, — сказал Нотт, наконец-то развернувшись к нему лицом. Оно оставалось бесстрастным, но на дне его глаз Малфой мог увидеть плескающееся янтарем, переливающееся в скупом дневном свете отчаяние. Открытое и больное.       Малфой сцепил зубы и кивнул, делая несколько шагов в его сторону.       Нотт был прав. Он заебал себя жалеть. И Малфой был ему безгранично благодарен за этот не сглаживающий углы тон и за то, что тот всегда был с ним честным.       Когда они повернули в очередной лабиринт коридора, пытаясь быстрее добраться до подземелий, больше не переговариваясь, Малфой стал благодарен ему ещё за одну вещь.       Если бы он остался сидеть в библиотеке, блуждая глазами по перечню маггловских заболеваний в отчаянном желании найти ответы на свои вопросы, он никогда бы этого не увидел.       Хватило секунды, чтобы Малфой успел зацепиться взглядом за копну непослушных волос, скрывающихся в кабинете МакГонагалл в самом конце коридора, что снова расставило всё по местам (другой бы вряд ли узнал Грейнджер или в принципе смог её разглядеть, но он так часто искал глазами лохматую макушку, что напоролся на неё сразу). Это отрезвило похлеще зелья от похмелья.       Он же так нуждался в чём-то подобном, чтобы прекратить о ней думать. Вырвать нахуй все эти непонятные чувства из груди пожухлым сорняком. Ждал только знака. Какого-то отрезвляющего удара, чтобы найти в себе силы это закончить.       Получи и распишись.       Когда Малфой отвернулся, нагоняя Нотта, он почти что сморщился от отравляющего чувства предательства, вызванного осознанием, что этим субботним утром Грейнджер решила сдать его с потрохами.       Что было иррациональным.       Он должен был быть ей благодарен.       Потому что ей хватило сил расставить шахматные фигурки по местам.       Она играла за белых.       В ней не было ничего от нефтяного чёрного. Только уродский свитер. Пэнси скоро окрасится в чёрный полностью, получив в награду татуировку, так подходящую по цвету её вороньим волосам.        И Малфой поможет пройти ей сквозь этот ад, потому что сам был слишком хорошо с ним знаком.       Так было правильно.