24.2

Кто-то спутал нам ночью наши волосы,

И сделал всю боль такой упоительной,

И шепчет нарочито нежным голосом

О том, как все радостное стремительно,

И как убийственно все приятное

В этом мире застывшего времени,

А мы на скорости невероятной разбиваемся без сожаления…

Badda Boo — Я твоя королева

That little kiss you stole, it held my heart and soul And like a deer in the headlights, I meet my fate Don't try to fight the storm, you'll tumble overboard Tides will bring me back to you

Bring Me the Horizon — Deathbeds

Rosyln — Bon Iver, St. Vincent

      Утром башня встретила её тишиной. Терпкой и оглушающей. Будто надежда, что он останется, всё ещё тлела в груди алым угольком, потухнув от прохладного декабрьского сквозняка. Она привыкла слышать звук разбивающейся о кафельный пол воды, доносящийся из душа, вместе с хрипловатым «утро», настигающим её, когда он встречался с ней глазами в гостиной. В день после его отъезда ничего из этого не было. Ничего кроме пустоты, обнимающей её за плечи колючим пледом.       Он вызвался заняться списком покидающих замок учеников, отпросив её у МакГонагалл, и ей не пришлось вставать рано, чтобы стоять на перроне, провожая поезд печальным взглядом, наблюдая за тем, как у других кипела жизнь. Наверное, она была очень благодарна ему за это решение. Возможно, увидь она чужое искрящееся в груди счастье, пустота в грудной клетке саднила бы сильнее. Сейчас она отдавалась терпимой болью. Немного притупленной, как после глотка укрепляющего зелья.        Замок был пустым и холодным, пусть Дамблдор и пытался создать в нём уютную атмосферу с помощью украшений и праздничной трапезы. На завтрак подали блинчики с кленовым сиропом, вспоровшие её сознание воспоминаниями о доме так, что кусок не лез в горло (мама всегда готовила их на рождественский завтрак, позволяя есть столько, сколько она захочет), и Гермиона отдала свою порцию сидящему рядом первокурснику. Тот сначала попытался отказаться от её предложения, но всё-таки сдался, подарив ей благодарную улыбку. Наверняка, это было его первое Рождество вне дома.       После завтрака она поднялась в башню, чтобы одеться для похода на улицу, и, доставая из чемодана свою самую тёплую мантию, зацепилась взглядом за Мантию-невидимку и карту Мародёров. Тоска ошпарила грудную клетку, заставив кулаки сжаться, а ногти впиться в мякоть ладоней. Чувство вины затопило внутренние органы, подсказывая вернуть чужое. Навряд ли подвернётся более удачный случай.       Одевшись, она завернула карту в мантию Гарри и, стараясь как можно быстрее, насколько позволяло её тело, добралась до гриффиндорской гостиной. Пароль сменился на рождественский "Ёлочные шарики", о чём она не знала, поэтому была благодарна первокурснику, которого она угостила за завтраком, что тот помог ей войти внутрь.       Зайдя в спальню мальчиков, подавляя в себе чувство непомерной грусти, она подошла к кровати Гарри и засунула свёрток в самый дальний угол - так, чтобы он смог её найти и обвинить себя в забывчивости и привычке не хранить самое важное в недосягаемом месте.       Чтобы оставшиеся в замке ученики не расстраивались, был организован поход в Хогсмид. Она, как единственная оставшаяся в замке староста, отвечала за списки и организацию, и это почти помогло ей отвлечься от бьющихся о череп мыслей, пока все не разбрелись группками, наслаждаясь видом украшенных витрин и витающей в воздухе праздничной атмосферой. Гермиона шла по тесным улочкам, стараясь не возвращаться мыслями в тот день, когда была здесь в последний раз, но воспоминания преследовали её, как призраки. Хорошие и плохие. Она помнила ощущение его ледяных пальцев на своей ладони, смешанный с кофе привкус огневиски на губах, который она попробовала в первый раз, бледное лицо Кэти Белл с будто вырезанным открытым ртом, растянутым в отчаянном крике. И весь этот контраст эмоций настиг её снова, заставляя пережить события в очередной раз.       Они вернулись в замок, когда сумерки раскрасили небо в болезненно алый цвет. Боль немного сжимала виски, но была терпимой. Всё в этом вечере можно было вытерпеть, сжав зубы, и она пыталась сделать именно это, не возвращаясь к обжигающим углями воспоминаниям. Она улыбалась МакГонагалл, уточнившей после ужина, почему она не отправилась праздновать Рождество с Гарри и Роном, выдумав более или менее безобидный напичканный ложью ответ. Проконтролировала, чтобы каждый из первокурсников вовремя отправился спать, несмотря на каникулы. Проверила списки подарков, организованных школой для тех, кто остался в замке на Рождество, справляясь со своими эмоциями, пока не вернулась в гостиную, выпивая одиночество большими глотками, словно кто-то упрямо заливал его в горло. От него ничего не помогало, словно оно было ещё одной опухолью.       Гермиона пыталась отвлечься за чтением, вглядываясь усталым взглядом в косые строчки. Пыталась вычеркнуть себя из реальности так, словно она была лишней деталью. Но ничего не помогало. Она мысленно возвращалась к тому, как было раньше, осознавая, что сейчас была абсолютно одна, собственноручно назначив себе это наказание. Пожизненное заключение в одиночестве. Тюрьма, в которой она оказалась. И только он вытаскивал её из покрытых плесенью стен, просто находясь рядом.       Она уснула на диване, кутая себя в грустные сны вместо пухового одеяла. Ей снился дом. Не тёплые руки мамы, пряный запах горячего шоколада, который они всегда готовили на Рождество, или покрытое мелкими морщинами лицо отца. Не наполненная смехом и деланными перепалками братьев Нора, за пять лет ставшая ей такой родной. Не веснушчатые лица Уизли или зелёные глаза Гарри. А Драко Малфой.       Он стал её домом.       Наверное, именно это заставило её проснуться в слезах под настойчивый скрежет.

***

      Мерный стук в дверь вырвал Драко из сна, и он распахнул глаза, обнаружив себя сидящим в кресле. За бьющими тело волнением мыслями он и не заметил, как уснул. Малфой бросил взгляд на стол, покрытый смятой бумагой, и громко сглотнул. Он, блять, действительно сделал это?       Ещё один стук заставил его подняться и стремительно направиться к двери. Он снял с двери заклинание Недосягаемости, мысленно похвалив себя за наложенные перед сном чары. Мало ли кому захотелось бы пробраться в его комнату ночью, обнаружив все херовы тайные записки, от которых он не успел избавиться.       — Доброе утро, — Нарцисса стояла на пороге, как всегда мягко улыбаясь, и что-то в нём сжалось от её вида. Он вспомнил, куда ей предстояло отправиться, и волнение вновь захлестнуло его оглушительной волной.       — Доброе, — прохрипел Драко, чувствуя, как горло засаднило от долгого молчания.       — Не хотела тебя будить, прости, — мягко ответила она. — Отец уехал немного раньше. Мне нужно быть там через десять минут. Хотела попрощаться.       Малфой кивнул, выходя из комнаты и прикрывая за собой дверь.       — Я провожу тебя до камина, — сказал он, делая несколько шагов по коридору. Нарцисса обрывисто кивнула, заставляя себя улыбнуться. Они шли в абсолютном молчании, душа тишину обрывистыми шагами.       Спустя шестьдесят пять шагов (Драко считал, совсем как в детстве, тогда ему необходимо было семьдесят девять, чтобы пересечь это пространство) они добрались до камина.       Молчание стало почти осязаемым.       Волнение с силой сдавило горло, когда он посмотрел в небесно-голубые глаза, видя в них своё отражение. Интересно, были бы ли его глаза такого же светлого оттенка, если бы не отец, подкрасивший его радужку тёмной поволокой. Была бы Нарцисса счастливей, если бы выбрала другого мужчину? Он бы тогда не родился. И от этой мысли почему-то стало легче. Он хотел не рождаться. Совсем. Всё что угодно, лишь бы не смотреть на своё отражение в глазах матери, идущей почти на казнь. Он действительно выглядел таким жалким и слабым, как в этих небесных радужках?       — Мам, ты не…       Нарцисса мягко улыбнулась, проводя кончиками ледяных пальцев по его щеке.       — Со мной всё будет хорошо. Переживай за себя, ладно? За меня не нужно. Я надеюсь, что всё будет в порядке, но если кто-то вздумает напасть на дом, ты…       Она говорила с ним, как с мальчишкой. Наверное, это не было далеко от истины, учитывая тот факт, что он так и не научился распоряжаться своей жизнью. Не научился защищать. Подставлять плечо. Бороться за то, что дорого.       — Я постою за себя. Самое главное — ты. Надеюсь, ты взяла портключ на всякий случай.       — Он мне не понадобится. Я буду с отцом.       Да, блять. И это было самой главной проблемой.       Драко сжал зубы, никак не отвечая. Он ненавидел, что она относилась к Люциусу так, словно он был всем. Будто он был её стеной. Поддержкой. Спасательным кругом, а не удавкой на шее.       — Мне пора, — выдохнула она. — Береги себя и не зли отца.       Он кивнул, подавляя в себе ухмылку. Злость отца будет чистая, как приход, если он узнает о том, что Драко позвал Грейнджер. И самым главным было уберечь её. Он не боялся ярости отца. Больше нет. Люциус мог бы его придушить. Драко заебался настолько, что передал бы ему «спасибо» с того света.       — Ты себя тоже, — ответил Драко, мягко обнимая её на прощание.       Она зашла в камин и, бросив на него последний взгляд, растворилась воздухе предрассветной дымкой.       Настенные часы отмеряли секунды.       Раз. Два. Три.       Беспокойство за мать с примесью страха стало невыносимым.       Возможно, его решение пригласить Грейнджер было не настолько бессмысленным. Только она могла его отвлечь.

***

      Гермиона не знала, как долго сжимала в руках булавку, чувствуя, как под тёплыми пальцами согревалась сталь. Написанные им косые строчки, кажется, почти отпечатались на другой стороне век, так часто она проходилась по ним глазами.        В конверте портключ. Д.М. В конверте портключ. Д.М. В конверте портключ. Д.М.       Ещё немного — и она сможет продублировать эту запись, повторяя каждую завитушку его аристократичного почерка.       Она не знала, что делать. Сомнения грызли внутренности. Сердце бешено билось, грозясь вывалиться из грудной клетки и разбиться о каменный пол.       Написанной в записке информации было ничтожно мало, и вопросы крутились в голове волчком без остановки.       Доверяла ли она ему настолько, чтобы прыгнуть в неизвестность, зажмурившись? Было ли это ловушкой? Сможет ли простить себе, если не решится, оставшись в полном одиночестве?       Она металась по комнате, терзаемая этими вопросами, почти не чувствуя головной боли, мысленно занося ногу над пропастью.       Сможет ли разбиться человек, который разбивался тысячу раз? Было ли что-то, чем она дорожила? Что осталось от неё, кроме боли и одиночества?       Крепко сжимая в руках булавку, продавливая прерывающуюся линию жизни на правой ладони (на одном из занятий Трелони говорила, что это было признаком короткой жизни, на что Гермиона лишь хмыкнула), она решила, что, если понадобится, соберёт себя по частям, раня пальцы.       Даже если у шанса взглянуть ему в глаза была такая цена.       Она заплатит.

***

      Малфой чувствовал, как волнение захлёстывало волнами, не давая покоя, а решение написать ей казалось всё более идиотским с течением времени. Он метался по поместью, не находя себе места, и мечтал о маховике времени, способном вернуть его в те блядские пять утра, когда он решился на этот поступок.       В голове проносились разные причины её отсутствия. От нежелания его видеть и заблудившегося филина до картинки, в которой она лежала на полу без чувств, впитывая холод каменного пола. Несколько раз он порывался вернуться в Хогвартс, чтобы убедиться в том, что она в порядке, но останавливал себя в последний момент. Это было пиздецки глупо. С ней наверняка было всё в порядке.       Малфой даже пригубил дорогой виски отца, чтобы успокоить напряженные нервы. Но ничего не помогало. Мысли всё равно копошились в голове чёрными тараканами, прячась по углам, когда он пытался до них добраться и раздавить.       День тянулся. Виски жёг горло. Волнение за мать и Грейнджер было невыносимым. Что, если они обе не были в безопасности? Пробегающие перед глазами картинки насмехались над ним, не давая отвлечься, и в какой-то момент он был уверен, что если не убедится, что хотя бы с одной из них все в порядке, то съедет с катушек.       Как будто она просто не могла тебе отказать, придурок, и у того, что она не пришла, должна быть какая-то веская причина.       Будто если она не находится при смерти, то должна сорваться на твой первый зов.       Идиот.       Но даже эти мысленные диалоги с собой не помогали.       Наверное, он бы сам перенёсся в Хогвартс на пару минут, чтобы успокоить себя, если бы около четырёх часов вечера испуганный голос эльфа не рассёк пространство, заставляя его замереть.       — Хозяин, неизвестная юная мисс… Она…       Он не успел договорить, потому что Драко уже выбежал из гостиной, чувствуя, как сердце стёсывалось о рёбра.

***

      Гермиона перемещалась с помощью порт-ключа всего несколько раз, поэтому почти забыла это ощущение. Пространство выплюнуло её, и она упала на колени, чувствуя саднящую боль во всём теле. В ушах гудело, а зрачки отказывались фокусироваться несколько секунд, так, что страх на секунду сжал сердце в стальной кулак. Она постаралась оглядеться, сталкиваясь с каменными стенами. Куда она переместилась?       — Кто вы такая, мисс? — услышала она за свой спиной писклявый голос, резко оборачиваясь, ощутив острую боль в висках, сталкиваясь взглядом с домовым эльфом.       Домовой эльф…       Неужели она…       — Где я? — выдохнула Гермиона едва слышно, но тот резко растворился в воздухе, оставляя её в одиночестве.       Волнение смыло её волной, не давая мыслить здраво. Ей нужно осмотреться. Гермиона попыталась встать, цепляясь за каменную стену, чуть снова не падая на колени. Если тело так же будет её предавать, она никуда не дойдет.       Гермиона сделала несколько смазанных шагов, уже прекрасно зная, где находится, но сознание в попытке защититься от накатывающей истерики, выталкивало из головы понимание.       Он же не… Он не мог…       «Ты действительно такая идиотка?» — прошипел злорадный голос в голове, отголосок её прежней, которая скорее бы приняла на себе миллион Непростительных, чем доверилась Драко Малфою.       Взгляд столкнулся с висящим чуть поодаль портретом, заставляя замереть. Светлые волосы, надменный взгляд, чистая кровь. Как у него. Как и у десятка его предков. Она переместилась в место, в котором мечтала никогда не оказываться. Куда никогда не должна была попасть. Неужели это было ловушкой?       Она была такой глупой.       Как она могла так слепо ему доверять? Когда это стало нормой? Что будет с Гарри, если её поймает Волдеморт? Если это действительно было его изощрённой уловкой, что ей делать?       Вопросы жалили виски вместе с болью, заставляя сердце загнанно биться.       Она услышала за спиной россыпь шагов, замирая на месте.       — Грейнджер, — хриплый, немного смазанный от бега шёпот ударил в затылок. — Ты в порядке?       Гермиона не обернулась.       Мысль о его предательстве заставляла дрожать.       «Предательстве? Чтобы говорить о предательстве, вы должны быть близки. Вы настолько близки, Гермиона, или это иллюзия в твоей больной голове?» — едкий голос снова растёкся по черепу ядом. Слёзы почти стояли в её глазах.       — Грейнджер, — снова шёпот уже чуть ближе. — Всё хорошо?       Его ладонь мягко коснулась её плеча, вырисовывая большим пальцем круги в целях успокоить. Он делал так множество раз, когда паника сжимала горло.       Она зажмурилась.       — Эй, посмотри на меня, — выдохнул он, немного потянув на себя, заставляя повернуться к нему.       Гермиона вбивала взгляд в пол в страхе поднять глаза. Холод ледяных пальцев обжёг подбородок, заставляя вздрогнуть, когда он коснулся его, чуть приподнимая, провоцируя по телу вереницу мурашек. Тело всегда так реагировало на его прикосновения. Глупое. Как и она.       — Грейнджер, — повторил он с читающимся в голосе волнением, и Гермиона заставила себя поднять взгляд, сталкиваясь серыми радужками.       Время замерло на несколько секунд.       Что она там говорила? Что готова разбиться, только бы посмотреть в его глаза, прыгнув в завязанными глазами в неизвестность. Готова? Плати по счетам. Самое страшное, что, всматриваясь в чёрные, как нефть, зрачки, она думала о том, что оно, наверное, стоило того.       Боль сжимала череп стальным обручем, но не она была причиной скатившейся по щеке слезы, кипятком ошпарившей щёку, разбившись о его пальцы. Возможно, они станут менее холодными.        Она всё ещё дрожала.       — Почему ты..? — прошептал Малфой, не отрывая взгляда от её лица. На его лбу прорезалась морщинка, которая появлялась всегда, когда он о чем-то напряжённо думал. Она успела его изучить, и эта мысль сделала в тысячу раз больнее. — Неужели ли я, блять… — выдохнул он, поменявшись в лице, качая головой. — Я ведь не написал, куда ты переместишься?       Он сделал это не специально? Он ведь мог не подумать об этом, верно?       Малфой тяжело выдохнул, и она ощутила едкий запах алкоголя. Он снова выпил? Драко прибегал к алкоголю, когда очень переживал. С ним что-то произошло?       Его пальцы исчезли с подбородка, и она почувствовала в том месте пустоту. Словно его пальцы срослись с кожей, и их отсутствие стало невыносимым. Он с силой надавил руками на глазницы.       — Я конченый идиот, Грейнджер, — выдохнул он сдавленно, после убирая руки, так, что она снова могла разглядеть его бледное лицо. Он выглядел усталым. Его взгляд снова пронзил её насквозь. Честный. В нём плескалось море раскаяния. — Мы здесь одни. В поместье никого.       И стальной кулак наконец-то выпустил сердце, бешено ударившееся о стенки грудной клетки. Боль жалила, но стала терпимей. Она наконец-то выдохнула полной грудью.       — В какой-то момент я подумала, что это ловушка, — прошептала Гермиона, замечая, как он замер на секунду. Словно это честное признание ударило его хлыстом, оставляя на коже кровавый след.       Ему потребовалось несколько секунд, чтобы ответить.       Возможно, ей не нужно было этого говорить.       — Понимаю. И не виню тебя. Если бы ты не решилась воспользоваться портключом, я бы понял, — но она воспользовалась. И стояла сейчас перед ним. Потрёпанная и нелепая. И, несмотря на свои страхи, сделала бы это ещё тысячу раз. Насколько отвратительным было её положение? — Ты в порядке?       Гермиона резко кивнула, не сдержав приглушённый стон боли, получив в ответ обеспокоенный взгляд.        — Не выпила зелье?       Отвлечённая принятием нужного решения (как будто были варианты), она забыла об этом.       — Выпила.       — Лгунья.       Она грустно улыбнулась.       Что ж, по крайней мере, она больше не врала самой себе.

***

      — Меня уже тошнит от этого отвара, — простонала Гермиона, когда увидела в руках Драко очередную заполненную болотной жидкостью чашку.       Третью по счёту.       Когда они шли по коридору, ощущая искрящуюся между ними неловкость после первого диалога, ноги подвели её, и она бы рухнула на каменный пол, если бы он вовремя не подхватил её, препятствуя объятию с каменным полом. Именно это побудило его поднять на уши всех домовых эльфов, сваривших ей особенный отвар, безусловно помогающий, но отличающийся особенно отвратительным, горчащим на языке привкусом.       — Грейнджер, — предупреждающе протянул он. — Не спорь. Тебя тошнит не от отвара, а от головокружения. Он, наоборот, снимает тошноту.       Гермиона закатила глаза, принимая из его пальцев кружку (когда они успели поменяться местами?), случайно касаясь его пальцев своими. Когда это случилось в первый раз, после случая потери сознания, она боялась, что он свернёт ей за это шею. Сейчас сердце пропустило удар совсем от других эмоций.       — Спасибо, — почти прошептала она. — Но мне правда лучше.       — Сделай ещё хотя бы несколько глотков. Иначе обесценишь работу домовых эльфов. Разве ты не печёшься об их благополучии? Их труд нужно ценить, — ответил Малфой, падая в кресло напротив.       — Ты отвратителен, — деланно серьёзно фыркнула она, сделав глоток, чувствуя, как горечь обожгла горло.       — Знаю, — бросил он небрежно, но со сквозящей в голосе серьёзностью, и Гермиона снова пожалела о своих словах.       Она не имела это в виду.       Они молчали. Гермиона то и дело обводила взглядом шикарное убранство гостиной, убеждаясь, что всё выглядело ещё дороже и изысканней, чем она представляла у себя в голове, и то и дело возвращалась взглядом к двери, стараясь избавиться от подбрасываемой мозгом картинки входящего в комнату Люциуса.       Драко уже несколько раз сказал ей о том, что они одни в поместье, подчеркнув, что она в любой момент сможет вернуться в Хогвартс, и эти слова хоть немного, но притупили растекающуюся по телу тревогу.       Когда она посмотрела на дверь в третий раз, он не выдержал.       — Если кто-то проникнет в замок, мы узнаем об этом первыми. Миппи связана с поместьем магией и чувствует, когда кто-то прибывает в Мэнор. Поэтому она и нашла тебя раньше меня. Не переживай.       Он слишком хорошо чувствовал её настроение. Иногда это пугало.       — Я не переживаю.       Он беззлобно ухмыльнулся.       — Именно поэтому чашка почти подрагивает у тебя в руках.       Она бросила на него возмущённый взгляд, но ничего не ответила. Малфой не отрывал взгляда от её лица, будто пытаясь что-то для себя понять и прочитать её, как потрёпанную книгу с вырванными страницами. Ей было неловко под этим настойчивым взглядом, и Гермиона почти ненавидела румянец, наверняка появившийся на бледных щеках. Уже не в первый раз.       — Исходя из твоих покрасневших щек, тебе уже лучше, — прокомментировал он, заставляя её ещё больше зардеться. Она почти ненавидела его в этот момент. — Допивай. Я хочу кое-что тебе показать.       Интерес распространился по телу зудом, и она бросила на него удивлённый взгляд.       — Это сюрприз?       — Можно и так сказать.       — Поверишь, если я скажу, что боюсь? — выдохнула Гермиона, не отрывая от него взгляда.       Он улыбнулся. Тепло. Совершенно беззлобно. Покачал головой.       — Нет, Грейнджер. Не поверю. Ты гриффиндорка до мозга костей. Ты на девяносто девять процентов состоишь из любопытства.       Она подарила ему ответную улыбку, сдержав порыв показать ему язык. Так по-детски.       Она состояла на девяносто девять процентов из любопытства и на один из выпитой горчащей настойки.       Сейчас ей очень нравилась эта смесь.

***

      — Эффект будет сильнее, если ты закроешь глаза, — протянул Драко, когда они шли по длинному тёмному коридору.       Головная боль утихла, как океан затихает после шторма, и было приятно идти, не чувствуя сдавливающего виски спазма.       — У меня есть причины настолько тебе доверять? — хмыкнула она, стараясь сдержать улыбку.       Они остановились у огромной украшенной резьбой дракона двери, и сердце пропустило удар от масштаба и красоты. Она заворожённо смотрела на причудливые узоры, вздрогнув, когда тёплый выдох коснулся её затылка. Совсем, как она представляла тогда. В гостиной.       — Ты ведь уже мне доверяешь, Грейнджер. Если бы не доверяла, тебя бы здесь не было, — она чувствовала, как мурашки побежали от хриплого шёпота, но ничего не ответила. — Я буду крепко держать тебя за руку, — и в подтверждение своих слов он, проведя кончиками пальцев по руке, обхватил её ладонь.       — Это должно меня успокоить? — выдохнула она едва слышно. Ему не стоило знать, насколько она ему доверяла. Это почти пугало.       — В моих представлениях, должно было.       — Если я упаду и размозжу себе череп…       — Не упадёшь.       Почему-то Гермиона была уверена, что не упадёт. Не с ним.       — Ладно, — бросила она, деланно сдавшись, и почти представила в голове его ухмылку в ответ.       — Только не мухлюй.       — Вообще-то мухлюют слизеринцы, я… — начала она.       — Просто закрой глаза, Грейнджер. Это не так сложно, — оборвал он.       Она фыркнула, но повиновалась, погружая себя в темноту, чувствуя, как его пальцы обхватили ладонь сильнее, а другая рука приобняла плечо, не давая потерять равновесие. Гермиона похоронила в груди смазанный выдох.       Протяжный скрип двери резанул слух.       Он сделал несколько шагов, ведя её за собой, и она старалась подстроиться под его движения, чтобы не потерять равновесие. Сердце в груди колотилось (от интереса и предвкушения, или от его близости, она не могла сказать наверняка). Драко остановился, убирая руку с плеча, но всё ещё обхватывая её ладонь.       — Можешь открывать, — прошептал он.       Воздух забился в лёгких, когда она распахнула веки, сталкиваясь взглядом с, кажется, бесконечными рядами стеллажей, возвышающихся до самого потолка, переполненными пёстрыми перелётами. Она слышала слухи о библиотеке Малфоев, но даже с помощью фантазии не могла представить такие масштабы. Библиотека Хогвартса уступала ей в несколько раз, хотя даже там за все пять лет Гермиона не успела изучить все интересные ей секции. Наверное, здесь ей не хватило бы и всей жизни, даже будь она не такой короткой, чтобы пройтись взглядом по каждому переплёту. Это была одна из самых завораживающих вещей, что она видела. Так похоже на…       — Библиотека, конечно, уступает Александрийской, но я подумал, что… — начал он, и сердце на секунду остановилась, когда до неё дошёл смысл его слов. Он помнил. Драко сделал это для неё. Чтобы она успела. Чтобы увидела своими глазами что-то похожее на далёкую недосягаемую мечту.       Всхлип разрезал горло, и прежде, чем Гермиона успела проанализировать свой порыв в голове, она резко развернулась, крепко обняв, уткнувшись ему в грудь.       — Спасибо, — выдохнула она одними губами, оставляя на рубашке влажный след.       Слёзы текли по щекам, как уже, наверное, десяток раз с тех пор, когда их жизни сошлись, завязавшись в крепкий узел.       На этот раз в них было немного меньше горечи.

***

      Накопленное за день от собранных впечатлений тепло согревало. Гермиона давно не чувствовала себя так. Поленья потрескивали в камине, даря уют, и поместье больше не казалось ей таким холодным, как в самом начале. Наверное, это было не слишком разумным, но она больше не боялась прихода Люциуса.       После слов благодарности и слёз она металась между стеллажами, не зная, за что схватиться, когда Драко наблюдал за ней издалека. Практически абсолютное отсутствие боли дало ей возможность наконец-то окунуться в чтение, и она не заметила, как пролетело время. Лишь спустя три часа пребывания в библиотеке он настоял на том, что им нужно поесть, и смог выгнать её оттуда исключительно с помощью очередного упоминания эльфов, которые устали подогревать ужин, что, исходя из стоящих на столе блюд, было ложью. То, что лежало перед ней на тарелке, должно было подаваться холодным.       — Они не кусаются, Грейнджер, — не выдержал он. — Если ты не хочешь, не пробуй.       Это было одним из её незакрытых желаний: попробовать устрицы. И то, что он помнил о таких вещах, до сих пор заставляло сердце в груди сжиматься.       Гермиона упрямо покачала головой, чем вызвала у него усмешку. Он любил подчёркивать, что при рождении ей отсы́пали слишком много упрямства. Это было недалеко от истины. Но она хотела сделать это не столько из-за принципа доводить всё до конца, сколько из-за вложенных им усилий. Он действительно хотел сделать ей приятно. Помнил о желаниях. Она не могла отказаться.       — Нет, я хочу попробовать, — ответила Гермиона. — Просто не знаю, как к ним подступиться.       — Я покажу. Смотри, — он взял нож и аккуратно вставил его между створок раковины, вонзая лезвие постепенно. Раздался щелчок. Малфой провёл лезвием по кругу, удаляя лишнюю мышцу, после раскрыв створки до конца. — Вот и всё. Можно сбрызнуть лимоном для вкуса.       Гермиона смотрела на него, приподнимая бровь в удивлении. Это выглядело просто, но на практике…       Она обхватила нож руками, постаравшись вставить его между створок, но лезвие отлетело, грозя порезать пальцы.       Раздался тяжёлый вздох.       — В твоём случае это небезопасно, дай мне, — протянул он, вставая изо стола, протягивая руку.       — Я сама. Это часть процесса.       — Сегодня без упрямства. Для полного счастья нам не хватало хлещущей крови, — добавил Драко, осёкшись на последнем слове. Это было той темой, которую они не поднимали, и чтобы избежать неловкости, она сделала вид, что никто из них не подумал о том значении, которое они вкладывали в него раньше.       Она хотела повторить, что справится самостоятельно, но он уже мягко забрал из её рук нож, пуская разряд по телу от очередного прикосновения. Он взял в руки устрицу и ловко открыл её быстрым движением, после беря в свободную руку лимон, покрывая внутренние створки соком.       — Готово. Можешь пробовать, — протянул он, кладя открытую устрицу на стоящую перед ней тарелку.       Гермиона не отрывала глаз от содержимого, чувствуя на себе его внимательный взгляд. Наверняка его забавляло её скептичное выражение лица.       — Они вкусные?       Малфой усмехнулся.       — Когда их впервые попробовал Блейз, он сравнил их с соплями.       — Это должно меня вдохновить?       — Просто попробуй.       Гермиона тяжело вздохнула. Взяв в руки створку, она быстрым движением приложила её к губам и выпила содержимое, скривившись. Это было отвратительно.       Бархатный смех разнёсся по столовой, обдавая солнечное сплетение приятным теплом, пока она пыталась откашляться и не вернуть съеденное обратно.       — Я смотрю, ты не в восторге, — его голос подрагивал от хохота.       Гермиона быстро осушила стакан с водой.       — В любом случае, это лучше того отвара, которым ты пичкал меня полдня, — ответила она сиплым голосом.       — Охотно верю. Миппи, — позвал Малфой, и эльф материализовался в пространстве, как по щелчку пальцев. — Подай нормальный ужин. Мисс не будет это есть.       — Кто сказал, что не буду… — перебила она в желании возразить. Почему он решал за неё?       Малфой ухмыльнулся, качая головой.       — В этом дне хватит твоего упрямства. Ты бы видела своё лицо.       Она фыркнула.       — Между прочим, Забини оказался не прав. Это… — Драко приподнял бровь, подчёркивая этим, что ему было интересно, что она скажет. — Это ещё отвратительнее соплей.       Вслушиваясь в его заразительный смех, не имея возможности снять с губ улыбку, она думала о том, что готова сделать всё что угодно, лишь бы слышать его чаще.

***

      Вечер медленно гас, как обычно гасли в его длинных пальцах незатушенные сигареты, когда они сидели в гостиной в полной тишине. Он — в кресле, она — на диване напротив. Совсем как в башне старост.       Гермиона перелистывала выбранную в библиотеке книгу, вчитываясь в строчки, не думая, насколько странным было находиться тут. С ним. Будто не существовало войны. Её болезни. Боли. Страха. Будто больше не существовало ничего. И факт, что это скоро закончится, целился перочинным ножом между лопаток, подкрадываясь со спины. Ей почти удавалось его игнорировать.       Он впился лезвием, заставляя вздрогнуть, когда часы пробили десять. Гермиона вскинула взгляд на циферблат, чувствуя, как грудная клетка сжалась от скалящихся ей в лицо стрелок. Она почти почувствовала себя Золушкой.       — Тебе необязательно уходить, — сказал Драко едва слышно, проследив за её взглядом. Гермиона посмотрела на него, чувствуя, как нож вонзился сильнее, доходя до сердца. Почти разрезая его напополам.       — Я… — начала она, пытаясь подобрать слова.       — Ты можешь остаться, Грейнджер, — повторил он. — К тому же, я должен тебе ещё одно желание.       Удивление наверняка читалось на её лице крупными строчками.       — Что?       — Во всех маггловских сказках у героя всегда три желания. Осталось ещё одно.       — Ты читал маггловские сказки?       — Ты часто недооцениваешь мои знания, — протянул он с оттенком обиды в голосе.       Гермиона откинулась на мягкую спинку, изучая его немного усталым взглядом. Она никогда не могла представить подобный разговор между ними. Это было странным. И от этого удивительным.       — Знаешь, ты мало походишь на джина, — ответила, она, улыбнувшись, заставляя Малфоя ухмыльнуться.       — Что ж, я поработаю над образом, — протянул он, прожигая её зрачками. — Но не отходи от темы. Ещё одно желание, Грейнджер.       Всматриваясь в то, как свет свечей отражался в серых радужках, делая их тёплыми, она думала о том, что в данную секунду не смела желать чего-то ещё. Наверное, что-то похожее чувствует насекомое, попав в паутину, смиряясь со своим положением. Её жизнь была соткана из безнадёжности всех мастей.       — Увидеть океан, — почти прошептала она, специально выбрав мало реализуемое желание.       Он сделал для неё столько, сколько она не смела ожидать. Больше остальных вместе взятых. Какие-то желания должны оставаться таковыми до конца.       Тишина повисла между ними, связывая нитями.       Он не отрывал от неё глаз, будто думал над чем-то. Взвешивал «за» и «против».       — Хорошо. Ты останешься в поместье, а завтра мы отправимся к океану.       Она замерла, не веря своим ушам.       — Что?       — Слушаюсь и повинуюсь, Грейнджер. Такой ответ тебя устроит?       — Я…       — Это не обсуждается.       Сердце заново пропустило в груди удар.       Когда-нибудь оно заглохнет.

***

      Малфой лежал в своей комнате, так же, как и прошлой ночью, снова не имея возможности хоть на секунду прикрыть саднящие от недосыпа веки. Все события дня прокручивались в его голове, заставляя что-то внутри загнанно биться. Он не мог поверить, что это случилось на самом деле. Настолько сюрреалистичным всё казалось. Возможно, он не мог заснуть, потому что уже спал. Потому что каждая деталь была сном.       Драко не мог описать тех чувств, пробивших грудную клетку, когда он наткнулся на её лохматый затылок в одном из коридоров. Грейнджер была напугана. Он был готов врезать себе за то, что не написал, куда именно перенесёт её порт-ключ. Промелькнувшее в её голове подозрение, что он заманил её в ловушку, почему-то пиздецки ранило, вместе с её плохим самочувствием после перемещения. Она доверяла, и ему не хотелось разрушать это хрупкое чувство, будто если это случится, то вселенная осыпется пеплом, не оставляя ничего после себя.       Он до сих пор видел её слезы, когда она открыла глаза в библиотеке. То, как искренность и счастье лились из неё сплошным потоком. Малфой не помнил, когда видел её настолько счастливой в последний раз. Наверное, до болезни, в кругу Поттера и Уизли. Когда-то давно, когда её счастье и спокойствие не имели никакого значения. Сейчас было странно об этом думать.       Она была такой упрямой. Несуразной. Любознательной. Новые качества собирались в длинный список. Он записывал каждое косым почерком в своей голове и ему было мало. Он хотел знать всё. Вычленить каждую мелочь, складывая в копилку памяти, оставив на потом. Потому что это отвлекало. Давало смысл. Помогало жить. И это пугало. Потому что представить себя без этого было страшно. Будто потерять важную часть себя, после напарывась в груди на сквозящую пустоту. Он не хотел её терять, и не мог оттолкнуть. Попал во впившийся острыми зубчиками капкан, из которого нельзя было выбраться без оторванного от тела кровоточащего мяса.       Он думал, что её присутствие уменьшит количество посвящённых ей мыслей, но это не сработало. Малфой лежал, думая, что она находится в одной из комнат для гостей, и силой мысли приковывал себя к кровати, чтобы не вскочить и не рвануть к ней. Это изматывало. Возможно, ей было неприятно ночевать в поместье. Возможно, она мысленно опасалась прихода Люциуса. Вдруг её мучила боль или очередной кошмар.       Мысли крутились в голове, жаля сознание, и он не знал, куда от них спрятаться, пока осторожный стук в дверь не вырвал его из потока сознания, заставляя моментально вскочить с кровати.

***

      Сердце билось в груди, словно колокол, когда она шла по тёмному коридору, чувствуя на себе измазанные в предубеждении и осуждении взгляды портретов. Холод впивался в тело мурашками. Гермиона не знала, зачем решилась на это, чувствуя распространяющуюся по телу дрожь. Что она ему скажет?       Она лежала в кровати, пялясь в потолок, безрезультатно пытаясь вытравить из головы мысли, возвращающиеся к нему, как паломники к святыне. Она чувствовала это раньше, но то, что разрывало её сознание в эту ночь, было невыносимым. До боли честным. Почти фатальным. Как брошенный в голову пулей диагноз в ту августовскую ночь. Желание увидеть его жалило солнечное сплетение. Так, что она не успела заметить, как выскочила в коридор, всё больше осуждая себя за это решение.       Прежде чем отвести её в отведённую ей комнату, он показал, где находится его спальня, сказав, что она может обратиться к нему, если что-то случится. Гермиона практически ненавидела его за это, как и собственную память, подсказывающую правильный путь. Если бы она не знала, у неё не было бы соблазна выйти из комнаты. Сейчас же ноги вели сами, словно кто-то настойчиво тянул её за оплетавшие сердце цепи, не оставляя выбора.       Дверь его комнаты маячила спасательным маяком в конце коридора, когда она завернула за угол, и это было последним шансом остановиться.       Ноги продолжали идти. Рука потянулась сама. Лёгкие сжались, отказываясь перерабатывать кислород.       Гермиона замерла, когда сжатые в кулак пальцы постучали в дверь.       Что она только что сделала?       «Беги, беги», — кричал разум, но она продолжала стоять, словно прикованная к полу, оставленная кем-то в коридоре статуэтка. Так глупо.       Что она ему скажет?       Что ей страшно? Больно? Что ей приснился кошмар? Что она почти сошла с ума от всех этих пробивающих пулями голову мыслей?       Дверь открылась почти мгновенно, и её распахнутые глаза напоролись на него в одну секунду, словно он ждал её прихода. Обеспокоенный взгляд прошёлся по её бледному лицу. Такой знакомый. Почти родной.       Она стояла, не отрывая от него взгляда, не проронив ни слова. Они весили тонну и застревали в горле. Даже усталым, с синеющими под глазами синяками, он был до боли красивым. Словно кто-то сверху насмехался над ней. Разве у них были шансы?       Сейчас, стоя в коридоре Мэнора, Гермиона наконец-то поняла, что дорога к нему началась с бессознательного. Что он всегда был конечным пунктом её назначения. Просто всему этому аду нужно было случиться, чтобы она подошла именно к этой двери. Это был последний мазок в картине. Финальные титры в конце фильма. Это всегда был он. Всю свою жизнь, каждую секунду она шла к нему.       Обнимающая за плечи тишина вынудила его наконец-то что-то сказать. Он по-своему интерпретировал её молчание.       — Всё в порядке? — спросил Драко с тенью беспокойства в голосе, делая шаг навстречу. Правая ладонь мягко опустилась на её плечо. — Снова головные боли?       Гермиона покачала головой, чувствуя отголоски спазма. Они были лишь тенью. Главная боль пронзала сердце, когда он смотрел на неё вот так, заставляя чёртовы цепи сжиматься сильнее. Стоя под этим обеспокоенным взглядом, как под обстрелом, она подумала, что они были толщиной больше, чем глубина Тихого океана. Чем расстояние от Лондона до Рио-де-Жанейро. Иначе нельзя объяснить эту пронзающую грудную клетку боль, почти заставляющую дрожать.       — Я… — прошептала она, всё ещё чувствуя на плече мягкое касание. Его пальцы как всегда ледяные. Ей так всегда хотелось их согреть. — Я…       — Просто скажи, что случилось, — выдохнул он, наклоняясь ближе. Она чувствовала его теплое дыхание на лице.       Случился ты.       Секунда.       И она потянулась к нему, вставая на цыпочки, сталкиваясь своими губами с его.       Это было похоже на взрыв. Оглушительный. Навсегда лишающий слуха.       Он замер, как выбитая из мрамора статуя, не отталкивая, но и не прижимая к себе. Словно время остановилось, препарируя её на части. Вот-вот и от неё ничего не останется. Слёзы прокладывали по щекам знакомые дорожки, стекая к их губам (сколько их в ней?). Цепи в груди натянулись.       Гермиона отодвинулась от его лица, дрожа всем телом.       Она не знала, сколько стояла перед ним вот так. Сердце падало и разбивалось у его ног. Падало и разбивалось. Падало и разбивалось. С каждым глухим ударом.       Он молчал, пока она тонула в его расширенных зрачках. Его грудная клетка расширялась с каждым глубоким выдохом. Он злился?       — Я… — выдохнула Гермиона, хороня в груди рваный всхлип. Она всё разрушила. — Я… Прости меня.       Гермиона развернулась, смахивая тыльной стороной руки кипящие в глазах слёзы. Она чувствовала на себе его взгляд. Голова закружилась. Бежать. Ей нужно бежать.       Шаги за спиной были похожи на раскаты грома. Этот звук сжимал грудную клетку, ломая рёбра.       — Грейнджер, ты такая глупая, — услышала за собой хриплый шёпот ты. Ледяные пальцы обняли запястья, заставляя покрыться мурашками. — Стой.       Он мягко развернул её к себе, как сегодня, когда она впервые блуждала в одном из бесконечных коридоров Мэнора. Его взгляд обжигал. Он потянулся к её лицу, стирая кончиками пальцев слезинки, и это заставило её заплакать ещё сильнее. Кого она оплакивала? Себя? Их? Несуществующее будущее? Гермиона не знала.       — Тшшш, — прошептал Малфой, целуя её в висок. Это чувствовалось, как обжигающее кожу клеймо. Он провёл пальцами по лицу от лба до подбородка. Обхватил ладонями шею, после зарываясь в густые волосы. Оставил поцелуи на щеке, переносице, подбородке, наконец, снова касаясь её влажных от слёз губ. Мягко. Будто она была хрустальной. Всё в ней замерло. Она падала. Умирала, дрожа всем телом.       Он целовал её на протяжении секунд, или минут, или часов, осторожно сжимая беззащитно выпирающий затылок. Ей казалось, что их тяжёлое дыхание отдавалось эхом по всей планете. Уже согретые её горячими щеками ладони передвинулись ей на рёбра, крепко их сжав, заставляя её застонать, а его резко отстраниться, словно кто-то дёрнул за удавку на шее, принуждая остановиться.       — Прости, — выдохнул он тяжело. Она ещё никогда не слышала в его голосе такой хрипоты. — Я не хотел… Нам … — его дыхание отдавалось в ней камнепадом. — Нам нужно остановиться…       Нет.       Гермиона отчаянно покачала головой, игнорируя боль в висках, крючками пальцев вцепившись в его футболку, словно если он опустит её, то она разобьётся.       — Я не хочу… Драко, я… — шептала она. — Я не хочу останавливаться.       Он смотрел на неё на протяжении нескольких секунд, принимая решение, пока её сердце вновь разбивалось о пол тысячу раз. Они вновь стояли на крошеве осколков. Ей нужно было что-то сделать. Она не могла его отпустить. Не после того, как решилась на этот шаг.       — Ты нужен мне, — выдохнула Гермиона, вглядываясь в его покрасневшее лицо. Это было запрещённым оружием. Он посмотрел так, словно она нанесла ему ножевое.       Три. Два. Один.       — Только скажи мне, когда… — он не успел договорить, потому что она снова впилась в него губами. Его пальцы на автомате запутались в её волосах, притягивая к себе, словно он был железом, а она магнитом. Словно её цепи добрались до него, сплетая их рёбра вместе. Это смазанное движение было белым флагом. Он окончательно сдался.       Она не помнила, как они оказались в его комнате, только слабый удар плечом о, кажется, дверной косяк. Простыни обжигали холодом, пока не нагрелись их телами и горячим дыханием. Он был таким красивым. Когда она нашла в себе смелость наконец-то стянуть с него футболку, и провела кончиками пальцев по тяжело вздымающейся груди, заставляя его дрожать, обнаружила, что он был тёплым. Всё время. Все года их знакомства. У неё просто не было возможности дотянуться до него пальцами. Снять всю напускную шелуху. И ей хотелось плакать от количества потерянного времени и от того, что она могла умереть, так и не узнав его настоящего. Продолжать видеть в нём ледяную глыбу, как остальные. В нём не было ничего холодного. Только руки. Она убедилась в этом ещё раз, коснувшись губами его груди в месте, где находилось сердце. Оно разговаривало с ней, шепча что-то настойчивым звуком.       Когда он навис над ней, целуя шею, ключицы, опускаясь к груди, она замерла, пожалев, что не наложила улучшающие чары. Она вспомнила своё отражение в зеркале. Острые, совсем не женственные черты. Бледную, покрытую синеющей картой вен кожу. Она никогда не отличалась формами. Гермиона вспомнила женственную красоту Пэнси, невольно прикрыв грудь руками, не давая ему снять бретельку майки. Драко смотрел на неё внимательным взглядом, когда она боялась заглянуть ему в глаза, горя от неловкости.       — Я уже говорил, что ты глупая? — прошептал он, наклоняясь ближе.       Кажется, тысячу раз.       Он обхватил пальцами подбородок, заставляя на себя посмотреть.       — Ты красивая, — хрипло бросил он, вовлекая её в поцелуй. — Ты охуительно красивая, Грейнджер, — шептал в её губы. — Я буду повторять это, пока ты не поверишь.       И он делал это. Каждым касанием, поцелуем, рваным выдохом, заставляя её умирать от переизбытка эмоций. Она никогда не чувствовала чего-то подобного с Роном. Всё, что было раньше, казалось какой-то детской бутафорией. Подделкой. Гермиона почти жалела, что сделала это с Роном в первый раз. И это признание жгло горло, когда она выдохнула этот ответ на его невысказанный вопрос.       — Я… Между мной и Роном что-то было один раз… Драко, я бы… — она не смогла договорить, потому что он опустился губами к груди, своровав хриплый выдох. Он ничего не сказал. Продолжал оставлять поцелуи, спускаясь ладонью ниже, потянул шорты вниз, касаясь её там. Провёл пальцами, заставляя шумно выдохнуть. Задохнуться.       Было ли важно, кто был первым, если он останется последним? Навсегда. Впитается в каждую пору. Залезет под кожу. Вытеснит собой всё.       — Останови меня, — прохрипел он куда-то в шею. — Останови, — с кричащим отчаянием. Прекрасно зная, что это было последним шагом. Точкой невозврата. После этого их обоих не станет. Они умрут. Прохрипел, почти обвиняя.       «Зачем ты сделала это со мной?».       Вина жгла горло, но она так хотела что-то почувствовать. Левая ладонь касалась её щеки, и она наклонилась, чтобы поцеловать его чернеющую метку. Вжалась в него сильнее, проводя пальцами по платиновому затылку, зажмурившись, не давая выбора. Ни себе. Ни ему. Доказывая этим свою жестокость.       Прости.       Прости меня, Драко.       Губы оставили отпечаток на его шее, и Гермиона почувствовала его загнанный пульс. Ей хотелось оставить доказательство того, что она касалась его, отпечататься на каждом свободном участке кожи. Заклеймить его так же, как и он её. Чтобы помнил всю жизнь. Чтобы даже когда её не станет, эти прикосновения жили в нём.       Руки потянулись к резинке штанов, заставляя его шумно застонать. Он хотел её. Такую. Поломанную. Бракованную. И это спровоцировало ещё бо́льшую дрожь в теле. Она чувствовала себя осенним пожухлым листом, что вот-вот оторвётся и унесётся вместе с ветром.       Драко опускался ниже, оставляя поцелуи на горящей коже, заставляя её выгибаться навстречу его губам. Необходимым сейчас, как воздух, который поступал в лёгкие рваными вздохами. Может быть, кто-то свыше сжалится над ними, они задохнутся и всё закончится. Вместе. Когда он поцеловал внутреннюю часть бедра, Гермиона не сдержала всхлипа, почувствовав, как его щетина уколола чувствительное место, вызвав мурашки и ещё большее желание.       Ей хотелось почувствовать его всего. Срастись в единое целое, слиться и никогда больше не отпускать.       — Драко, — его имя прозвучало просьбой или скорее мольбой, на которую он ответил хриплым стоном, резко поднимаясь и снова втягивая её в глубокий поцелуй.       Гермиона сама двинула бёдрами навстречу, не в силах больше ждать. И он понял. Первый толчок отозвался в теле болезненным спазмом, но она даже не поморщилась. Её жизнь на девяносто девять процентов состояла из боли. Она привыкла. Драко опирался на предплечья, его руки обрамляли её лицо, как рама обрамляет картину. Большие пальцы мягко обхватывали скулы. Он смотрел на неё, не отводя взгляда, как на самую ценную в мире вещь.       — Больно?       Ужасно. Она умирала от боли в эту секунду. Но это было другая боль.       Она покачала головой. Он прислонился лбом к её, зарываясь в волосы руками, и начал медленно двигаться, постепенно углубляя толчки.       Это было похоже на начало чего-то прекрасного. Но каждый из них помнил про скорый конец. Она дрожала от разрывающих клетку эмоций.       Темп нарастал. Его поцелуи становились отчаянней вместе с толчками. Он терял контроль, прижимая её к себе со всей силой, будто боясь, что она исчезнет. Гермиона терпела, чувствуя, как боль крупными мазками смешивалась с удовольствием, вырисовывая картину её жизни. Она снова плакала.       Он что-то шептал. Мозг отказывался перерабатывать жалящие строчки, но некоторые из них проникали внутрь, прожигая дыру в центре груди.       Смесь из обещаний и просьб.       «Я спасу тебя».       «Не бросай меня».       «Останься».       «Нужна».       Каждое отзывалось жгучей болью в сердце и всё бо́льшим нарастающим внизу напряжением. Он был повсюду. Его дыхание, руки, губы. Она была его всем.       — Гермиона, — выдохнул отчаянно, опаляя висок дыханием. Он никогда не называл её по имени.       Каждое слово подталкивало к краю, пока она выгибалась, дрожа всем телом и сжимаясь вокруг него.       Ей показалось, что этого недостаточно; захотелось почувствовать его ещё ближе, вцепиться и не отпускать. Она чуть оттолкнула его, заставляя отстраниться. Успела заметить в его зрачках, сейчас почти полностью поглотивших радужку, растерянность, и рукой направила его ещё дальше, вынуждая сесть, чтобы тут же обхватить его бёдра ногами.       Теперь её лицо находилось чуть выше, и его язык заскользил по её шее, провоцируя табун мурашек. Она медленно опустилась до предела, почувствовав, как по его телу прошёл импульс дрожи, передавшийся и ей. И ещё раз. Снова и снова. Его пальцы скользили по спине почти невесомо — словно он выписывал какие-то слова. Что-то, ещё не сказанное вслух, но разлитое в воздухе жалящим, отдающим болью откровением. Если бы она постаралась сконцентрироваться на этих касаниях, смогла бы прочитать кожей «я твой». Это было отчаянной клятвой, но она так боялась этого обещания. Хотела, чтобы он жил дальше, но также оставался её. Полярные желания, не дающие ей покоя. Она хотела вытравить этот эгоизм из себя, но жалась к нему сильнее.       «Пообещай, пообещай, что я останусь в тебе незаживающей раной».        Волосы упали на лицо, и Драко собрал их, наматывая на свою ладонь, не отрывая от неё пронизывающего взгляда. Будто не хотел пропустить ни одной эмоции. Запомни меня. В один момент мир взорвался осколками этого момента — она знала, что после будет ходить по ним босиком.       Уже ходила. Танцевала на стёклах.       Гермиона жадно ловила воздух, пытаясь восстановить дыхание. Он крепко сжимал её бёдра, продолжая толкаться, пока она цеплялась за его плечи, чтобы обмякшее тело не выскользнуло из его объятий. Она всматривалась в его лицо. Без маски. Такое живое и открытое, пытаясь запомнить каждую деталь. В какой-то момент он замер, разбившись вместе с ней. Его глаза блестели. Он опёрся на руки, оттолкнувшись, чтобы крепко обнять и прижать её к себе, как ценный сосуд. Пальцы зарылись в волосы, мягко перебирая пряди. Боль сковывала виски, но была несущественной по сравнению с той, что ныла в груди.       Всё в нём, каждый выдох, движение, взгляд. Всё кричало «не уходи», заставляя гореть заживо.       Она не знала, сколько они так сидели, сплетаясь телами, словно если завяжутся в плотный узел, то никогда не расстанутся.       Время текло, вором отбирая у них секунды. Они физически чувствовали его ход, и молчали. Говорили сердцами.       Её шептало, что она принимает его вместе с каждой раной. Каждой девушкой, которую он когда-то любил или полюбит. Вместе с каждой ложью, что он когда-либо произносил или произнесёт. Вместе со страхом, грехами, сожалениями и потерями. Каждым напитком, что обжигал горло, и каждой выпускающей седой дым тлеющей сигаретой. Вместе со стыдом и загнанно бьющимся сердцем.       Шептало, что она никогда не видела, не знала никого прекрасней его.       Они были больно режущими друг друга осколками.       Но она бы никогда не отказалась от этой боли.